Путеводитель
Модель системной конкуренции приводит к своеобразному результату: она предсказывает, что человеческая цивилизация вернется из эпохи роста в Темные века, а экономический рост — к стагнации. Имеет ли этот результат практическое значение? Если да, то что может сказать нам модель? Как человечество вернется в Темные века? Как нам рассматривать эту возможную катастрофу и реагировать на нее?
Пока конкурентный отбор силен, каждая эпоха роста конкурентной модели будет заканчиваться Темным веком. Возможно, вы уже поняли принцип. Как взрывной рост начался в районе искры, коллапс, подобно оползню, начнет распространяться из одного района. Если один или два сильнейших региона внезапно перейдут от афинской системы к спартанской, последняя, скорее всего, распространится как чума. Например, распад СССР в 1991 г. показал, что риск резких перемен в великих державах объективно существует.
Оглядываясь на 10 смоделированных историй (см. рис. 11.4) и предполагая, что одна из них описывает мир, в котором мы живем, определим, где сейчас на карте находится наша цивилизация. С 1800 г. по настоящее время около половины населения мира проживало в городах — можно сказать, что наша цивилизация достигла Т50% (доля зоны роста 50%). На трех из десяти картинок, как только зона роста достигает 50%, немедленно наступает коллапс.
Если изменить набор настроек или параметров, результат будет немного другим. Например, в усовершенствованной модели 11-уровневой системы коллапс приходит относительно плавно. Следовательно, модель поможет нам только качественно оценить возможность. Конкретные цифры, приведенные выше, бессмысленны, эта модель не может точно предсказать, когда наступит коллапс.
Однако возможность, предсказанная моделью, заставила людей содрогнуться, поскольку второй Темный век едва не наступил только что, в ХХ в. Пол Кеннеди в книге «Взлеты и падения великих держав» (2020) оценил военную мощь стран перед Второй мировой войной:
• 1-е место — Германия;
• 2-е место — СССР;
• 3-е место — Япония;
• 4-е место — Великобритания;
• 5-е место — США.
Мировая война еще не началась, а три ведущие из этих пяти стран — Германия, СССР и Япония — уже сделали свой выбор. Выбирая между военным делом и благосостоянием людей, между мультипликатором и ростом, они выбрали военное дело и мультипликатор. Более того, Германия и Великобритания вступили в сговор в рамках Мюнхенского соглашения, СССР и Германия заключили договор о ненападении, а Германия и Япония вступили в сговор «оси».
Если бы эвакуация из Дюнкерка провалилась, на оккупированной немцами территории было бы открыто крупное нефтяное месторождение, СССР перед Второй мировой войной не успел бы вовремя провести индустриализацию, а Германия лидировала в создании атомной бомбы… Если бы державы «оси» выиграли Вторую мировую войну, жили бы мы в обществе, описанном в «Голодных играх» или «Рассказе служанки»?
Если история действительно выйдет на развилку, как историки через тысячу лет будут описывать нашу эпоху? В документальном фильме может быть и так:
Всего за полтора столетия индустриализация, начавшаяся в Великобритании, распространилась на Германию, Россию, Японию и США, и несколько крупных держав воспользовались этой тенденцией. Однако борьба за колонии, ненависть, оставшаяся после Версальского мирного договора, инфляция после Первой мировой войны, экономический коллапс после Великой депрессии и хронические болезни внутренней политики поставили Германию и Японию на путь милитаризма. В эпоху фашистского правления материальная жизнь опустилась до уровня доиндустриального общества.
Прошлое давно позади, и оно согласуется с конкурентной моделью. Если бы наша цивилизация действительно потерпела поражение во Второй мировой, то первая эпоха роста была бы короче, чем большинство моделируемых историй, и потомки, скорее всего, не рассматривали бы ее как эпоху роста, а только как вспышку цивилизации вроде Римской империи и династии Северная Сун.
Поэтому наша современная цивилизация чудом пережила страшную катастрофу. Будет ли она вновь играть с огнем в XXI в.? Сможем ли мы уйти невредимыми в следующий раз? Попадется ли человечество в мальтузианскую ловушку снова?
Чтобы напомнить людям о необходимости беречь ресурсы, экологи иногда стращают нас ужасающими предсказаниями о возвращении в мальтузианскую ловушку. Я и сам думаю, что люди могут туда вернуться, но по другой причине. Ловушка в глазах экологов заключается в том, что рост населения превышает возможности ресурсов и окружающей среды[130]. Это беспокойство вполне обоснованно. Однако, судя по истории последней сотни лет, уровень рождаемости в разных промышленно развитых странах в целом снизился, а скорость открытия человеком новых ресурсов благодаря научно-техническому прогрессу всегда опережала скорость потребления. Возврат к чисто мальтузианской ловушке кажется маловероятным.
Как уже отмечалось выше, полное название должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Человечество, возможно, и не вернется в чисто «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», но велика вероятность, что оно снова попадет в ловушку Лю Цысиня, где станет очевидно противоречие между выживанием и цивилизацией: крупнейшие державы окажутся в цепочке подозрений, системы — неполноценными, экономика сократится, наука и техника регрессируют, а культура придет в упадок. Причины и симптомы будут аналогичны таковым в доиндустриальную эпоху. Однажды человечество действительно попадет в «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», и наиболее вероятная причина будет заключаться в том, что оно сначала окажется в ловушке Лю Цысиня, что вызовет эффект домино. Поэтому я думаю, что страшнее экологического кризиса будет явление, когда из систем станут вымывать все хорошее и начнут выбирать все плохое.
Системная конкуренция никогда не заканчивается. Всякий раз, когда в конкурентном отборе появится противоречие между горизонтальным эффектом и эффектом роста, нам стоит опасаться зловещих предсказаний конкурентной модели. Я не придерживаюсь четкой позиции относительно того, что такое афинская и спартанская системы в истории, и могу назвать себя «агностиком» касаемо того, будет ли конкуренция происходить по принципу разделения на «хорошее» и «плохое». Я не могу сказать. Но есть закономерности, из которых стоит извлечь уроки.
Я провел 10000 симуляций с 100%-ным конкурентным отбором. В дополнение к Т25% и Т50% была специально зафиксирована новая временная точка T’25% — когда доля зон роста впервые вернулась к точке ниже 25% после того, как впервые превысила 50%. Можно рассматривать T’25% как окончание первой эпохи роста. Поскольку мировое устройство между Т25% и Т50% по-прежнему нестабильно, я взял (T’25%—T50%)[131] в качестве «продолжительности жизни» первой эпохи роста.
Параметры модели не могут точно воспроизводить реальность, поэтому конкретное значение этой продолжительности жизни не имеет смысла и стоит принимать только качественные результаты.
Я взял 10000 выборок продолжительности жизни первой эпохи роста и нарисовал диаграмму частотного распределения (рис. 15.1).
Рис. 15.1. Карта частотного распределения продолжительности эпохи роста
Продолжительность эпох роста приближается к геометрическому распределению. Начиная с момента, когда соотношение зон роста составит 50%, она может закончиться в любой момент, и вероятность такого события стабильна. Это похоже на непрерывное метание костей: если выпадет «6», вы проиграете, а вероятность проигрыша в каждом раунде равна 1/6.
Это сильно отличается от распределения продолжительности первого Темного века (Т25%), в форме колокола, что доказывает наличие у истории памяти. Однако продолжительность эпохи роста распределена геометрически и памяти не имеет. Если вам повезет избежать катастрофы, вы можете вернуться к своей первоначальной форме в следующие 10 лет. Если системная конкуренция действительно отвечает реальности, такое геометрическое распределение, несомненно, будет важным предупреждением для нашей цивилизации.
Я также провел 10 симуляций[132] для каждого процентного пункта при интенсивности конкуренции 50–200% и записал продолжительность жизни первой эпохи роста в истории каждой симуляции (Т′25%—T50%). Я обнаружил, что с усилением конкуренции продолжительность эпохи роста становится все короче (рис. 15.2).
Рис. 15.2. Чем интенсивнее конкуренция, тем короче эпоха роста
При усилении конкуренции зона роста будет расширяться быстрее, а вспышка современного экономического роста окажется более бурной. Не зря я однажды сказал, что конкуренция изменила свою роль в эпоху роста, превратившись из силы, убивающей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию. Но тонкость в том, что именно на этом этапе начинает пробуждаться третья роль конкуренции: в эпоху экономического роста конкуренция способствует развитию цивилизации, но способна ее разрушить. Это похоже на то, как если бы демон стал ангелом, но при этом внутри ангела вырастал новый демон.
Человечество все еще в эпохе роста, и чем острее конкуренция, тем он быстрее. Это создаст иллюзию, будто наша миссия — усердная работа над устранением того, что мы считаем «отсталыми» системами. Не говоря уже о том, можно ли считать отсталость, которую мы видим невооруженным глазом, действительно отсталой, а прогресс — настоящим прогрессом, и о том, сможет ли система прижиться после трансплантации, и уж тем более о долгосрочной ценности разнообразия системы для выживания человечества. Даже если это не станет проблемой, мы должны быть осторожны с «экспортными революциями» фундаментализма. Согласно рис. 15.2 во всем нужна мера, и слишком жесткая конкуренция разрушит эпоху роста.
Реальный мир на самом деле страшнее модели. Конкуренция в модели — пассивное выживание наиболее приспособленных, но реальная страна будет активно реагировать на нее. Это значительно усугубляет угрозу конкурентного отбора для цивилизации. Приоритет выживания — культурный инстинкт почти всех наций. На данный момент мы ставим цивилизацию выше краткосрочного выживания только потому, что она способствует долгосрочному выживанию в условиях не слишком жесткой конкуренции. Эпоха роста во всем мире с трудом поддерживается не потому, что люди одновременно обратились к неким «универсальным ценностям», а из-за эгоистичного выбора разных стран в условиях расслабленной геополитической обстановки и высоких темпов роста глобальной экономики. Если для того, чтобы ускорить распространение «цивилизации», намеренно раздувать пламя, искусственно усиливать конкуренцию и препятствовать обмену материалами и технологиями, это заставит всех отказаться от цивилизации, включая зачинщика.
Иногда мне страшно: если эта модель системной конкуренции будет исходить от какого-нибудь сверхпопулярного демагога, захочет ли он «нажиться» и бездумно оклеветать ненавистные страну и религию, которые вот-вот вернут человечество в погрязшую в пучине Темных веков Спарту? Станет ли он лгать и настаивать, что миссия «цивилизованного мира» в том, чтобы расчленить эту страну и религию, обезвредить «бомбу замедленного действия» и продолжить эпоху экономического роста?
В последние несколько лет, под влиянием негативных тенденций в китайско-американских отношениях, расисты в европейских и американских социальных науках часто делали Китай мишенью из-за поверхностного понимания системной конкуренции. Я понимаю девиантное восприятие Китая отдельными западными учеными после того, как их ослепила идеология; я также осознаю печаль посредственностей, которые дорвались до власти и кричат громче всех — даже без зрелой теоретической поддержки идея системной конкуренции глубоко укоренилась в умах этих людей. Но их агитация в пользу системной конкуренции застряла на уровне метафор, поэтому они одержимы разными формами «священной войны» — против других рас, религий, стран и систем. Однако ценность конкурентной модели в том, что она выходит за рамки привычных метафор и раскрывает диалектическую сторону закона конкурентного отбора: истинное и ложное, добро и зло постоянно меняются местами, наступление и отступление, движение и остановка не признаки чего бы то ни было. Мы обязательно столкнемся со злодеями, которые будут душить цивилизацию во имя цивилизации, и дураками, которые во имя выживания похоронят одновременно и себя, и цивилизацию. Если такие заявляют, что верят в теорию системной конкуренции, то они поклоняются идолу, а не истинному Богу.
Мир хаотичен и полон эффектов бабочки. Хотя я изучаю законы истории, я не фаталист. Как упоминалось в главе 1, историю невозможно предсказать, но предпосылка долгосрочного прогнозирования в том, что существуют очень стабильные и доминирующие большие законы, которые могут подавить малые законы и небольшие колебания. На этом основаны многие аргументы данной книги. Кроме того, все представления о будущем — научная фантастика. Возвращение Темных веков может быть обусловлено законами, но его триггеры не контролируются ими. И сколько бы возможностей я ни перечислял, боюсь, что какую-то упустил. Дискуссии в области научной фантастики имеют свою ценность, а поскольку изложенное в этой книге ранее основывалось на консервативном принципе «нельзя гадать, пока не существует устойчивых законов», я буду последовательно его придерживаться. Но что касается возвращения Темных веков, все же скажу: определяющей станет живучесть и хрупкость рыночной экономики. Независимо от того, что явится причиной второй Темной эпохи, глобальная тьма окажется результатом коллапса рынка. Если второй Темный век затянется, это точно будет связано с тем, что естественное восстановление рынка было заблокировано. Осознание хрупкости рыночной экономики имеет фундаментальное значение для понимания возвращения Темных веков.
Курс экономики создает у студентов впечатление, что рынок может стать дисфункциональным, но всегда будет устойчив. Он способен транспортировать ресурсы из мест изобилия в места дефицита, рынок умеет самовосстанавливаться, как эластичная губка, его можно ударить, ущипнуть, а как только отпустишь, он тут же вернется в исходное состояние; без вмешательства правительства рынки будут расти самопроизвольно, а некогда голые, бесплодные земли утонут в изобилии…
Однако, как только фокус внимания смещается на крах процветающих древних обществ, рынок производит впечатление закаленного стекла. Оно действительно очень прочное, но стоит появиться одной трещине, как оно разобьется на тысячи осколков размером с ноготь. Не напоминает ли экономики средневековых феодалов после падения Западной Римской империи?
На самом деле не так много экономистов верят, что рынок всемогущ, но их размышления о рынке в основном сосредоточены на измерении «эффективность — неудача», связанном с несоответствием ресурсов, которое вызвано монополией, информационной асимметрией и внешними факторами, а измерение «прочность — хрупкость» обсуждается редко. Если рынок станет дисфункциональным, вы можете оценить потери в миллиарды или десятки миллиардов. Хрупкий же рынок склонен провоцировать всеобщий крах, и даже цивилизация в опасности. Это выходит за рамки жизненного опыта большинства экономистов.
Так все же прочный рынок или хрупкий? При каких обстоятельствах? Почему он становится таким?
Теория этнического конкурентного отбора утверждает, что рынок хрупок, поскольку процветание ведет к вторжению. Однако оно может также умножить силу, а та — сокрушить зарубежные страны, сдерживая вторжение и защищая рынки. Поэтому теория системного конкурентного отбора добавляет, что для превращения процветания в силу требуется время, а потенциала роста рыночной экономики недостаточно для полной реализации. Тут есть доля правды, но я сам еще не до конца в этом убежден. Древний Рим уже был крайне могущественным, почему ему не удалось избежать коллапса? Уровень социального развития аграрной цивилизации часто резко снижается после войн или эпидемий, иногда на восстановление требуются сотни или тысячи лет. Это великое крушение вряд ли можно объяснить негативным воздействием вторжения чужеземцев. Для ассимиляции земледельческой цивилизации кочевым правителям достаточно нескольких десятилетий, но горькие плоды краха цивилизации могут сохраняться веками. Мы должны искать ответы в хрупкости самой рыночной экономики.
Рынок — сложная система, которая организует множество разрозненных индивидов, так же как человеческое тело — множество клеток. Оно может делать то, на что не способны одноклеточные организмы, а рынок — достигать целей, которые не по плечу индивидам. Эффективность обеспечивается за счет разделения труда и совместной работы: каждая клетка обладает полным набором генетической информации, но выражает лишь малую ее часть и хорошо выполняет свою работу в соответствии с этой частью инструкций. Например, клетки кожи сопротивляются внешним врагам, а нервные передают информацию.
«В таком случае, — скажет кто-то, — все не так просто. По сравнению с группой дискретных одиночных клеток и изолированными натуральными хозяйствами система, безусловно, более хрупка: как только человеческое тело умирает, клетки не могут выживать так, как одноклеточные организмы. Их “навыки” слишком специализированы. В рамках разделения труда индивиды отказываются от своей независимости. Как только общество выйдет из строя, современные люди лишатся водопровода, электричества и интернета, и их выживаемость будет не так высока, как у первобытных охотников».
Однако специфика навыков — хрупкость индивида в системе, а не самой системы. Если она достаточно прочна и общество не выйдет из строя, какой смысл нам беспокоиться об индивиде?
Если порезать человеческое тело, кожа восстановится сама. При заражении бактериями или вирусами начнет работать иммунная система. Если в каком-то районе неурожай, продовольствие будет поступать в зону бедствия по рыночной сети. Если компанией плохо управлять, ее рыночное пространство захватят конкуренты. Все это проявления устойчивости системы. При ее «подключении» различные компоненты иногда заменяют, а иногда дополняют друг друга, и устойчивость к риску значительно повышается: 1 + 1 > 2.
Как же возникает уязвимость системы?
Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на другую сторону системы, которая постоянно «централизована» при создании «связей». Когда я был ребенком (в начале 1990-х), еще пользовались угольными печами, а когда приходило время готовить, в каждом доме жгли угольные брикеты, которые давали много дыма и копоти. Позже были установлены газовые плиты, и компания поставляла газ по трубопроводам в тысячи домов. Это и есть процесс централизации. За счет нее эффективность системы можно значительно повысить, сосредоточив первоначально разрозненные звенья производства и потребления и разместив в центральном узле лучших менеджеров, инженеров и технических работников.
Рост системы переплетается с этими двумя процессами — «соединением» и «централизацией». После подключения отдельные лица естественным путем организуют крупномасштабное производство и потребление, инвестируют в более крупные неликвидные активы, достигают более низких предельных издержек и обслуживают более широкий рынок. Пространство для модернизации технологий центрального узла намного больше, чем у отдельных людей. Затраты на повышение эффективности работы сотен тысяч угольных печей очень высоки, а в газовой компании модернизировать оборудование легко. То же касается повышения эффективности: ценность централизации намного превосходит ценность самого подключения. Можно утверждать, что технологический прогресс в основном отражается в процессе централизации в рамках крупномасштабного рынка.
Однако централизация также сопряжена с рисками. Если дома сломана угольная печь, то максимум последствий — поход семьи в ресторан. Но если сломается установка в газовой компании, пострадают сотни тысяч жителей. Она подобна центральному органу человеческого тела. Многоклеточные организмы изначально развили органы для максимального функционирования, но сердце у них одно. Если повреждена кожа, она может зажить сама; если остановится сердце, человек умрет и все клетки будут уничтожены.
Если мы видим только связи, а не централизацию, то, конечно, считаем, что устойчивость рынка не подлежит сомнению. Стоит только учесть процесс централизации, хрупкость рынка станет очевидной.
Если бы не централизация, кто бы осуществлял подключение? Как можно назвать систему сложной без подключений? Поэтому уязвимость, вызванная централизацией, — распространенная проблема практически всех систем. Хотя СССР не был страной с рыночной экономикой, его плановая система также имела высокоцентрализованные «сердце, печень, селезенку и желудок». Разработчики шоковой терапии видели только «связанную» сторону системы, а не «централизованную», поэтому недооценили боль радикальных реформ.
Я привожу в пример газовую компанию для иллюстрации централизации, а не чтобы сказать, что авария на газовом заводе действительно вызовет большие проблемы для современной экономики. Современная экономическая система очень велика, и газовая компания лишь малая ее часть, которую можно легко заменить. Но есть централизация еще выше централизации. Платформы электронной торговли, такие как Taobao, коммунальные службы, например State Grid, и финансовые учреждения, такие как Промышленно-торговый банк Китая, повлияют на жизнедеятельность сотен миллионов людей, если с ними что-то случится.
В мире мало платформ, которые по любым стандартам превосходят Taobao. Однако вы, вероятно, скажете, что, даже если она внезапно исчезнет, это не ознаменует начало второго Темного века человеческой цивилизации.
На самом деле настоящий смертельный удар по рыночной экономике — это не крах определенного центра. Если он сломан, его можно починить, а если нет, то построить заново. В современных новостях несчастные случаи, которые произошли в ключевых узлах глобальной цепочки поставок, поначалу, казалось, демонстрировали «хрупкость глобализации», но год или два спустя, с появлением альтернативных решений и предприятий, в итоге это отражало устойчивость рынка.
Для рыночной экономики фатальной будет фрагментация рынка. Она происходит спереди, а центр коллапсирует сзади, и его трудно исправить.
Возьмем, например, видеоигры. «Ведьмак 3», выпущенная польской компанией CD Projekt RED, разошлась тиражом более 20 млн копий по всему миру. Учитывая стоимость производства игры в 81 млн долл. США, необходимую для достижения таких результатов продаж, эту игру можно назвать польским национальным достоянием[133]. Но если игру за такую же стоимость можно было продать только полякам (а по собственным данным компании, на долю Польши приходится лишь 5% мировых продаж, около 1 млн копий), то даже при такой же успешности, как у «Ведьмака 3», вернуть вложенные средства будет заведомо невозможно.
Если по какой-то причине в современном мире первоначальный глобальный финансовый рынок внезапно распадется на тысячи секторов с равным объемом, приостановив торговлю и обмены, регресс уровня жизни людей может быть не меньшим, чем при ядерной зиме.
Поблекнет как минимум киноискусство. Даже если в этих тысячах секторов возникнут тысячи мини-Голливудов, каждый из них будет иметь дело с рынком в сотни тысяч человек и сможет производить лишь несколько малобюджетных фильмов. И как технологии киносъемки не откатиться назад? В большинстве регионов, возможно, кинотеатры постепенно займут театральные постановки с участием реальных людей, а развлекательная жизнь вернется к эпохе Шекспира.
По состоянию на конец 2018 г. шесть из 10 крупнейших интернет-компаний мира находились в США и четыре — в Китае. Другие страны в списке остались без места не потому, что их промышленная политика неправильна или культура слишком консервативна: единственная важная причина заключается в небольшом размере рынка. Если он будет разделен, кто станет производить чипы? Где расположатся серверы? Даже в такой традиционной отрасли, как производство тепловой энергии, сколько из этих тысяч секторов смогут освоить все технологии? Если там будет организована фондовая биржа, боюсь, брокерам придется вернуться к практике лотков под деревьями.
Вот в чем на самом деле заключается уязвимость централизованной системы. Функционирование центра зависит от возможности подключения. Неважно, что будет центром (электричество, банк, интернет, кино или университеты); чем больше масштаб сети связи, тем выше прибыль от централизации и тем значительнее потенциал развития центра. Но как только сеть развалится и рынок сократится, центр будет вынужден перейти на уровень ниже. Знания и масштабы необходимы для технического прогресса; масштаб важнее знаний. Только при его наличии возникнет спрос на знания, а их можно производить и использовать. Однако, если масштаба недостаточно, производство знаний остановится.
Проблема усугубляется децентрализацией самого центра. На один центр приходится один промежуточный продукт, и работа зависит от его подключения к тысячам других центров. Как только связи будут разорваны, производство в них остановится задолго до того, как сократится рынок.
В этом также кроется причина того, почему так хрупки периоды процветания в истории. Военные возможности земледельческих народов, вероятно, не уступают военным возможностям кочевых. Однако степень централизации кочевников относительно невысока: даже если природные катаклизмы и техногенные катастрофы временно сократят численность людей вдвое, через два-три поколения популяция восстановится и экономика вернется в норму. Степень централизации земледельческой цивилизации относительно высока, а разделение общественного труда зависит от крупномасштабного сотрудничества групп с высокой плотностью населения. Как только численность населения уменьшится, промышленность придет в упадок; если война или эпидемия еще больше расколют режим, нарушат логистику и породят пиратов и бандитов, пусть даже популяция вернется к своей первоначальной плотности через одно или два поколения, трудно восстановить связи в торговой сети. Если масштабы экономики не достигнут прежнего уровня, некогда передовые технологии будут уничтожены и утеряны.
В модели системной конкуренции централизация также выступает механизмом, вызывающим противоречия между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Когда регион демонстрирует потенциал индустриализации, это начало процесса централизации в рамках государственного управления и рыночных связей. В начале процесса уже проявляется хрупкость, вызванная централизацией: государственные финансы опираются на торговлю на большие расстояния и межрегиональное сотрудничество (горизонтальные недостатки), но повышение эффективности централизации (преимущества роста) все еще на полпути. От начала централизации до становления индустриализации требуется время для накопления. Если его не случится, мы увидим только цветы, но не плоды этой централизации. Тогда, если не соблюдать осторожности, искра индустриализации будет погашена потоком конкурентного отбора.
Итак, война или эпидемия действительно могут разрушить торговую сеть аграрного общества и прервать процесс индустриализации. Но возможно ли это в современном обществе? В Первой мировой войне с 1914 по 1918 г. только солдат погибло около 10 млн. Сразу после этого, в 1918–1920 гг., разразилась пандемия гриппа, заболело 500 млн человек и умерло 50–100 млн. Во время Великой депрессии 1929 г. промышленное производство в США упало на 48%, безработица достигла 25%, а безработица в Германии — 44%. В 1939 г. началась Вторая мировая война, в ней погибло 60 млн человек, а Европа превратилась в выжженную землю. После войны мир раскололся на два лагеря, прекративших торговлю друг с другом.
Все эти трагедии, хотя они и произошли в одном столетии, — две крупнейшие войны в истории человечества, холодная война, эпидемия и самый серьезный экономический кризис — не помешали интеграции мирового рынка и прогрессу науки и техники. После Второй мировой войны Западная Европа и Япония прошли путь от разорения к процветанию, от заимствования американских денег для покупки американских товаров (план Маршалла) до завоевания американского рынка, на что ушло немногим более 10 лет. Рынок и цивилизация продемонстрировали удивительную устойчивость. Можем ли мы уверенно сказать, что торговую сеть современного общества нельзя разрушить?
Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала признать предпосылку жизнестойкости — существование «резервной копии» цивилизации. Хотя мировые войны привели к беспрецедентной катастрофе в экономике, после них у Великобритании, Франции, Германии и Японии все еще оставались правительства, а США были включены в систему международной торговли. После войны степень централизации многих отраслей в США не только не ослабла, но и благодаря мобилизации и расширению международного рынка превзошла довоенный период. Когда США включили Великобританию, Францию, Германию, Японию и другие страны в единую торговую систему, их централизация, которая рухнула из-за войны, была компенсирована, точно так же как сломанные ветви можно привить к другим растениям, чтобы они продолжали расти. Хотя высотные здания были стерты с лица земли, в этих странах все еще сохранялось управление в стиле Юя и эффективные правительства, и поскольку война расчистила путь к более справедливому экономическому пути, а затем привила их, как ветви, к крупномасштабному рынку США, страны всего за несколько лет смогли восстановиться и вновь процветать.
Рыночная экономика подобна живому организму с высокой способностью к самовосстановлению. Пока его центральные органы целы, как только у него появятся нужные материалы — квалифицированные кадры и социальные системы, — его «клетки» смогут быстро размножаться.
Независимо от того, насколько серьезен кризис, пока у цивилизации есть резервная копия, а степень ее централизации не уменьшилась, у нее как воспроизводимого способа социальной организации есть надежда быстро восстать из руин.
Однако резервное копирование — необходимое, но не достаточное условие быстрого восстановления цивилизации. После распада Западной Римской империи Восточная Римская империя продолжала существовать более тысячи лет, но резервная копия не сработала. Национальной мощи Восточного Рима было уже недостаточно для влияния на Западную Европу. А главное, политическая система Западной Европы претерпела фундаментальные изменения, и цивилизация больше не могла переваривать материалы из этих руин.
Систему феодального землевладения в Западной Европе можно рассматривать как адаптацию политической системы к слабоцентрализованному обществу. Феодализм и крепостничество — две стороны одной медали: одна — надстройка, другая — экономическая база. Мне довелось также изучать систему личной зависимости (в основном включающую три формы: рабство, ученичество и крепостное право; в Европе — серваж), поэтому я возьму серваж в качестве примера, чтобы проиллюстрировать эту адаптацию. Мы знаем, что в Древнем Риме были рабы, а в Средние века — сервы. Это системы личной зависимости, но условия их создания оказались прямо противоположными. Рабство стало продуктом высокоразвитого рынка, полной свободы договоров, мирного и упорядоченного общества и правительства, творящего зло в соответствии с законом. Если раб убегал или причинял вред хозяину, сам хозяин контролировать это не мог. Правительство, призванное защищать рабство, было необходимо, чтобы помочь поймать и наказать беглецов. Такова была система Древнего Рима и США до Гражданской войны. Система рынка, контрактов, верховенства закона и общественной безопасности поддерживала ценность содержания рабов, а затем возникла конкуренция между рабовладельцами и превратила высокую ценность в высокую цену. Высокая рыночная цена также породила первичный рынок рабов, привлекая много рабочей силы для участия в бизнесе работорговцев, мошенничестве, торговле людьми, не совершая ничего дурного и даже поощряя национальную армию к экспедициям в зарубежные регионы и грабежу населения. Армия шла впереди, а работорговцы наступали ей на пятки.
Серваж представлял собой прямую противоположность: он был продуктом крайнего сокращения рынка, исчезновения контрактов, органов власти и социального хаоса. В этом случае каждому приходилось полагаться на одного местного разбойника, чтобы выжить. И раб, и серв находились в невыгодных трудовых отношениях, но у раба хотя бы было место, куда он хотел уйти, только его не отпускали. Серву же было некуда идти, он не уходил, даже если ему разрешали. Следовательно, в рабовладельческом обществе существует «рынок талантов», а сами рабы имеют цену. А вот цена сервов была равна нулю или даже уходила в минус — разбойники и без того проявляли любезность, давая им еду, а когда требовалась работа, то и вовсе приходилось подносить встречный подарок. Конечно, в таких условиях не было торговцев сервами. (Здесь речь идет об «идеальном типе» концепций рабов и сервов, я не отрицаю существование исключений.) Хоть плотность населения и невелика, единственную ценность имела земля, а с ней шли люди (привязанные к ней). В серважном хозяйстве люди имеют ценность, но не цену, поэтому право на человека необязательно — сервы прикреплялись к земле, и, покупая одно, другое хозяин получал бесплатно. Сервы редко сбегали, разве что появлялся внешний рынок, который мог бы заманить их более высоким заработком. Если они сбегали, разбойник не мог рассчитывать на правительство и ему приходилось отправлять на поимку своих холуев.
Помимо влияния серважа, изменения в системе наследования земель в Западной Европе после падения Западной Римской империи ухудшили процесс восстановления цивилизации. Возьмем, например, майорат[134]. Раздача земли всем детям в семье наравне с движимым имуществом изначально была методом наследования, наиболее благоприятным для наследования генов; древние римляне так и поступали. Однако после распада Западного Рима общество погрузилось в хаос, и сильные стали пожирать слабых.
Безопасность недвижимости и защита жителей зависят от его размера. Разделение недвижимости равносильно ее уничтожению, ведь теперь ее части мог понемногу подтачивать и отбирать более сильный сосед (Адам Смит, «Богатство народов», т. 3, глава 2).
Сила конкурентного отбора привела к тому, что майорат и ограниченное наследование постепенно стали обычным явлением в Западной Европе. Однако исключительные права старшего сына, а также ограничение наследования и продажи серьезно затрудняли передачу и улучшение земель. У крепостных не было мотивации улучшать землю, потому что они не владели излишками.
Крупные землевладельцы с детства жили в роскоши и разврате, поэтому бережливость и трудолюбие, необходимые для управления собственностью, были им незнакомы. В связи с упадком промышленности и торговли крупные землевладельцы накапливали излишки и не могли обменивать их на товары, а использовали, только чтобы развести еще больше прихвостней или закатывать пиры для родичей и соседей. Ценность излишков была не так высока, как сервов на побегушках, поэтому крупные землевладельцы предпочитали брататься со знатью на банкетах, чем утруждать себя предоставлением сервам более надежных прав человека, прав собственности и прав на аренду в обмен на более высокую плату за аренду земли. До возвышения свободных городов европейская экономика стагнировала и год за годом тонула в ловушке Лю Цысиня.
Переход от рабства к серважу, от разделения наследства между сыновьями к наследованию старшим сыном сначала были скорее результатом упадка рынка и социальных беспорядков, чем их причиной, но со временем этот сдвиг разрушил надежду на быстрое восстановление рынка.
Чтобы выжить, крестьяне стекались к феодалам и становились сервами, а господа прикармливали прихвостней и правили на своей земле по своему усмотрению. Результатом стала фрагментация центральной власти. Хотя феодалы иногда выражали преданность дворянам более высокого уровня из соображений безопасности и даже называли кого-то королем, управление землей по-прежнему находилось в их руках. У короля не было института бюрократии, который мог бы обеспечивать циркуляцию приказов и докладов по вертикали, его власть была подобна карточному домику, способному рухнуть при малейшем дуновении ветерка.
В условиях феодального сепаратизма восстановить торговые сети было сложно. Из-за каждого дополнительного института, через который проходила торговля на дальние расстояния, возникали дополнительные издержки [Олсон, 1998]. Разделение труда было ограничено, а технологический уровень стагнировал, если не регрессировал. С экономической точки зрения в этой системе существовало множество состояний равновесия. Краткосрочные потрясения переводили систему из состояния равновесия высокого уровня в состояние равновесия низкого уровня. Последнее изначально было краткосрочным, но из-за деградации системы становилось долгосрочным и намертво запирало ее в себе.
Чтобы открыть торговые сети и повысить производительность в сельской местности, приходилось ждать, пока общество не вернется к стабильности, постепенно разовьются торговые города и начнет формироваться централизованная власть. Чтобы сэкономить деньги на покупку товаров, феодалы сокращали свору прихвостней и соглашались с требованиями сервов об арендных правах. Поддавшись соблазну рыночного заработка, сервы покидали свои земли. В сочетании с рядом событий, таких как «Черная смерть» и войны между аристократами, феодальное крепостничество начало распадаться, а реинтеграция европейских стран и маркетизация, сравнимая с римской, смогли начаться по-настоящему[135]. Только после пробуждения выяснилось, что прошла тысяча лет.
Во второй Темный век, если он наступит, мы, возможно, пройдем аналогичный процесс. Человечество, вероятно, не сможет избежать войны или эпидемии, но их недостаточно, чтобы погрузить цивилизацию в Темные века. Выбить почву из-под цивилизации может системная реакция человечества на социальные беспорядки. Она будет поддерживать порядок и спасать жизни в краткосрочной перспективе, но иметь долгосрочные негативные последствия, влияя на восстановление режима и исцеление рынка.
Представьте себе эпидемию (кто бы мог подумать, что, когда я писал это в ноябре 2019 г., чума, случающаяся раз в столетие, незаметно приближалась).
Люди найдут способы покинуть город и отправиться в районы, где вирус еще не распространился; чтобы остановить его, свернут таможенные операции и перекроют движение транспорта. Если вирус будет уничтожен в течение 3–5 лет или летальность мутирует до приемлемого уровня, это не станет слишком серьезной проблемой. Но что, если это состояние продлится 10 лет и более?
Сможет ли цивилизация к тому времени восстановиться? Есть ли в этом мире резервные области? Если да, сможет ли тамошняя цивилизация восстановить порядок в других областях? Боюсь, что нет. Она также будет лежать в руинах. После войны у Германии и Японии все еще были какие-никакие правительства, опиравшиеся на оккупационные силы союзных держав, и хотя общество погрузилось в хаос, но он не достигал такой степени, чтобы каждый выстраивал себе обнесенные стенами крепости.
Когда произойдет подобная трагедия, жизнь современного общества будет немногим лучше, чем в древние времена. Современность, которой мы упиваемся, — результат высокой централизации масштабной экономики и уверенности в том, что правительство объединит центростремительные силы общества. Когда разрушатся социальные сети, а функции правительства деградируют, современность потеряет свою основу. Плотность населения, созданная централизацией, усилит социальные беспорядки.
В таком контексте поиск порядка, скорее всего, проявит себя как замена светской власти религиозной. Это палка о двух концах для устойчивости цивилизации. С одной стороны, религия поддерживает социальный порядок, придает смысл страданиям и дает надежду выжившим. Но с другой — в процессе перетасовки религиозного рынка часто побеждает фундаментализм [Iannaccone, 1994]. Эти сектанты и так пользовались крахом старого порядка и теперь, вероятно, будут критически относиться к технологиям и цивилизации, чтобы завоевать сердца людей в смутное время. Это учение явно не способствует восстановлению цивилизации.
Чтобы эффективнее контролировать верующих, эти фундаменталисты также склонны устанавливать жесткие рамки и побуждать верующих оставить светский мир, отвергнуть рынок и добровольно подчиниться «управлению в стиле Гуня» внутри секты. Это еще больше затрудняет восстановление рыночных сетей. Чтобы выделиться в ожесточенной религиозной конкуренции, у них есть мотивация изменить систему брака и деторождения, поощрять женщин рожать раньше и больше. По сравнению с фундаменталистами, атеисты и верующие в традиционные религии, которые разочаровались и боятся продолжать род во время чумы или войны, подобны лишенному корней перекати-полю, обречены на уничтожение обществом после катастрофы. В результате группа антицивилизационных, антирыночных религиозных сил с высокой рождаемостью и жестким контролем поднимется, чтобы взять власть в свои руки. Темный век цивилизации не за горами.
Приведенный выше текст был написан в ноябре 2019 г., до того как разразилась пандемия COVID-19. Через несколько месяцев я перечитал этот отрывок, и мне стало до боли грустно. Но вернется ли человечество в Темные века? Если новый коронавирус не мутирует, он точно не вызовет крах цивилизации. Я опасался вируса, который будет так же заразен, но гораздо более смертелен. Хотя я скорблю об утраченных жизнях, судя по реакции и достижениям стран по всему миру, особенно Китая, люди могут сдержать пандемию такого уровня и по крайней мере сохранить резерв цивилизации в отдельных странах. Борьба человечества с новым коронавирусом укрепила мою уверенность в выживании цивилизации.
Пожалуй, тут я закончу с фантазиями на тему Темных веков. Благородный муж не подобен вещи (у него есть и другие таланты). То же верно и для книг. Что касается будущего, я оставлю читателям простор для воображения. Как разрешать этнические, классовые и религиозные конфликты, как идти в ногу с потребностями управления в политической системе, как делиться плодами глобализации, как продолжить эпоху цивилизационного роста, как избавиться от ловушки поскорее после возвращения Темных веков, какую систему нужно построить в качестве «Терминуса»[136]?.. Вас ожидают бесчисленные вопросы.
• Модель системной конкуренции предсказывает, что человечество вернется в Темные века, вызванные ловушкой Лю Цысиня.
• В модели продолжительность эпох роста подчиняется геометрическому распределению. Темные века могут наступить в любой момент.
• Хрупкость рыночной экономики проистекает из централизации после присоединения систем и зависимости централизации от масштаба системы.
• Системная адаптация человечества к децентрализованному миру после катастрофы может стать главным препятствием, чтобы в будущем вовремя выйти из Темных веков.