Путеводитель
Механизм, в силу которого взрывной рост полезных продуктов и модель системной конкуренции вызывают переходы, сильно отличается от традиционного метода множественных равновесий. В этой главе мы проанализируем переходный режим конкурентной модели — смену ролей в отборе. В модели до промышленной революции причина медленного развития общества заключалась в том, что выживание и цивилизация конфликтовали друг с другом, конкуренция выступала за выживание и отказ от цивилизации. После промышленной революции скорость развития общества резко возросла, поскольку две цели — выживание и цивилизация — начали интегрироваться, а конкуренция стала продвигать цивилизацию. С точки зрения модели конкуренции причина, по которой люди попали в мальтузианскую ловушку, прежде всего в том, что они попадали в ловушку Лю Цысиня, где выживание и цивилизация противоречат друг другу.
От Темных веков до эпохи экономического роста закономерности, показанные в смоделированной истории, заставляют задуматься о том, произошла ли смена ролей в конкуренции до и после переходного периода. До перехода конкурентный отбор был силой, подавлявшей зоны роста; после он стал расширять эти зоны.
Если эта гипотеза верна, при моделировании мы должны наблюдать следующее: чем выше интенсивность конкурентного отбора, тем позже будет переход, но если он уже произошел, то чем выше конкурентный отбор, тем быстрее случится следующий. Верна ли эта гипотеза?
Я постепенно увеличил интенсивность конкуренции μ[111] с 1 до 200% (поскольку ее можно извлекать повторно, 200% означает, что каждый регион извлекается в среднем дважды за каждый период) и провел 10 симуляций для каждого процентного пункта, чтобы зафиксировать время, когда область роста впервые достигла 25% (точка перехода; рис. 12.1).
Рис. 12.1. Изменение времени, в течение которого зона роста впервые достигнет 25%, в зависимости от интенсивности конкуренции
Как видно из рисунка, когда интенсивность конкурентного отбора составляет менее 30%, эффект роста превосходит горизонтальный и моделируемый мир с самого начала вступает в эру роста. Однако, когда интенсивность конкуренции выше 30%, горизонтальный эффект в какой-то момент превзойдет эффект роста и наступят Темные века[112].
По мере увеличения интенсивности конкуренции переход продолжает откладываться. Очевидно, что перед ним конкурентный отбор в основном подавлял зоны роста[113], но степень задержки перехода не преувеличена. При μ > 100 зависимость между средним временем перехода и интенсивностью конкуренции может быть почти линейной, и в моей модели нет признаков полного исчезновения эпохи роста.
Какую роль конкуренция играет после перехода? В каждой симуляции я также рассчитал время, необходимое для увеличения коэффициента площади первого роста с 25 до 50%. В предыдущей главе я назвал этот период «временем, необходимым для созревания перехода», или «длительным переходным периодом».
Как показано на рис. 12.2, продолжительность переходного периода сначала сокращается по мере увеличения интенсивности конкурентного отбора, потом начинает удлиняться, когда та достигает примерно 10%, проходит свой пик, когда она достигает примерно 30%, а затем снова сокращается. Чем объясняется такое интересное изменение?
Рис. 12.2. Взаимосвязь между интенсивностью конкуренции и длительным переходным периодом
Сначала рассмотрим, как изменяется интенсивность конкурентного отбора после 30%, это самое важное. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет наступать переход.
Если интенсивность конкурентного отбора составляет 10–30%, почему переход замедляется по мере ее увеличения? В этот промежуток времени смоделированный мир вступил в эпоху роста, не пережив Темных веков (см. рис. 12.1). Расширение зоны роста похоже на то, как в игре «Убей суслика» животные выпрыгивают из-под земли, а зона застоя похожа на молоток для их побивания. Если бить недостаточно часто, количество сусликов будет расти. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет бить молоток, поэтому скорость расширения «зоны сусликов» замедлится.
Если интенсивность конкурентного отбора ниже 10%, почему переход ускоряется по мере ее роста? В этом диапазоне молоток бьет реже, но расширение «зоны сусликов» идет слишком медленно. В крайнем случае, когда интенсивность конкуренции равна 0, перехода можно ждать до конца времен. Поэтому переход будет ускоряться по мере роста интенсивности конкуренции.
Из совокупности данных (см. рис. 12.1 и рис. 12.2), пока интенсивность конкуренции достаточно велика, может иметь место феномен перехода, а роль конкуренции до и после него меняется, превращаясь из силы подавления зоны роста в силу ее расширения. Один и тот же фактор вследствие эндогенных изменений последовательно играет разные роли, и этим объясняются длительная стагнация и взрывной рост мировой экономики. Это новое понимание, привнесенное конкурентной моделью. Механизм также отличается от механизма множественного равновесия, который экономисты обычно используют для объяснения перехода, и представляет собой новую идею.
Если адаптация означает выживание, а рост характеризует цивилизацию, то существенное различие между двумя системами в модели заключается в выборе между выживанием и цивилизацией. Спарта выбрала выживание, а Афины — цивилизацию для долгосрочного выживания. Из-за изменения роли конкуренции человеческое общество накануне переходного периода в основном временно перешло от примата выживания к примату цивилизации. В этом заключается уникальный смысл выхода из мальтузианской ловушки в конкурентной модели.
Есть ли у нас доказательства гипотезы о смене роли конкуренции? Экономисты Никола Дженнайоли и Ханс-Йоахим Вот собрали данные о 374 сражениях в Европе с 1500 по 1800 г. [Gennaioli, Voth, 2015]. Они выяснили, что до 1650 г. финансовые ресурсы мало влияли на исход сражений. Для страны, имеющей больше финансовых ресурсов, вероятность победы в бою составляла менее 30% (оставшиеся 70% также включали ничью). Но после 1650 г. процент побед богатых стран увеличился примерно до 60% (табл. 12.1).
Таблица 12.1. Зависимость между результатами сражений и финансовыми ресурсами в Европе с 1500 по 1800 г.*
Точнее, до 1650 г., даже если финансовые ресурсы богатой страны были вдвое выше, чем у бедной, процент ее побед ничем не отличался от таковой при равных финансовых ресурсах — около 22% (вероятность ничьей на тот момент была очень высока). После 1650 г. удвоение финансовых ресурсов могло привести к победе в 60% случаев, что на 10% выше, чем коэффициент побед при равных финансовых ресурсах.
Профессора Дженнайоли и Вот обратили внимание на этот факт, поскольку он показывает, что около 1650 г. в европейской истории произошел важный поворотный момент. До 1650 г. богатство страны было подобно хвосту павлина, который мало способствовал победе в войне, но все хотели его распустить. Следовательно, механизм ликвидации войны не может отсеивать богатые страны. Помимо личного удовольствия, правителям не хватает мотивации реформировать финансы, инвестировать в инфраструктуру и способствовать экономическому росту.
После 1650 г., с началом военной революции, направление конкуренции сменилось на противоположное. Пушки постепенно заменили лошадей, замки и тяжелые доспехи. Технически стало возможно массово снабжать гражданское население самым эффективным оружием той эпохи. В результате экономический порог победы в войне был значительно поднят. Страна должна была мобилизовать огромные финансовые и человеческие ресурсы, чтобы позволить себе оружие, нанять солдат и пережить крещение войной.
Правила игры изменились. Чем более образован и богат был народ, чем более развитой оказывалась централизованная власть, чем совершеннее налоговая система, тем больше шансов страна получала на победу в войне. В результате малые страны были поглощены большими, бедные — богатыми, а беспроблемная, но неэффективная система налоговых пакетов уступила место более сложной и жесткой. Чтобы выжить в условиях ожесточенной войны, страна была должна улучшить инфраструктуру, устранить рыночные барьеры, продвигать технологические инновации и даже, чтобы ее граждане безропотно умирали на войне, поддерживать справедливость, обеспечивать социальные блага, популяризировать образование и делегировать права [Alesina et al., 2017]. Луга наконец-то расколосились и высохли, затаившись в ожидании искры, которая породит всепожирающее пламя[114].
Действительно, большой взрыв полезных продуктов и системная конкуренция — два механизма обращения конкурентного отбора вспять. Представленные данные могут отражать только реверсивный механизм конкурентного отбора, но не проводить различие между двумя механизмами. Но нам этого и не нужно, потому что они взаимосвязаны и работают сообща.
До Нового времени, пока стоял выбор между выживанием и цивилизацией, почти все этнические группы выбирали выживание — культуры тех, кто сделал противоположный выбор, давно уже канули в Лету. После Нового времени человеческое общество выбрало цивилизацию, но только потому, что конфликт между выживанием и цивилизацией значительно снизил накал. Выбирая цивилизацию, получаешь больше шансов выжить в обозримом будущем: в конце концов, выживание стоит на первом месте. Цивилизация — всего лишь побочный продукт выживания, новая формула для шахматистов, позволяющая сражаться по новым правилам.
Современное общество представляет собой редкий разлом. В его узком промежутке две главные цели — выживание и цивилизация — совпадают очень редко. Цивилизация больше не препятствует выживанию: оно становится инструментом для нее. Этнические группы, преследующие цель развиться в цивилизацию, прекрасно выживут.
В конце концов, «во имя цивилизации» — всего лишь лозунг, который мало что стоил в ту дикую эпоху. Циники используют ее как предлог для запугивания и экспансии.
Выживание или развитие становится непреложной истиной для лиц, принимающих решения? Это зависит от ценности развития и возможностей для выживания[115]. Когда они достаточно велики, стремление к цивилизации может способствовать выживанию. Если однажды проблема конкурентного отбора станет острее, кто осмелится поднять вопрос о цивилизации и развитии?
Лю Цысинь в романе «Задача трех тел» писал: «Дайте цивилизации время, а не времени цивилизацию». Я использовал эту мысль в эпиграфе своей книги.
Предоставить цивилизации время или наоборот?
Мы освобождены от этой заботы просто потому, что живем в эпоху исключений. Что положило ей начало и закончится ли она?
В 23 года я пустился в охоту за сокровищами — правдой о мальтузианской ловушке. Эти фразы точно описывают необыкновенную картину, которая открылась мне по прибытии.
В центре внимания мальтузианской теории на самом деле находится нехватка ресурсов. Это первый уровень.
Теория этнического отбора рассматривает вечную борьбу между группами — дарвиновский взгляд на историю. Это второй уровень.
Теория системной конкуренции предполагает компромисс между цивилизацией и выживанием — взгляд Лю Цысиня. Это третий уровень.
Я уважаю Мальтуса и Дарвина не меньше, чем «Великого Лю». Просто я ознакомился с их теориями в таком порядке, он не отражает порядок ценности идей этих мыслителей.
Некоторых Лю Цысинь раздражает именно потому, что его работы противопоставляют цивилизацию выживанию. Это пропаганда социал-дарвинизма. Однако, как я уже упоминал в предисловии, мы сегодня можем закрывать глаза на противостояние между цивилизацией и выживанием в силу исторической случайности. Эта противоречивая пара, вероятно, в той или иной форме предстанет перед нами в ближайшие полвека. Не стоит ли нам поблагодарить мыслителей за то, что предупредили нас?
Если «универсальные» ценности эпохи нельзя примирить с верховенством выживания в общечеловеческом смысле, именно их набор в итоге станет ненужным. Разве книга Лю Цысиня — это не просто полезнейшее описание экстремальной ситуации, чтобы мы могли увидеть, что «универсальные» ценности нужно срочно подлатать? Лю Цысинь размышляет не о том, может ли коллектив подавить индивидуума, а о том, способна ли рациональность подавить идеологию. На пороге катастрофы встает по-настоящему важный вопрос: какая политическая система будет благоприятствовать рациональности, подавлять влияние идеологии, помогать человечеству преодолевать трудности и позволит вновь объединить цивилизацию и выживание?
Вернемся к ловушкам хронической бедности. Полное название того, что люди обычно называют мальтузианской ловушкой, должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Именно совместное действие этих трех механизмов сдерживает дальнейший рост доходов на душу населения. Я определяю ловушку Лю Цысиня так: в ней общество в условиях конфликта между выживанием и цивилизацией конкурирует за выживание, что затрудняет развитие цивилизации.
Когда человечество вышло из первого Темного века, ему пришлось прорываться через ловушку Лю Цысиня; как только оно выбралось оттуда, конкуренция превратилась из силы, подавляющей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию, и вторая линия защиты, дарвиновская ловушка (этнический конкурентный отбор), тоже не устояла; когда же цивилизация прорвала стенки дарвиновской ловушки, ей ничего не стоило преодолеть и мальтузианскую.
Это центральный сюжет мировой истории за последние 500 лет. Очевидно, что ловушка Лю Цысиня — самый важный и трудный барьер.
Но если вам кажется, что три имени — это слишком громоздко, достаточно одного человека, то феномен следует назвать ловушкой Дарвина. И мальтузианский механизм, и механизм Лю Цысиня воплощают собой этнический конкурентный отбор (в главе 8 объяснено, почему мальтузианский механизм, хотя он и не заключается в этнической конкуренции, стал ее результатом).
Девиз мальтузианского механизма — «больше» (больше рожать); девиз дарвиновской конкуренции — «бедность» (нищета); девиз механизма Лю Цысиня — «недостаточность» (недостаточная дальновидность). Каждый механизм — измерение конкурентного отбора. Суперпозиция трех измерений — изобилия, бедности и недостаточности — определяет основные характеристики доиндустриального общества.
Современный экономический рост обусловлен обращением конкурсного отбора вспять. Конкуренция за превосходство требует иметь меньше детей и сосредоточиться на качестве; конкуренция за богатство — сделать людей состоятельными, а страну — сильной; конкуренция за продолжительность — сосредоточение внимания на долгосрочных интересах. Лучшесть, богатство и продолжительность определяют основные характеристики эпохи роста.
Но вы наверняка смутно ощущаете, что это «прекрасное, богатое и продолжительное равновесие» на самом деле гораздо менее стабильно, чем «бедное, многочисленное, краткосрочное равновесие» Темных веков. Поэтому меня беспокоит возвращение тьмы, и эта озабоченность выходит за рамки модели системной конкуренции.
Вернемся к модели системной конкуренции. Возможность установления корреляции между моделью и реальным миром зависит, во-первых, от реальности механизма, а во-вторых, от надежности модели — остаются ли ее основные выводы верными после изменения параметров и структуры модели.
Мир эталонной модели представляет собой шахматную доску размером 20×20. По мере того как он становится больше, вероятность появления искры возрастает. Приведет ли это к тому, что переходы будут происходить всё раньше? Наступят ли Темные века, когда мир станет достаточно большим? Чтобы проверить это, я решил 50 раз смоделировать стороны моей шахматной доски от 2 до 60, каждое целое число при интенсивности конкуренции 100%, чтобы увидеть, как изменится зона роста в тот момент, когда она впервые преодолеет 25% (точка перехода).
Как показано на рис. 12.3, когда длина стороны меньше 13, Темные века будут продолжаться по мере ее увеличения. Чем больше становится мир, тем выше вероятность появления искры, но возрастает и вероятность появления «суперметлы» (мощного спартанского региона). Когда метла сметает искру, Темный век становится длиннее. Когда длина стороны превышает 13 и областей больше 169 (13×13), время перехода стабилизируется. Особенно когда длина стороны составляет от 20 до 60 — тогда время перехода не имеет существенной тенденции к увеличению или уменьшению. Я не стану предсказывать, что произойдет, когда длина стороны увеличится в тысячи раз, мой компьютер не сможет выполнить такое масштабное моделирование. Однако, учитывая, что сейчас количество стран на земле не превышает 200, а 3600 (60×60) достаточно, чтобы включить административные регионы нижнего уровня (штаты, провинции), информации, приведенной на рис. 12.3, достаточно. Таким образом, выводы базовой модели не зависят от размера мира и количества регионов, поэтому их можно считать весьма надежными.
Рис. 12.3. Изменение точки перехода в зависимости от длины стороны
Надежность — самое основное и высшее требование к академической теории. Ошибка мальтузианской теории в том, что она ненадежна. Во время учебы в докторантуре я постоянно думал, как найти ошибки в своей теории, подвергнуть ее сомнению и проверить, где она нестабильна. Я сохраняю теории полезных продуктов, этнической конкуренции и системной конкуренции в такой простой форме, потому что модель подобна машине. Чем сложнее механизм, тем больше деталей может выйти из строя. Как только в модели накопится слишком много компонентов, выводы окажутся под воздействием чувствительного предположения.
Когда исследователям есть что скрывать, они всегда усложняют модель, что позволяет не только прикрыть лазейки, но и продемонстрировать свои блестящие навыки и кропотливый труд. Чем больше людей публикуют свои статьи, тем невиннее становится простая модель.
Поэтому я максимально упростил модель, раскрыл ее основной механизм и от щедрот душевных согласился на тест: и чтобы убедить аудиторию, и чтобы убедить себя.
Модели похожи на людей: от бережливости к роскоши перейти легко, наоборот — трудно. После того как простая модель утвердилась, усложнить ее проще простого. Далее я попытаюсь усложнить модель конкуренции и попрошу вас посмотреть, верен ли ее основной вывод.
Предыдущая конкурентная модель предполагала, что в мире существуют только две системы: афинская и спартанская. Но на самом деле, даже если Древняя Греция, Древний Рим и современные промышленно развитые страны относятся к зонам роста, их рост тоже можно стратифицировать. Кроме того, в истории было несколько ужасных систем, которые ослабляли режим в краткосрочной и долгосрочной перспективе.
Можно ли включить в модели эти «деструктивные системы»?
Итак, я написал улучшенную версию модели системной конкуренции: разделил систему на 11 уровней, каждый со своими бонусами мультипликаторов и скорости роста для каждого режима. Как показано на рис. 12.4, система № 6 в середине такая же, как и спартанская в эталонной модели. Коэффициент адаптивности в ней самый высокий и достигает 100%, но темпы экономического роста равны нулю. Начиная с системы № 6, системы № 5, 4, 3, 2 и 1 становятся всё хуже. Их горизонтальные мультипликаторы равны 96, 92, 88, 84, 80%, а экономики снижаются темпами 0,4; 0,8; 1,2; 1,6 и 2% за период соответственно. Это деструктивные системы. Поднимаясь от системы № 6, системы № 7, 8, 9, 10 и 11 становятся всё более афинскими, а их мультипликатор адаптивности — всё ниже: 96, 92, 88, 84, 80% соответственно, а экономики растут темпами 0,4; 0,8; 1,2; 1,6; 2% за период соответственно. Система № 11 с наибольшим серийным номером — афинская система базовой модели.
Рис. 12.4. Дальнейшее разделение системы на 11 уровней
Смоделированный мир по-прежнему занимает площадь в 400 квадратных регионов. В начале модели эти 11 систем были расположены независимо и случайным образом для всех регионов с равной вероятностью. Затем я дал им возможность самостоятельно совершать резкий скачок и конкурировать. Частота скачков по-прежнему составляла 1‰ на регион за период. Вероятность того, что система поднимется на один уровень вверх и переместится на один уровень вниз, составляла 50%. Если система изначально находилась на границе, № 1 или 11, то при скачке она могла перейти только к № 2 или 10. Правила конкурсного отбора также были немного скорректированы: если регион «заражен» системой соседнего региона, первый не пересаживает ее полностью, а изменяет один уровень в направлении системы последнего. Эти допущения приближали модель к реальности.
Результаты моделирования показаны на рис. 12.5. Сверху — изменение системы в моделируемом мире, внизу — изменение среднего экономического объема (логарифмированное) каждого региона в моделируемом мире. Сплошная линия на рисунке — среднее значение системы, а пунктирные линии отмечают самые высокие и самые низкие значения в каждом периоде.
Рис. 12.5. История моделирования 11 систем
Хотя детали модели изменились, основные выводы остаются в силе. После начала симуляции случайно выбранная система быстро терпела крах и сходилась вокруг системы № 6, а мир вступал в долгую Темную эпоху. Средний системный показатель долгое время оставался на уровне № 6 без тенденций к изменению. Худшая система никогда не бывает ниже № 4, лучшая — выше № 8. Когда моделирование дошло примерно до 28000 периодов, системное среднее внезапно начало резко увеличиваться, поднявшись примерно до № 10 всего за 1000 периодов. Но после эры роста продолжительностью около 10000 периодов весь мир погрузился в Темную эпоху на 10000 периодов, а затем началась вторая эра роста.
Единственная разница между приведенными выше результатами и базовой моделью заключается в том, что, поскольку системные скачки и «заражения» происходили поэтапно, страна не могла внезапно превратиться из очень хорошей в очень плохую или наоборот. Таким образом, переход всего мира осуществлялся более плавно, чем в базовой модели, и возврат к Темным векам был не таким внезапным, как коллапс в базовой модели. Но по сравнению с долгими Темными веками переход наступал на удивление быстро. Некоторые выводы базовой модели остаются верными и в рамках новой модели.
Сейчас в соревновании участвуют три категории систем: высокий мультипликатор, низкий рост (представленный спартанской системой № 6), низкий мультипликатор, низкий рост (система № 1), низкий мультипликатор, высокий рост (афинская система № 11). Вы, вероятно, спросите: эти два измерения, очевидно, можно разделить на четыре ситуации, почему не хватает систем с высоким мультипликатором и высоким ростом? Если бы в модель была введена система высокого мультипликатора и высокого роста, разве весь мир уже не собрался бы вокруг этой системы; так откуда взялись Темные века?
Действительно, эти два измерения можно разделить на четыре типа систем (табл. 12.2). Спартанская система долго доминировала, но в конце концов пришла в упадок; афинская долго приходила в упадок, но в итоге стала доминирующей. Деструктивная система никогда не выживает, а система с высоким мультипликатором и быстрым ростом, должно быть, уже давно распространилась и будет существовать вечно.
Таблица 12.2. Судьба четырех различных систем
Система, принятая страной, должна представлять собой комбинацию множества элементов. Например, в Римской республике существовал ряд институциональных механизмов, таких как консулы, диктаторы, сенат, народное собрание и трибуны. Древнегреческий историк Полибий в II в. до н. э. однажды сказал, что Рим представлял собой смесь монархии, аристократии и демократии. Современная американская политическая система включает ряд элементов: президент, палата представителей и сенат, Верховный суд и система выборщиков. Каждый из этих элементов подобен генам режима. В мире не существует жизни с одним-единственным геном, как и политической власти с одним-единственным системным элементом.
Когда политическая система собирает воедино свою системную комбинацию, в идеале она должна быть придирчивой и отбирать только лучшее. Но какое-то время трудно понять, хороши или плохи эти элементы. Даже если они четко видны, из-за сложной политической борьбы государству трудно делать рациональный выбор. В такое время решающую роль играет соотношение сил между странами. Крупные и могущественные станут объектом подражания, и страны будут оказывать давление на системный выбор друг друга. Таким образом, система очень заразна, но также изменчива, стабильна и взаимодействует с другими элементами (эпистаз[116]). Следовательно, системный элемент можно назвать системным геном.
Хорошие и плохие гены объединяются, образуя набор институтов, который определяет судьбу политической системы, а затем влияет на судьбу самих системных генов. Каждый из них оказывает горизонтальное воздействие и эффект роста на приспособленность всей комбинации геномов. Если не учитывать соответствие системных генов национальным условиям в процессе мутации, комбинирования и элиминации, пока системный ген может одновременно увеличивать горизонтальный мультипликатор и темпы экономического роста, то, как только системный ген появляется, он может легко распространяться, и так происходит уже давно. Например, в качестве такого гена можно рассматривать само правительство. Оно не только способствует росту, но и увеличивает мультипликатор, поэтому институциональная ДНК правительства уже давно стала стандартом почти для всех этнических групп. Поскольку он стандартный, нам не нужно уделять ему слишком много внимания. Я сосредоточился на генах двух типов «преференциальных» систем с высоким ростом и низким мультипликатором и с низким ростом и высоким мультипликатором, поскольку только среди них существуют компромиссы и их судьба более достойна изучения.
Одна из главных причин, почему Темный век в модели длиннее, чем в реальности, может заключаться в том, что система в модели имеет только один ген, а в реальности — несколько. Следовательно, некоторые гены с высоким ростом и низким мультипликатором могут паразитировать на генах с высоким мультипликатором, чтобы завершить свой спринт. Это сократит Темные века и ускорит переходный период.
Включение в модель нескольких генов также может отчасти объяснить, почему европейские страны начали индустриализацию раньше, чем Китай, в условиях жесткой конкуренции. Разделенность позволила европейским странам попытаться обменяться большим количеством системных генов. Преимущества разнообразия компенсировали негативные последствия конкуренции и заложили основу для взлета Европы.
Кроме того, между несколькими генами возможен интерактивный эффект. Если есть ген, например, национализма, который выходит за рамки племенной идентичности, сам по себе он не приводит к росту, но становится его необходимым условием, а другие хорошие гены также должны сочетаться с ним, чтобы играть свою роль. Если пробуждение национализма зависит от закалки войной, то недостаточная конкуренция или чрезмерное соперничество задушат экономический рост. Чтобы получить хорошую систему, мир должен быть сожжен в пламени боя, напитан ледяной водой и даже многократно прокален. Только так можно подготовить системные гены, необходимые для устойчивого роста.
За 10000-летнюю историю цивилизации, начиная с неолитической революции, системы менялись. Стандарты качества системы — тоже. Хорошая система в одну эпоху может оказаться плохой в следующую и наоборот. Объяснительная сила модели системной конкуренции не зависит от того, хороша или плоха конкретная система. В среде с высокой конкуренцией горизонтальный эффект будет подавлять эффект роста в течение долгого времени, пока последний не взорвется. Название «афинская система» не имеет ничего общего с системой самих Афин. Если бы я не ставил целью заимствование образа Афин из популярной культуры, я бы предпочел называть ее «Система А».
Однако облик афинской системы до сих пор остается расплывчатым. Возможно, вы согласились с выводом о том, что горизонтальный эффект может подавлять эффект роста, но вы не знаете, существует ли такая «преференциальная» система в реальности. В следующей главе я приведу пример пары институциональных генов, «преференциальность» которых оказала глубокое влияние на историю человечества.
• В модели системной конкуренции причина, по которой люди долго находились в ловушке бедности, заключается в том, что каждое общество сталкивается с компромиссом между двумя целями: выживанием и цивилизацией, причем первое превосходит вторую. Человечество наконец смогло избавиться от бедности, появилось «окно», в котором две цели — выживания и цивилизации — были согласованы: чем цивилизованнее, тем сильнее и тем больше способствует выживанию.
• Ловушка бедности, вызванная мальтузианским эффектом, называется мальтузианской; вызванная эффектом Дарвина — дарвиновской; а вызванная противостоянием между выживанием и цивилизацией — ловушкой Лю Цысиня. То, что мы обычно называем мальтузианской ловушкой, на самом деле представляет собой продукт трех ловушек, объединенных в одну: ловушку Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня.