Путеводитель
Единая теория роста, представленная в предыдущей главе, имеет фатальные ограничения и не может быть истинным объяснением обогащения. Далее, начиная с теории этнического конкурентного отбора, я расскажу о четырех новых механизмах современного роста: замене миграции торговлей, изменениях в СМИ, взрывном росте полезных продуктов и изменении роли конкурентного отбора, вызванном расширением возможностей для выживания в системном конкурентном отборе.
Пора придумать новое объяснение.
Поскольку я рекомендовал неспециалистам пропустить предыдущую главу, еще раз проиллюстрирую проблемы новой теории. Она заменит не только четыре модели из предыдущей главы, но и весь класс моделей, которые они представляют. У них есть две общие черты: во-первых, они рассматривают мальтузианский механизм как причину ловушек бедности; во-вторых, используют множественные равновесия для радикальных изменений, применяют медленно накапливающуюся скрытую переменную, которая вызывает равновесный скачок.
Эти моменты сковывают воображение в единой теории роста. Не осознав загадку сбалансированного роста, ученому трудно выпрыгнуть из первой ловушки мышления. Но у экономики нет другого способа вызвать радикальные перемены, кроме множественного равновесия, что ведет ученых во вторую ловушку.
Дальнейшее развитие экономических исследований, возможно, компенсирует промахи в статьях Галора и добавит «микрооснову» к «подгоночной» модели Хансена и Прескотта, но, пока они по-прежнему в плену ловушек, невозможно приблизиться к истинному ответу на вопрос о происхождении богатства.
Часть II показала, что настоящим препятствием на пути к устойчивому экономическому росту становится этнический конкурентный отбор, а не мальтузианский механизм. И на вопрос о том, как сломать его, должна ответить единая теория роста.
Почему множественное равновесие вряд ли будет ответом? Основным условием этой модели выступает нестабильность переменных: как только пересекается определенный порог, запускается самоусиливающийся механизм положительной обратной связи. Когда вы внедряете последний в модель, обратите внимание: равновесный переход могут провоцировать не только скрытые переменные, но и множество внешних факторов, которые способны случайно «сработать».
Каждая теория предлагает набор множественных равновесий, а тот, в свою очередь, добавляет нестабильные механизмы. Когда у людей есть деньги и они уже не хотят иметь детей, происходит равновесный скачок; если с детьми дополнительно заниматься по 10 минут в день, снова скачок… Десять теорий — это 10 типов нестабильности, а за ними в очереди еще сотни подобных механизмов. Любое изменение может разорвать ловушку. Они не имеют взаимоисключающей связи друг с другом, это «параллельные контуры». Почему же забитая сухими дровами мальтузианская ловушка оставалась непоколебимой на протяжении более 2 млн лет «искрящейся» истории и лишь 200 лет назад в ней вспыхнул пожар?
Человеческая цивилизация пережила множество взлетов и падений — в репродуктивной, образовательной сферах, торгово-промышленном развитии — и достигла большого прогресса до 1800 г. Если добавить эффект усиления механизма положительной обратной связи, непонятно, почему устойчивого и стабильного экономического роста пришлось ждать до XIX в.
Эти единые теории роста очень вольно трактуют факты: в древние времена было низкое равновесие, сейчас — высокое, поэтому поведение древних должно отличаться от поведения наших современников. Ведь они не знали, как быть богатыми и иметь меньше детей, не считали важным их образование, не стремились к успеху в бизнесе, не представляли, что такое закон и порядок, уповали на насилие… С точки зрения сизифова роста, речь о котором уже шла выше, история не развивается линейно. Можно быть богатым, но иметь мало детей, придавать большое значение образованию, деловой культуре, судебной практике, миру и безопасности. Все это бывало уже неоднократно. Люди разбогатели не потому, что поведение человека изменилось, а потому, что его модель стала сильнее и распространилась. Это принципиально отличается от изменений, обычно описываемых через множественные равновесия.
Экономический рост подобен тучам на восходе солнца: оно уже в небе, но скрыто. Когда-то лучи, пробивающиеся сквозь облака, ошибочно принимали за что-то новое и невиданное, и ученые ломали голову над тем, как светило появляется из ниоткуда. Это очень сложная псевдопроблема. Цель моей книги гораздо скромнее: я лишь объясняю темные облака и описываю процессы от их рождения до исчезновения.
Конечно, туч, затмевающих свет, много. До сих пор общества окутаны самыми разными облаками. Я проанализирую только одно из них: этнический конкурентный отбор.
Тучи надвигаются слоями. Если, подняв голову, не увидишь солнца, возможно, причина в том, что его одновременно закрыло множество темных облаков. Здесь и сейчас нет существенной разницы между ними. Если нужно разграничить их по степени важности, то непосредственное влияние оказывают самые низкие облака. Но в масштабе истории цивилизаций если и есть такой слой, пусть и самый высокий, скрытый, это самые темные, толстые, долгие тучи. Конечно, именно он самый важный. Даже если все маленькие тучки в нижних слоях рассеются, люди не смогут увидеть солнце, но как только исчезнут самые высокие и большие, лучи проявятся быстро. Этнический конкурентный отбор — как раз те самые тучи.
Вернемся к теории. Теперь, когда она объяснила ловушку бедности, нам нужно определить те детали, которые изменились: некоторые предположения со временем перестают действовать и способность сдерживать экономический рост либо ослабляется, либо обращается вспять, так что потенциал роста вырывается наружу. Я обнаружил в общей сложности четыре таких новых механизма, от малого к большому: первый — торговля вместо миграции, второй — изменение среды распространения знаний (книги вместо личного примера), третий — большой взрыв полезных продуктов, четвертый — системный конкурентный отбор.
В модели демографической воронки мы видели, что замена миграции торговлей возможна. За последние несколько столетий, с развитием транспорта и логистики, объем торговли резко возрос, а другие условия остались прежними. Направленная миграция из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты сократилась[99]. Это уменьшило силу этнической конкуренции и глубину дарвиновской ловушки.
Менялась и среда распространения знаний. Теория этнического отбора предполагает, что миграция — основной способ распространения знаний по миру. Эта гипотеза была выдвинута еще до того, как Гутенберг усовершенствовал печать наборным шрифтом. Раньше распространение сельскохозяйственных технологий сильно зависело от миграции. Начавшись из зоны Плодородного полумесяца, она вышла за пределы Северной Европы. Везде, где передавались гены, распространялись и технологии. В индустриальную эпоху, хотя темпы роста населения Европы были значительно выше, чем в других регионах на ранних стадиях индустриализации, она колонизировала Северную и Южную Америку, но в Китае, Японии и Южной Корее не произошло расовой замены, однако их жители освоили западные технологии. Ведь появился новый носитель — книги. Люди за пределами Европы смогли изучать западные технологии, но блокировать колонизацию. В результате связь между распространением технологий и генов была разорвана.
Действительно, революция книгопечатания в XV в. освободила разум, реформировала религию и способствовала распространению науки, но когда дело доходит до вклада в экономический рост, мы должны исследовать упомянутый косвенный механизм. Когда книг было немного, распространение знаний в основном зависело от мигрантов; оно обычно было ориентировано на продукты для выживания и снижало доход на душу населения во всем мире. Но в распространении книг не было такой предвзятости — пока экономическая отдача была высока, люди охотно учились. Поэтому после популяризации книгопечатания предпосылка этнической конкуренции (направленность миграции) постепенно ослабла. Это также позволило цивилизации выбраться из дарвиновской ловушки.
Звучит по-прежнему слегка абстрактно. Чтобы понять этот механизм, мы можем провести безумный мысленный эксперимент. Представьте, что технологии, культура и институты современного Запада было бы невозможно описать в книгах, а распространение знаний должно было быть связано с распространением генов, так что живущие не на Западе не могли бы всему этому научиться. Что бы тогда произошло? Несомненно, различия в возможностях обучения сделали бы жителей Запада и других людей похожими на два разных вида. Так же, как наши предки Homo sapiens уничтожили неандертальцев, волна западной колонизации продолжала бы расти, порабощая и уничтожая народы, чьи способности к обучению были ограничены. Более того, это не обязательно означало благо для правителей мира: в этом процессе технологии, культура и системы западного общества, тяготевшие к продуктам для выживания, скорее взяли бы верх в колониальном безумии. В техническом плане это оружие, микробы и сталь, в культурном — социальный дарвинизм, а в системном — милитаризм и рабство. Через несколько сотен лет индустриализация, возможно, охватит мир, но уровень жизни вряд ли значительно вырастет[100].
Оба упомянутых механизма возникают из-за ослабления теоретических предположений. Со временем реальность отклоняется от предположений, меняются и выводы на основе исходных посылок. Поэтому, комментируя современное общество, мы не можем копировать теорию этнического отбора, тем более легкомысленно обвинять мигрантов в препятствовании экономическому росту. Этот аргумент не был справедлив даже для древних обществ[101], но сегодня, когда знания и логистика сильно глобализированы, он становится еще более огульным.
Третий и четвертый механизмы исходят из смены ролей конкурентного отбора: из силы, сдерживающей увеличение доходов на душу населения, он превращается в силу, способствующую его росту. Вопрос о том, можно ли считать технологии, культуру или систему продуктом для выживания или полезным продуктом, вовсе не статичен.
Легко решить, что, когда полезный продукт станет продуктом для выживания, конкуренция преобразится и будет способствовать его распространению. Если он вносит существенный вклад в доходы, смена конкурентных ролей может привести к радикальным изменениям в образе жизни и резкому увеличению благосостояния. Более того, в математических и компьютерных моделях я обнаружил замечательное явление: если технология или культура постепенно превращаются из полезного продукта в продукт для выживания из-за изменений в среде, когда они меняют свою суть, то начинают быстро распространяться, производя огромное воздействие, совершенно непропорциональное скорости изменения их атрибутов. Поэтому я называю этот третий механизм большим взрывом полезных продуктов.
Почему возникает этот эффект? В главе 8 я рассказывал об «эффекте компенсации»: когда желание мигрировать ослабевает, разрыв между регионами увеличивается, что ведет к росту числа мигрантов. И тут начинает расти конкуренция. В модели конкурентного отбора между двумя регионами этот эффект можно выразить в виде формулы (процесс вывода см. в приложении, раздел «Модель демографической воронки»):
Здесь S означает конкурентную силу, величину негативного влияния конкурентного отбора на благосостояние на душу населения в мире, а ω — параметр миграции. Если технологии или культуре присущи свойства продукта для выживания, соответствующий ей ω находится в положительном диапазоне. Но если технология или культура стала полезным продуктом и подавляется этническим конкурентным отбором, ω < 0. Чем меньше это значение, тем более заметны свойства полезного продукта. Эффект компенсации приводит к тому, что функция конкурентной силы S(ω) приобретает S-образную форму, а максимальная скорость изменения достигается вблизи ω = 0.
Изменения в социальной среде вызывают корректировки ω. Если ω не пересекает нулевую точку (изначально было отрицательным и осталось отрицательным либо наоборот), то из-за S-образной формы функции S(ω), пока ω достаточно далеко от нулевой точки, соответствующее изменение конкурентной силы окажется очень небольшим и его будет трудно обнаружить. Однако если ω пересечет нулевую точку при переходе от положительного значения к отрицательному (от продукта для выживания к полезному) или наоборот, конкурентная сила будет резко колебаться. Технологическая культура, которая изначально расширялась, сожмется и будет уничтожена; технологическая культура, первоначально зависевшая от этнического отбора, в результате конкуренции распространится по всему миру. Последнее называется «большим взрывом полезных продуктов» (рис. 11.1); это замечательное явление, вызванное компенсационным эффектом.
Рис. 11.1. Большой взрыв полезных продуктов
Для наглядности начну с примеров из мира природы. Мы много раз рассуждали о высоте секвойи, говоря, что это полезный продукт и инструмент для индивидуальной конкуренции. Разве этническая конкуренция не подавляет ее? Почему секвойи вырастают такими высокими, преодолевая мальтузианскую ловушку?
Причина — в большом взрыве полезных продуктов. Высота, которая поначалу использовалась в индивидуальной конкуренции, помогает секвойям не только соперничать с «товарками», но и сдерживать рост других растений. Те не могут стать такими же высокими и получить достаточно солнечного света, поэтому других растений в секвойном лесу очень мало, только земля и мох. Пространство этого большого участка почвы монополизировано. Высота внезапно стала для секвойи продуктом для выживания.
Наш мозг, возможно, также стал результатом большого взрыва полезных продуктов. Его объем более чем вдвое больше, чем у млекопитающих аналогичного веса, но это дорого обходится: мозг составляет всего 2% массы тела, однако он потребляет около 20% энергии, кислорода и кровоснабжения. Поскольку жестокие «дворцовые разборки» в человеческом обществе не благоприятствует простодушным, личная конкуренция вынудила нас обеспечивать дорогостоящую полезность мозга. Но если бы естественный отбор оставался на этом уровне, человеческий мозг не стал бы намного больше. Правда, интриги происходят не только внутри племен, но и между ними и даже отражаются в коллективных стратегиях охоты на другие виды. Изобретательные племена расширялись, глупые — сокращались.
Миллионы лет, пока мозг стремительно увеличивался, этнический отбор был силой, действующей в том же направлении, что и индивидуальный. Полезные продукты стали продуктами для выживания, поэтому объем мозга вырос, как и высота секвойи.
Однако я по-прежнему называю высоту секвойи и объем мозга полезными продуктами, поскольку их взрывное распространение после того, как они станут продуктами для выживания, обычно попадут в узкое место. Подавив другие растения, секвойи продолжат расти и бороться за жизненное пространство друг с другом. Мозг становится больше до определенного момента, а потом внезапно возрастает вероятность тяжелых родов. Хотя эти полезные продукты когда-то стали продуктами для выживания, со временем они вернулись к своей истинной природе.
В общем, внутри этнических групп и биологических видов используются инструменты индивидуальной конкуренции. Если их можно пустить на борьбу между этническими группами или биологическими видами, у этого инструмента появляется возможность пережить большой взрыв полезного продукта.
За многими серьезными переменами в истории человечества также слышны отголоски этого взрыва.
Долгие войны между городами-государствами научили древних греков сражаться, и если способность к ведению боевых действий обычно используется только в гражданских войнах, для греков она стала полезным продуктом для сдерживания роста населения. Но после того как Македония объединила греческие государства, военный потенциал больше не использовался для внутреннего потребления и был задействован в экспедиции Александра. Так полезный продукт стал продуктом для выживания, открыв эпоху эллинизма, когда началась военная колонизация. После того как Чингисхан объединил монгольские племена, внешняя экспансия Монголии также стала большим взрывом полезных продуктов.
Взрыв, еще глубже повлиявший на историю, чем экспансия династии Юань, — промышленная революция. Если ее также рассматривать в этом ключе, главными действующими лицами будут такие полезные продукты, как уровень грамотности и обрабатывающая промышленность.
С грамотностью все просто: после протестантской Реформации она изначально была нужна для чтения Библии (полезный продукт), но после перемен в социальной среде повышение ее уровня способствовало популяризации науки и пробуждению национального самосознания. Служа обороне, колонизации и заграничным военным походам, полезный продукт стал продуктом для выживания.
Что касается обрабатывающей промышленности, я уже упоминал объяснение гипотезы меркантилизма, данное Адамом Смитом: использование обрабатывающей промышленности для получения положительного сальдо торгового баланса и накопления большего количества золота и серебра в мирное время помогает облегчить экспедиции во время войны. Это одна из логических трансформаций производства от полезных продуктов к продуктам для выживания. Любая империя и город-государство, которые добились небольшого успеха в производстве, открыли цикл от процветания народа к сильной стране. Само по себе развитие обрабатывающей промышленности не редкость, редкость — превращение достижений в этой сфере в инструменты для поддержания власти и совершенствования вооружений. Раньше этот вопрос был крайне сложным, и только когда человечество освоило технологию плавки бронзы и железа, обрабатывающая промышленность приобрела оборонное значение. Только когда передовая технология была дополнена меркантилистской системой, возникли страны, чья обрабатывающая промышленность стала меньше походить на полезный продукт, но оказалась ближе к продуктам для выживания. Вот тогда и вспыхнула искра цивилизации.
Цикл от производства к национальной обороне, от богатства к силе и от силы к богатству наконец укрепился, опираясь на использование огнестрельного оружия и ископаемых источников энергии (уголь, нефть и природный газ). Силы, препятствовавшие объединению рынка, были разбиты в пух и прах артиллерией, а маневры моторизованных войск на большие расстояния затмили кавалерию. Время обучения стрельбе из винтовки составляло всего 1/10 от времени обучения дальнобойных и конных лучников; огневая мощь пулеметов сводила на нет преимущества храбрости, быстроногих скакунов, остроты мечей и крепости луков… С учетом новых технологий режим должен был иметь винтовки и пушки и использовать ископаемую энергию, чтобы выжить.
Теоретически независимо от конкуренции этнических групп у людей есть много способов увеличить потребление полезных продуктов. Но подавляющее большинство таковых подобны каменным статуям на острове Пасхи, которые появились благодаря кратковременным избыткам ресурсов и ослаблению этнической конкуренции, расположены на задворках мира и практически незаметны. Чтобы полезный продукт оказал подрывное воздействие на человеческое общество, он должен обладать атрибутами продукта для выживания и привлечь антагонистическую силу в рамках этнической конкуренции.
Не промышленность выводит человечество на путь процветания. Хоббиты в маленьком поселении Шир во «Властелине колец» тоже жили не бедно. Но есть долгосрочный и реальный способ сделать всю страну богатой. До сих пор человечество на ощупь вышло только на промышленную революцию, а не революцию каменных статуй, одежды, живописи, не говоря уже о сексуальной революции и революции стимуляторов. Каменные статуи, одежда и картины могут повысить уровень жизни. Пофантазировав, мы можем даже представить высокоразвитый разумный вид с каменной цивилизацией. Но в реальном обществе подобного не случалось (за исключением изолированного острова Пасхи), потому что это нарушает основной принцип этнического конкурентного отбора.
Осознав эту истину, я немного расширю сферу обсуждения, чтобы рассказать о влиянии и вкладе в социальное развитие кочевой цивилизации. Некоторые читатели, дойдя до «пищевой цепочки цивилизаций» в части II, подумали, что я критикую деструктивность кочевников. На самом же деле я рассматриваю противостояние между сельским хозяйством и скотоводством с трех точек зрения.
Кочевая цивилизация действительно препятствовала экономическому росту земледельцев. Это простейший вывод, который дает нам теория этнического отбора.
Теория говорит нам, что даже без географической «кувалды» сибирских степей в аграрной цивилизации существуют формы этнической конкуренции, ограничивающие рост дохода на душу населения. Мирная краткосрочная направленная миграция не уступает по мощи войне. Сдерживающее влияние кочевой цивилизации на развитие общества земледельцев не так серьезно, как кажется.
Если копнуть глубже, теория этнического конкурентного отбора также наводит на мысль, что война между аграрными и скотоводческими районами, возможно, сыграла важную роль в формировании цивилизации. Рост производства полезных продуктов может быть бесконечным. Большинство форм процветания в аграрных районах скорее показательные, их богатство не приводит к силе. Перефразируя известное изречение из «Луньюя» Конфуция, богатство, не подкрепленное «силой», для «страны» — что облака в небе. На них нельзя долго полагаться, и можно ли обвинять проливной дождь в бессердечности? В конфликте между двумя цивилизациями — кочевничества и земледелия — люди убивали друг друга, истекали кровью, падали и снова вставали, разными путями продвигались на ощупь в крови и слезах и наконец нашли способ прорваться — он означал одновременно и богатство, и силу. Все, что осталось, сдул ветер и смыл дождь. Только обрабатывающая промышленность при определенных технических условиях в сочетании с политической и судебной реформой наконец завершила цикл богатства и силы и с тех пор исчезла из поля зрения.
Были ли древние когда-нибудь богаты? Да. Случалась ли у них когда-нибудь репродуктивная революция, когда при всем богатстве они заводили меньше детей? Случалась. Более того, не один и не два раза, а тысячи, сотни тысяч и миллионы! Почему же они до сих пор не смогли перейти к состоянию высокого равновесия в единой теории роста? Потому что проблема заключается не в мальтузианском механизме, а в этническом конкурентном отборе. Тысячи лет люди шли на ощупь и перепробовали бесчисленное множество полезных продуктов, прежде чем отыскали ту самую узкую дверь. Точно так же, как секвойя во многом монополизирует солнечный свет и управляет своей средой благодаря большому взрыву полезного продукта.
Но точно так же, как высота ствола секвойи, полезные продукты нашего общества, как правило, возвращают себе прежний статус после превращения в продукты для выживания и большого взрыва. Экспансии что древних греков, что монголов был предел. После стабилизации границ любое сражение считается гражданской войной. Таким образом, военная технология в итоге из продукта для выживания снова превратится в полезный в более широком масштабе. Промышленная революция не исключение. Европейцы когда-то покорили мир с помощью обрабатывающей промышленности и грамотности, но всего 200 или 300 лет спустя, согласно единой теории роста Джонса и Галора, они вновь стали полезными продуктами, что, в свою очередь, подавило рост населения. Если бы не новые средства распространения знаний (книги, интернет), которые разорвали связь между технологической культурой и генетическим отбором, демографический переход возвестил бы предел индустриальной цивилизации.
Чтобы упростить анализ, теория полезных продуктов определяет их как конфликт интересов между личностью и коллективом. Однако общество разделено на многие уровни: страны, провинции, округа, поселки, деревни, домохозяйства, персоналии. Пока существуют конфликты интересов в выживании и воспроизводстве между двумя соседними уровнями, мы можем различать продукты для выживания и полезные, принадлежащие к соответствующим уровням. Следовательно, в широком смысле то, что описывает теория полезных продуктов, на самом деле представляет собой конфликт между конкуренцией на низком уровне и на высоком. Культура, технология или товар могут быть продуктом для выживания в деревне и полезным продуктом на уровне поселка и округа, но по достижении провинциального и государственного уровня могут вновь стать полезным (вспомним определение: он способствует выживанию человека, но становится препятствием для выживания коллектива. В данном случае это то, что способствует выживанию деревни, но не поселка и округа). Степень, до которой это распространится, зависит от суммы двух сил на всех уровнях, от того, какая из них больше, а какая меньше.
Иногда экзистенциальные интересы большого сообщества могут противоречить интересам малого, но при этом согласуются с индивидами, находящимися в самом низу иерархии, поэтому полезные продукты малого сообщества становятся продуктами для выживания в большом. Например, европейская традиция индивидуализма во многом проистекает из личных интересов христианской церкви. Когда верующий умирает, будет ли его наследство оставлено семье или пожертвовано храму? Если второе, то как избежать скандала с семьей? Это зависит от идеологического воспитания. Чтобы получить большее наследство, церковь призывает людей избавиться от контроля семьи и добиваться независимых имущественных прав[102]. Это необязательно тщательный расчет священника, поскольку церкви также конкурируют между собой. В гонке выживания наиболее приспособленных победили те, кто лучше впитывал ресурсы[103].
Взаимодействие страны и семьи происходит по сходной логике. Чтобы получить больше ресурсов и инвестировать в конкуренцию между странами, правительство намеренно подавляет силу рода и семьи[104]. Есть мнение, что независимость личности от семьи — ключевое условие начала экономического роста нации. Если взглянуть на взаимодействие между отдельными людьми и семьями, то окажется, что личная независимость как полезный продукт не имеет будущего. Однако с развитием общества появились институты, такие как государство и церковь, которые стоят выше семьи, и их интересы вступают в противоречие с ее интересами. Если интенсивность конкуренции между странами превышает остроту конкуренции между семьями, общество и культура склонны превозносить значение государства и принижать семью, так что разобщенные индивиды будут привязаны к стране и независимыми от семьи. В данном случае централизация организаций высокого уровня играет роль спускового крючка для взрыва полезных продуктов.
Это так называемый групповой многоуровневый конкурентный отбор.
Выше описаны три новых механизма, вдохновленных теорией группового конкурентного отбора, которые могут частично объяснить современный экономический рост. Однако эти механизмы можно рассматривать как второстепенные по сравнению с четвертым, о котором я сейчас расскажу.
Этот механизм, подобный большому взрыву полезных товаров, также основан на смене ролей в конкурентном отборе, но способствует этому совершенно иное. Это эндогенное критическое явление, которое встречается только в системной конкуренции.
Многие думают, что это клише. «Это непросто. Хорошая система приносит экономический рост, а тот способствует распространению системы. Это процесс положительной обратной связи». С тех пор как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», идея конкурентного отбора проникла в тысячи исследований социальных систем, особенно в институционалистской интерпретации экономического роста. Следы таких идей встречаются повсеместно. Однако у таких исследований есть общая неразгаданная тайна, которую я называю парадоксом спящего вулкана.
В 1993 г. научный руководитель моей докторской диссертации Брэдфорд Делонг и его сосед по комнате в Гарварде Андре Шрайвер опубликовали статью «Принцы и торговцы». Они обнаружили, что между 1000 и 1800 гг. н. э. в европейских городах при автократических монархах темпы прироста населения были ниже, чем, например, при парламентском правлении. Делонг и Шрайвер объясняли этот феномен хищнической природой автократий. Хотя это объяснение не согласуется с фактами[105], обнаруженный феномен по-прежнему остается убедительным доказательством системного взгляда на экономический рост. Однако это явление также поднимает вопрос: поскольку автократические монархии препятствуют росту (городского) населения, почему они доминировали в мире вплоть до Нового времени и не были ликвидированы ранее?
Приведу еще один пример. В своей последней книге «Пагубная самонадеянность» Фридрих Хайек, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 г., полностью сосредоточился на системной конкуренции (в книге она называется эволюцией). Он полагает, что свободная рыночная экономика, как своего рода «стихийный порядок», — система, которую общество тысячелетиями оттачивало в конкурентной борьбе, чтобы отделить зерна от плевел, поэтому мы должны благоговеть перед ней; а плановая экономика самонадеянно нарушила спонтанный порядок и потому обречена на провал. Но Хайек не объяснил, почему, если спонтанный порядок настолько хорош, а цивилизация развивалась на протяжении тысячелетий, она по-настоящему взлетела только 200 лет назад[106].
Этот парадокс также отражен в вышедшей в 2012 г. книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные»[107], которая привлекла большое внимание и критику. Чтобы продемонстрировать преимущества инклюзивной системы, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон на большом количестве примеров древних обществ попытались проиллюстрировать: как только страна начинает участвовать в политической жизни, экономика взлетает; как только каналы для политического участия закрываются, экономика приходит в стагнацию и рушится. Не будем говорить о том, насколько их обзор точный, а определение политического участия узкое. Обсуждение экономического роста на примере древних обществ уже противоречит мальтузианской ловушке: если бы там также существовали хорошие системы, достаточные, чтобы инициировать положительную обратную связь между системой и ростом, разве цивилизация не выбралась бы из мальтузианской ловушки давным-давно? Я называю это парадоксом спящих вулканов. Про них целыми днями говорят, что они активны (положительная обратная связь между системой и ростом), но почему они тогда не извергаются?
В переписке по электронной почте профессор Робинсон пояснил мне, что они с Аджемоглу считали, будто мальтузианской ловушки не существует, поэтому Мальтус никогда не упоминался в книге. Хотя профессор и не говорил об этом прямо, судя по его исследовательской биографии, он отрицал мальтузианскую ловушку, чтобы избежать парадокса спящего вулкана. Ее существование предполагает, что древние общества не могли бы иметь положительной обратной связи между экономикой и системой; не означало бы это, что теория, изложенная в их книге, неверна? Потому-то они сказали, что вулкан был вовсе не спящим, а действующим, к тому же постоянно извергался.
Я понимаю, почему старшее поколение ученых вынуждено было прятать голову в песок, и, полагаю, они сами давно осознали этот парадокс. Хотя никто не смеет сказать об этом прямо, есть три способа справиться с этим. Первый — то, что сделали Аджемоглу и Робинсон, просто отрицая мальтузианскую ловушку или вообще не упоминая Мальтуса. Второй — отложить появление «хороших систем» до современности, описывая определенный институт как необходимое условие роста и беспрецедентное новое изобретение, до появления которых мир был погружен во тьму. Третий способ — размывание взаимосвязи между системой и ростом. Говоря о системе, меньше упоминать о росте, говоря о росте — меньше упоминать систему или переводить разговор на другую тему, хвалясь, что не интересуешься эпичными повествованиями. Все эти решения без исключения — страусиные, серьезно подрывающие убедительность системного взгляда на экономический рост.
Я согласен с ценностью институтов для экономического роста. Однако с ним связаны две проблемы, которые не были решены. Первая — идеологические предрассудки. На взгляды ученых слишком сильно повлияла холодная война между США и СССР, и их понимание того, «что такое хорошая система», односторонне. Вторая проблема — парадокс спящего вулкана.
Если системный взгляд на экономический рост хочет завоевать уважение, которого он заслуживает, эти две проблемы должны быть решены. В главе 13 я посвящу время анализу первой проблемы, а в этой мы будем решать вторую при помощи новой модели. Отрадно, что модель, с помощью которой я тогда пытался разрешить парадокс спящего вулкана, случайно дала новое объяснение происхождению современного экономического роста.
Далее я опишу модель компьютерной симуляции с очень простой структурой. Как известно, когда для модели трудно получить аналитическое решение, альтернативным методом становится цифровое моделирование.
Представьте себе мир, похожий на шахматную доску размером 20×20, с общим количеством квадратов 400. Верхняя и нижняя границы, а также левая и правая соединены, и каждая клетка представляет какой-то регион. Здесь есть только две системы: спартанская и афинская. Каждый регион обладает адаптивностью F, которая меняется со временем. Выражение для обозначения адаптивности очень простое:
F = ME.
M — это мультипликатор. Для регионов со спартанской системой он высок, M = 1; для регионов с афинской системой низок, M = 0,8. Однако экономический масштаб Е в регионах афинской системы увеличился на 2% за период, а в регионах спартанской системы роста не наблюдалось. Поэтому зоны афинской системы также называются зонами роста, а спартанской — зонами застоя.
Эта установка может быть предвзятой в отношении Афин и Спарты. К счастью, говоря о потребностях модели, нам не нужно слишком активно связываться с греческой историей, думайте о них как о «Бибе» и «Бобе». Я использую названия «Афины» и «Спарта», поскольку, даже если у людей и есть предубеждения против этих двух концепций, это почти «универсальные» предубеждения. Они давно стали частью основного нарратива истории человечества. Если Афинами назвать супрематизм цивилизации с низким мультипликатором и высоким темпом роста, а Спартой — супрематизм цивилизации с высоким мультипликатором и низким темпом роста, читатели смогут очень наглядно понять эту пару концепций.
Адаптивность F представляет собой произведение мультипликатора M и экономического масштаба E. Он измеряет способность региона поддерживать и распространять свою систему. В каждый период (примерно 10 реальных лет) каждый регион имеет вероятность резкого спонтанного перехода в другую систему 1‰ (для 400 регионов, вместе взятых, такой переход не редкость).
В то же время между регионами существует системная конкуренция. Мы велели компьютерной программе случайным образом выбрать µ×N областей после окончания каждой фазы перехода и провести повторное извлечение. Здесь μ — мера интенсивности конкурентного отбора, которая называется коэффициентом интенсивности конкуренции, а N — общее количество регионов. В базовом моделировании μ = 100% и N = 400, поэтому в базовой модели извлекается 400 регионов за период. Для каждого извлеченного региона мы случайным образом выбираем один из четырех соседних и позволяем первому использовать систему последнего со следующей вероятностью:
Здесь F — адаптивность первого региона (который был извлечен, чтобы быть зараженным системой), а F’ — адаптивность второго (прилегающий регион, который экспортировал систему). Например, если мы выбираем регион с адаптивностью 60, а затем соседний, расположенный от него к востоку, западу, северу или югу, с адаптивностью 40, то вероятность того, что первый примет систему второго, составляет 40/(60 + 40) = 40%. Если системы в обоих регионах по сути одинаковы, ничего не изменится. Если разные, то системное заражение будет происходить в соответствии с формулой.
Уровень адаптивности афинской системы снизился на 20%, при этом она получила прирост 2%. Первое — статический, или «горизонтальный (выравнивающий)», эффект, а бонус в размере 2% — динамический, или «эффект роста». Согласно этому набору параметров, в течение 10 периодов (100 лет) преимущества роста афинской системы смогут покрыть ее горизонтальные недостатки.
В экономике эффект роста обычно превосходит горизонтальный в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Но в этой модели есть еще одна переменная: между регионами существуют конкурентные отношения. Постигнет ли преждевременная кончина системы, которые жертвуют краткосрочными интересами ради долгосрочных выгод, не оставляя себе времени реализовать потенциал роста?
На первый взгляд конкурентный отбор вряд ли даст серьезный эффект. Ведь любой афинский регион может крепко встать на ноги всего за 10 периодов. Есть высокая вероятность, что он распространит свою систему. При таком количестве экспериментальных возможностей в 400 регионах, пока кто-то переживает летаргический период, эффект роста может превзойти горизонтальный. Поэтому изначально я не возлагал особых ожиданий на результаты моделирования и рассматривал их просто как упражнение в программировании.
Однако результаты моделирования превзошли все мои ожидания. На рис. 11.2 показаны две типичные истории, моделирующие 15000 периодов. Кривая отмечает изменение доли зоны роста со временем. Сплошная черная линия — история, смоделированная при интенсивности конкуренции µ = 100%, серая пунктирная — при µ = 20%. Начальный коэффициент площади роста был установлен на уровне 5%. На самом деле его значение неважно. Даже если доля начальной области роста будет установлена равной 95%, тенденция сплошной черной линии останется прежней: область роста быстро достигнет дна и перейдет в долгосрочный спад, а затем внезапно придет в движение примерно через 10000 периодов.
Рис. 11.2. Изменение доли афинских регионов со временем
История моделирования при низкой интенсивности конкуренции (µ = 20%) ничем не примечательна. Эффект роста быстро превзошел горизонтальный. После того как афинская система стала доминировать, доля зон роста начала колебаться на высоком уровне.
В истории моделирования высококонкурентного отбора (µ = 100%) возникли три очень странных явления:
1. В течение 10000 периодов доля зон роста долго была низкой.
2. После длительного экономического спада доля зон роста внезапно резко возросла.
3. После пика роста доля этих зон резко сократилась, и с тех пор история, похоже, вошла в состояние шока противоположностей.
В модели экономический рост исходит из афинского региона, поэтому по мере изменения пропорции экономический рост всего мира переживает процесс «долгая стагнация — взрывной рост — резкое падение — снова стагнация — снова скачкообразный рост — опять коллапс…» (рис. 11.3). Стадии стагнации и роста настолько очевидны, что их можно четко разделить на «изначальный Темный век», «эру роста», «второй Темный век», «вторую эру роста» и «третий Темный век»…
Рис. 11.3. Изменение среднего экономического масштаба в зависимости от изменения доли зон роста
Я смоделировал историю 10000 раз с одними и теми же параметрами (μ = 100%), случайным образом извлек 10 выборок и отобрал данные за 20000 периодов (рис. 11.4). Эти 10 образцов в основном воплощают три вышеуказанные характеристики. Если момент, когда доля зоны роста впервые достигает 25% (Т25%), считать началом перехода, а момент, когда она впервые достигнет 50% (Т50%) в течение 1000 периодов после начала перехода, — зрелостью, то я рассчитал моменты, в которые начались эти 10000 смоделированных переходов, и время, необходимое, чтобы они созрели.
Рис. 11.4. Десять случайных выборок из 10000 симуляций
Как показано в табл. 11.1, долгие Темные века и быстрые переходы стали общими характеристиками моделируемой истории при высоком конкурентном отборе. Интенсивность конкуренции вроде бы высока, но коэффициент µ = 100% может занижать ее интенсивность. Отказ от системы и ее распространение — обычное дело в реальном мире. Советская Россия начала подъем после Первой мировой войны, и всего 30 лет спустя, после Второй мировой, престиж страны достиг пика. Более 50 стран одна за другой перешли к социализму под влиянием СССР. Однако через полвека Советский Союз распался, и почти все соцстраны отказались от старой системы и обратились к Западной Европе и США в поиске системной модели. Взгляните на Китай. В Новейшее время он пережил религиозный режим (Небесное царство великого благоденствия тайпинов), сверг традиционную империю (правительство Цин), познал компрадорский буржуазный режим (Китайская Республика 1912–1949 гг.), испытал на пути к социализму перипетии плановой экономики и, наконец, принял политику рыночной экономики. Почти каждое системное изменение опиралось на опыт других регионов: Японии, Великобритании, Франции, России, США, а также Сингапура, Южной Кореи и Гонконга. И все это всего за 200 лет. Реальной индустриализации потребовалось всего чуть больше 100 лет, чтобы вызреть. В 10000 симуляций, даже если μ = 100%, переход от начала к зрелости занимал в среднем 119 периодов (Т50%—Т25%), что в сумме составляет 1190 лет. На основе этих сравнений видно, что коэффициента интенсивности конкуренции μ = 100% может быть недостаточно для описания системного конкурентного отбора в реальной истории.
Таблица 11.1. Статистика времени перехода в 10000 симуляций истории
Сравнение эффекта роста и горизонтального эффекта часто встречается в модели экономического роста. Всякий раз исследователи почти инстинктивно добавляют: эффект роста подавит горизонтальный, особенно когда то, что вызывает беспокойство, как раз оказывается эффектом роста. Приведенное выше моделирование свидетельствует о том, что как только будет введен конкурентный отбор, горизонтальный эффект нивелирует эффект роста. Самостоятельно последнему достаточно 10 периодов, чтобы покрыть горизонтальный эффект. Однако, как только вводятся глобальные масштабы конкуренции, время, необходимое горизонтальному эффекту для подавления эффекта роста, увеличивается на 3 порядка.
Горизонтальный эффект подавил эффект роста, который и так был больше, чем я ожидал. Что еще более странно, в этих 10000 симуляций эффект роста мог каждый раз преодолевать давление горизонтального, и как только начинался переход, область роста быстро расширялась.
Вы, должно быть, представили себе картинку, нарисованную профессором Кларком: поворот кривой дохода на душу населения почти на 90° вверх около 1800 г. (это также относится к общему объему мировой экономики, численности населения и другим показателям). Да, если вы «наденете» на модель «шкурки» населения и ВВП, показатели будут следовать траектории, которая в каждой симуляции полностью соответствует реальной истории: долгий период стагнации, за которым наступает взрывной рост (рис. 11.3). Единственная разница в том, что эра роста в моделируемой истории внезапно уступит место второму Темному веку; в реальном мире этого еще не произошло. Это не означает, что такого никогда не будет. В конце концов, если отсчитывать от промышленной революции, человечество вошло в эпоху роста всего 20 периодов (200 лет) назад. А если за отправную точку перехода принять 1492 г., когда Колумб открыл Новый Свет, то это было всего лишь чуть больше 500 лет назад.
Сходство пугает. Имеет ли эта модель отношение к реальной истории? Если да, когда наступят вторые Темные века? Неужели наша цивилизация рухнет? Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо понять механизм модели и найти в нем связь с реальным миром. Применять модели к истории без понимания лежащего в ее основе механизма — все равно что объяснять взлеты и падения династий на примере того, как зацветают и увядают цветы. Эта метафора — как счастливое совпадение в гадании, к которому нельзя относиться серьезно. Но если прояснить механизм и он окажется связанным с реальностью, то, какими бы отвратительными ни были предсказания модели, люди уже не смогут скрывать недуг и бояться лечения.
Чтобы понять механизм модели, можно начать с более удивительного явления.
На рис. 11.5 приведена диаграмма распределения частоты точки, когда доля областей роста впервые за эти 10000 симуляций превысила 25%. Моменты начала перехода распределены в форме колокола. Это очень странно. Если диаграмма выше слева и ниже справа, у самого перехода нет правил, которым нужно следовать, и вероятность перехода, происходящего в каждый момент, примерно одинакова (аналогично экспоненциальному распределению без памяти). Но распределяется он в форме колокола. Иными словами, когда история достигнет определенного момента, вероятность перехода значительно возрастет.
Рис. 11.5. Частотное распределение времени, когда доля областей роста впервые достигла 25%, в 10000 симуляций истории
Судя по рис. 11.4, в течение долгого Темного века в зоне роста среди черноты ночи вспыхивало лишь несколько светлячков, как будто ничего не произошло и не может произойти. Но колоколообразное распределение означает, что в гнетущей аморфной тишине медленно тикают исторические часы. В определенный момент количественные изменения приводят к качественным, и происходит переход. Что именно это за часы? Каково это накопленное количественное изменение?
Я до сих пор помню, как впервые запустил программу Matlab (ПО для научных вычислений) для выбора системы. Я не знал, сколько времени потребуется для работы программы, поэтому установил время на 1000 периодов. Один период составляет 10 лет, разве 10000 лет недостаточно? В результате горизонтальный эффект наглухо подавил эффект роста. Я был удивлен: в учебнике писали совсем другое.
Поскольку одна симуляция не занимает много времени, я постепенно увеличил время выполнения до десятков тысяч периодов. В этот момент я впервые увидел поворот под углом почти 90°. Я не воспринял этот результат всерьез и решил, что после десятков тысяч итераций некоторые значения отклонились от соответствующего диапазона, что привело к ошибке программы. Как могла программа, которая бесперебойно работала в течение 10000 периодов, внезапно сойти с ума, если не из-за ошибки?
После неоднократной проверки кода и данных, подтвердив отсутствие ошибок в программе, я задумался, насколько эти графики соответствуют реальной истории, и был шокирован. С тех пор как я впервые открыл для себя теорию этнического отбора, я никогда не пребывал в таком мощном трансе.
Позже, при моделировании 10000 периодов, компьютер работал круглые сутки. Поначалу я думал, что увижу экспоненциальное распределение времени перехода, и готовился уделить результату целую главу в диссертации. Даже название придумал — «История не помнит» (если вероятность перехода в каждый момент времени одинакова, т. е. возникновение перехода не имеет ничего общего с историей до него, то его время будет распределено экспоненциально и история ничего не запомнит). Когда программа завершила работу и появилось сообщение о колоколообразном распределении, я был шокирован: как-то все очень странно. История не помнит, как же! Есть у нее память, да еще и крепкая, тогда-то и появится распределение в форме колокола. Но как история запоминает? Что это за часы, которые тикают и тикают глубоко под видимостью застоя?
Чтобы ответить на этот вопрос, я нарисовал процесс эволюции относительного ранжирования зоны роста с точки зрения адаптивности, обратив особое внимание на перемены, что произошли до и после перехода. Я пометил каждую область роста черной точкой, оставив область застоя пустой, и ранжировал все регионы в соответствии с их адаптивностью, вертикально от высокого к низкому, а затем представив на горизонтальной оси в хронологическом порядке (рис. 11.6, для наглядности я уменьшил количество регионов при моделировании с 400 до 100).
Рис. 11.6. Червеобразные линии, которые часто появляются накануне перехода
После множества экспериментов я обнаружил, что для каждого перехода можно точно определить место. Аккурат перед переходом на верхнюю часть позиции рейтинга появится черное пятно, образующее червеобразную линию, которая будет идти по диагонали вверх. Черная точка — область роста. Уже в начале линии совокупный объем экономики находился возле высоких показателей, но из-за скидки мультипликатора афинской системы адаптивность еще не достигла вершины. Однако она уже обладала достаточной экономической мощью и смогла благополучно поддерживать собственную систему в течение определенного времени. Афинская система привела к экономическому росту, поэтому рейтинг адаптивности региона неуклонно повышался и постепенно достиг пика. В это время на графике появятся вторая и третья червеобразные линии. Переход происходит естественно. В одно мгновение черные точки (области роста) почти заполнили вертикальный ряд, словно занавес, падающий на сцену. Большинство регионов присоединились к афинской системе.
Эти линии показывают, как происходят переходы. Ключ к ним — появление афинского региона, экономика которого настолько сильна, что, даже несмотря на скидку мультипликатора, его адаптивность намного выше, чем у окружающих регионов. Только так можно гарантировать, что он повлияет на другие системы, а не наоборот. Этап червеобразной линии — финишная прямая в достижении пика цивилизации. Когда регион вышел на нее, переход во всемирном масштабе случился не сразу, поскольку его мощности было недостаточно, чтобы потрясти весь мир на ранней стадии спринта, ему нужно было выждать время и наступление своего часа. На появление второй и третьей линий влияет первая. Их концентрированное возникновение не случайно. Первоначально лидирующий регион в процессе развертывания влияния распространит свои институты на одну или две экономики, которые сами уже достаточно сильны. Им необязательно соседствовать; регионы между ними окажутся под влиянием самых ранних «цивилизованных» регионов и начнут двигаться в сторону афинской системы, а взаимодействие между ними и их преемниками заставит последних двигаться в ту же сторону. В результате в окружении зон роста финишная прямая последователя будет намного легче, чем для тех, кто рискнул первыми, у него меньше шансов погибнуть. Следовательно, червеобразные линии либо не появятся, либо после появления сразу соберутся вместе, что приведет к взрывообразному переходу в большей части мира.
Когда я впервые увидел серию червеобразных линий, мне вспомнились три страны: Великобритания, Франция и Германия (около номера 6600 на рис. 11.6 есть еще нереализованные «Нидерланды»). Если мы свяжем описанный выше процесс с реальной историей, не останется сомнений в том, что первой искрой была Британия. После сотен лет спринта на финишной прямой совокупная национальная мощь страны достигла первого места в мире, и она стала лидером промышленной революции. Британская система, культура и технологии распространились во Францию, Германию, США, Россию и Японию… и мир вступил в индустриальную эпоху.
Почему переходы распределены в форме колокола? Чтобы ответить на этот вопрос, надо отойти от условия триггера к переходу. Толчком к переходу становится появление зоны роста. По сравнению с другими регионами эта область достаточно сильна, чтобы пережить уменьшение мультипликатора на финишной прямой примерно на 10–20-й период и наконец достичь вершины, а также своей лидирующей адаптивностью стимулировать переход во всем мире. После 10000 периодов моделирования оказалось, что для достижения этой точки потребовалось самое меньшее 1654 периода и самое большее 24985 периодов. Почему такая область не может появиться в начале моделирования? Это связано с тем, что в первый период моделируемой истории экономическая мощь всех регионов предполагается равной. В высокооднородном мире недостаток мультипликатора зоны роста еще более фатален, поэтому ей трудно пройти кризисную стадию финишной прямой.
Когда спринт этой искры станет безопасным? Придется подождать, пока не возникнет огромная разница в экономической мощи между регионами. Если она достаточно велика, то экономически мощный регион, который в силу перехода или заражения выберет афинскую систему, будет иметь высокие шансы пройти стадию рывка к финишу и в итоге разжечь пожар.
Я рассчитал коэффициент Джини для экономического масштаба регионов в моделируемой истории (см. рис. 11.2) и наблюдал, как он менялся со временем. Как показано на рис. 11.7, когда весь мир на одном уровне, а доля зон роста составляет менее 10%, разница в размерах экономики между регионами неуклонно увеличивается (коэффициент Джини измеряет степень неравенства). В конце концов, переход произошел при коэффициенте Джини около 0,75. Я использовал данные 10000 экспериментов, чтобы исследовать взаимосвязь между частотой перехода и коэффициентом Джини до перехода, и, конечно, обнаружил, что вероятность перехода возрастает с увеличением коэффициента Джини. Когда он ниже 0,5, переход невозможен.
Рис. 11.7. Стабильный рост коэффициента экономической мощи Джини между регионами в моделированной истории
До того как люди вступили в аграрную эпоху, из-за ограничений в методах и эффективности производства они могли выживать только племенами, численность которых вряд ли могла превышать тысячу человек. В таких условиях коэффициент Джини для экономического масштаба между разными политическими образованиями должен оставаться очень низким, поэтому общество не может полагаться на неравномерные накопления, чтобы вызвать обратный эффект конкурентного отбора и тем самым вырваться из ловушки бедности.
Развитие сельского хозяйства создало технические условия для стремительного роста коэффициента Джини среди политических образований. Хотя история человечества насчитывает миллионы лет, единственный раз, когда у него был реальный шанс вырваться из ловушки бедности, — короткий период через 10000 лет после аграрной революции.
Более того, теоретически для неравномерных накоплений потребуются тысячи лет. В модели экономическая мощь региона определяется общим количеством времени, в течение которого он находился под афинской системой. Поэтому невозможно, чтобы регион без цивилизационных традиций вдруг превратился в «маяк индустриализации». Регион, где появляется искра, должен быть представлен большой страной, способной противостоять негативному влиянию окружающих этносов.
Более абстрактно коэффициент Джини отражает возможности выживания ведущих режимов. Если мы хотим изменить роль конкуренции на противоположную, нужно дать им пространство для проб и ошибок.
Чтобы помочь читателям лучше понять эту логику, приведу аналогию с отношениями между людьми. Представьте себе «общество кур с вороньими глазами»[108], в котором все мелочатся, скряжничают, плетут интриги и пресмыкаются, ненавидят и остерегаются друг друга. Щедрые и скромные будут нести потери при каждом взаимодействии. Однако мы предполагаем, что, если такое поведение удастся сохранить, со временем репутация щедрого человека будет распространяться, привлекать сотрудников и последователей, и в итоге он станет богатым и сильным. Как бы развивалось такое общество, если бы его смоделировали в компьютерной программе?
Мы можем скопировать выводы модели конкуренции. Щедрость будет долго подавлена, поскольку большинство таких людей погибли в смутные времена, не успев прославиться, или обанкротились и умерли, или от отчаяния переметнулись в противоположный лагерь. Но все еще есть надежда, что социальная атмосфера внезапно прояснится, поскольку по мере увеличения разрыва между богатыми и бедными возникнет группа аристократов-материалистов. И хотя подавляющее большинство их всё еще близоруки, некоторые «мутируют» в интеллектуальную аристократию. Такой аристократ стяжал материальное, и даже если кто-то «укусит» его, он все равно без колебаний позволит «укусить» себя еще не раз и со временем прославится во всем мире. Поэтому хорошие люди будут вознаграждены, а конкурентный отбор изменит социальную атмосферу к лучшему. Ключом к переменам стало расширение возможностей лидера для выживания. Только когда пространство для выживания достаточно велико, поведение, вредное в краткосрочной перспективе и полезное в долгосрочной, может пережить угнетение и принести долгосрочные преимущества.
В макулатурной литературе успех некоторых исторических личностей часто приписывают их моральному превосходству. Но если мораль так полезна, разве конкуренция не должна сделать всех добродетельными? Почему нравственное поведение до сих пор выделяет человека? С точки зрения конкурентной модели это и есть проявление горизонтального эффекта, подавляющего эффект роста. Конечно, есть и другие важные факторы, влияющие на эволюцию морального климата. Я беру в качестве примера эту модель межличностных отношений не для того, чтобы сказать, что общество действительно соответствует ее описанию, а потому, что она особенно ярка и помогает нам понять конкуренцию на системном уровне.
Кстати о конкурентной модели. В реальном мире нет шахматной доски для определения границ, и условия перехода могут быть сложнее, чем в модели. Во всяком случае, великие державы выросли благодаря системе, ориентированной на рост, но древним великим державам часто приходилось полагаться на войну, чтобы интегрироваться. Из-за этой обратной фильтрации системы крупных стран часто идут вразрез с ростом. Это создает массу проблем обществу в его попытках как можно скорее выбраться из мальтузианской ловушки: если есть силы распространить систему, то она не способствует росту, а если она способствует росту, то нет сил ее распространить (сравните, например, аграрные империи и торговые города-государства). Рост и распространение снова сталкиваются друг с другом, но на этот раз главным героем становится не статичный полезный продукт, а динамичная система роста.
Теперь оглянемся на парадокс спящего вулкана. Очевидно, что системная модель конкурентного отбора дает представление о том, как разрешить этот парадокс. «Хорошая система» может иметь преимущество только в эффекте роста, а «плохая» — подавлять «хорошую» долгое время в силу относительного преимущества в горизонтальном эффекте. Чтобы признать, что древнеримская система была хороша, нет нужды отрицать возможность мальтузианской ловушки. Два, казалось бы, противоречивых взгляда на историю могут быть гармонично объединены в рамках системной конкуренции. Так что Аджемоглу и Робинсону не было нужды избегать Мальтуса, могли бы залатать брешь теорией системного конкурентного отбора. А Делонг и Шрайвер увидели только влияние системы на рост городского населения, они не касались прочих эффектов. Как только будут учтены горизонтальные эффекты, отраженные в войне и наследовании власти, окажется, что и у монархии есть преимущества. И если данные достаточно обширны, мы даже можем наблюдать превращение этого преимущества в недостаток примерно в 1500 г.
Теория институционального конкурентного отбора также заполняет пробел в теории отбора этнического.
Модель направленной миграции, описанная в части II, предполагает, что все люди на территории, коренные жители и иммигранты, должны поддерживать одинаковый уровень квалификации. Если это предположение смягчить и оговорить, что коренные жители не могут освоить навыки мигрантов за короткое время и мигранты станут получать гораздо более высокий доход, чем коренные, обладающие своими навыками, мигранты будут готовы поехать в места с более низким доходом. Низкий доход коренного населения не означает, что доход мигрантов также будет мал.
В эту категорию мигрантов попадает ремесленник, завершивший обучение и использующий свои навыки для открытия собственного дела в другом месте. А еще — распространение земледельческой цивилизации, походы Александра, иностранные завоевания Древнего Рима и расселение европейцев в Америке[109]. Если миграция людей из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты называется миграцией со сравнительным преимуществом (для распространения генов стремление технологической культуры к продуктам для выживания становится преимуществом), то этот вид миграции из развитых в отсталые районы можно назвать миграцией с абсолютным преимуществом[110].
Иммигранты с абсолютным преимуществом не имеют естественной склонности к полезным продуктам или продуктам для выживания. Бывает и так и этак; в первом случае это, например, распространение аграрной цивилизации, переход от продуктов для выживания к полезным. Во втором случае это заселение европейцами заморских территорий в Новое время, развитие от полезных продуктов к продуктам для выживания. Согласно закону больших чисел, пока мигранты с абсолютным преимуществом в долгосрочной перспективе сохраняют нейтральность между продуктами для выживания и полезными продуктами, людям не нужно ждать опровержения теории этнического отбора.
Огромной силы этнической конкуренции должно быть достаточно, чтобы преодолеть ошибку нейтральности. Но если есть особые причины, по которым иммиграция с абсолютным преимуществом не будет нейтральной, что тогда?
Например, современные жители Запада готовы приписать расширение Древнеримской республики ее развитой социальной системе — верховенству закона, временной диктатуре, сенату, народному собранию, ротации консулов, учреждению трибунов, рыночной экономике. Можно ли считать эти системы и институты продуктами для выживания или полезными? Если первое, почему они не стали мейнстримом во всем мире до наступления Нового времени? А если второе, то почему они способствовали расширению Рима?
Экономическая организация Древнего Рима была очень похожа на организацию современного контрактного общества. Такая экономика способствует развитию сельского хозяйства, промышленности и торговли, но ее влияние на последние гораздо выше. Таким образом, по сравнению со «статусной экономикой» европейского Средневековья контрактная — система, которая отдает предпочтение полезным продуктам и должна подавляться этнической конкуренцией. Но общество полагается на контракты для организации более масштабного обмена материалами и сотрудничества, что делает его процветающим и сильным, а затем расширяется за его пределы: контракты также демонстрируют свойства продуктов для выживания. Судя по результатам, первый эффект доминирует. Как нам интерпретировать этот результат?
Модель системной конкуренции дает возможность взглянуть на это под другим углом. Свойства продуктов для выживания, демонстрируемые контрактной экономикой, могут влиять на экономический рост. После этого финансовый излишек, улучшенные оборудование и организация помогут этническим группам расширяться за пределы страны в виде мигрантов с абсолютным преимуществом — это эффект роста, и чтобы он проявился, нужно время. Расцвет полезных продуктов — это горизонтальный эффект. В целом он может в долгосрочной перспективе подавить эффект роста (хрупкость рыночной экономики мы рассмотрим в главе 15). Следовательно, в пределах разумного диапазона параметров будет наблюдаться долгий период застоя: «руки» иммигрантов с абсолютным преимуществом не смогут одолеть «ноги» конкурентного отбора, и из мальтузианской ловушки, созданной конкуренцией этнических групп, выбраться сложно.
• Из теории этнической конкуренции можно вывести четыре новых механизма, объясняющих происхождение современного экономического роста: замена миграции торговлей, изменения в средствах передачи информации, взрывной рост полезных продуктов и смена ролей в системной конкуренции.
• Когда изменения в среде и технологиях заставляют что-то превращаться из полезного продукта в продукт для выживания, происходит взрыв полезного продукта. В природе есть множество тому примеров. Современный экономический рост можно рассматривать как взрывное развитие двух полезных продуктов: обрабатывающей промышленности и грамотности.
• Способ обогащения человечества не естественно индустриальный, но в долгосрочной перспективе к богатству почти наверняка приведет индустриализация.
• Системная интерпретация экономического роста сталкивается с парадоксом спящего вулкана: если хорошая система может способствовать росту, а рост — консолидировать и распространять хорошую систему, почему устойчивый рост при хорошей системе появился так поздно?
• В конкурентной среде, когда существует противоречие между эффектом роста и горизонтальным эффектом, последний может надолго подавить эффект роста, но тот в итоге контратакует и вызывает взрывные изменения.