Путеводитель
Согласно методологии Карла Поппера и Милтона Фридмана, новая теория должна быть фальсифицируемой и способной предсказывать или объяснять явления, которые старая учесть не может. Соответствует ли этому принципу теория этнического отбора? В этой главе мы утвердим замену мальтузианской теории теорией этнического отбора с точки зрения методологии. Приведенные аргументы могут перевернуть ваше понимание научной методологии.
Когда я учился на пятом курсе докторантуры, мой наставник, профессор Цянь Инъи, однажды приехал в Беркли и пригласил меня прогуляться по набережной залива Сан-Франциско, чтобы я рассказал о моих научных успехах. Тогда я только-только связал мальтузианскую ловушку с демографической воронкой и пока не занимался математическим и компьютерным моделированием, и мое понимание новой теории оставалось поверхностным. Учитель Цянь хмурился и слушал меня целый час, но так и не проникся моим новым объяснением мальтузианской ловушки: «Если ваша теория собирается заменить мальтузианскую, всегда рассказывайте, какие новые явления она может предсказать или какие явления Мальтус не мог объяснить, а она может».
Именно поэтому я тогда смутился. Чтобы опровергнуть теорию, необходимо методологически следовать обычной процедуре ее смены. Согласно Попперу и его «Логике научного открытия», наука развивается в фальсификации. Каждая теория — всего лишь гипотеза, которая еще не опровергнута. И если новая гипотеза желает прийти на смену старой и стать теорией, которую люди примут хотя бы на время, нужно найти по крайней мере одно явление, которое несовместимо со старой гипотезой и может быть учтено новой. Это и есть так называемая фальсификация.
Например, чтобы теория относительности Эйнштейна могла заменить механическую систему Ньютона, она должна была предсказывать или объяснять явления, которые система Ньютона предсказать или объяснить не могла. Поппер полагает, что научное утверждение становится научным, поскольку оно требует от каждого сторонника новой теории предоставить «проверяемую гипотезу», сообщить людям: после того как будут найдены доказательства, теорию следует признать ошибочной. Эйнштейн предусмотрел по меньшей мере три эксперимента, которые могли бы опровергнуть общую теорию относительности, чтобы проверить свою гипотезу. Один из них предполагал, что отклонение световых волн вблизи Солнца будет больше, чем предсказывает ньютоновская механика. Артур Эддингтон провел этот эксперимент в 1919 г., наблюдая полное солнечное затмение. Результаты наблюдений подтвердили предсказания ньютоновской механики, но не смогли опровергнуть гипотезу Эйнштейна, и таким образом статус общей теории относительности утвердился.
В теории полезных продуктов действительно есть несколько гипотез, которые можно проверить, — например, огромная разница между коэффициентом предельной эффективности ячменя и пшеницы или когда в городском населении в Северной Европе ускорился чистый прирост, темпы естественного прироста не увеличивались, а падали. Все это показывает, что идея двух секторов разумнее, чем одного. Но эти доказательства подтверждают только предположения теории о существовании и важности двух секторов — они не касаются вывода теории о том, что мальтузианского механизма недостаточно, чтобы создать ловушку.
Предположения новой теории больше соответствуют реальности, чем старой, и не могут оспаривать ее обоснованность. Чтобы подтвердить вывод теории — влияние этнического конкурентного отбора, а не просто то, что мальтузианский механизм создал ловушку, — у нас должно быть достаточно планет, на каждой из которых независимо развилась своя цивилизация. Среди них можно выделить «контрольную группу». Для планетарных цивилизаций контрольной группы существовал только мальтузианский механизм и отсутствовал этнический отбор. С помощью этой выборки мы можем проследить историю эволюции среднего уровня жизни на различных планетах, прежде чем сможем судить, верна теория Мальтуса или нет.
Как упоминалось в предыдущей главе, даже если мы найдем так много планет, невозможно контролировать цивилизацию, в которой есть только мальтузианский механизм, но нет этнической конкуренции. Это эксперимент, который не может провести даже Бог. Следовательно, согласно стандартам Поппера, мальтузианская теория нефальсифицируема.
Поппер утверждал, что нефальсифицируемые теории не относятся к категории науки. А сама мальтузианская теория — наука ли? И не потому ли, что она не поддается фальсификации, мы должны ее принять, поверить в нее и никогда не оспаривать?
Но я могу быть уверен в том, что теория Мальтуса неверна. Логика, на которой я основываюсь, также хорошо согласуется с этим: гипотеза о двух секторах более реалистична, чем установка Мальтуса на один сектор. Как только мы принимаем гипотезу о двух секторах, мальтузианская ловушка получает опору в виде сбалансированного роста между ними, а теория Мальтуса, очевидно, не может объяснить его. Разве появление более разумных предположений не означает прогресс в теории?
На самом деле нет.
Милтон Фридман, экономист старой закалки, в своей классической статье «Методология позитивной экономики», опубликованной в 1953 г., отмечал: чтобы судить о качестве теории, вы должны смотреть только на точность прогноза, а не на то, насколько реалистична постановка. Более того, Фридман утверждал, что чем больше гипотеза отклоняется от реальности, тем лучше. Если обе теории могут точно предсказывать — например, объяснить мальтузианскую ловушку, — тогда побеждает более простая.
Вы, вероятно, слышали о методологии Фридмана. Вышеприведенные идеи некоторые профессора на курсе по основам экономики прививают студентам на первом же занятии: нельзя отрицать теорию только потому, что ее предположения нереалистичны. Этот принцип лежит в основе почти всех экономических теорий. Например, многие подвергают сомнению гипотезу «рационального человека». В некоторых макромоделях каждый может идеально рассчитать равновесие экономики, а сам разработчик, возможно, три дня и три ночи провел за компьютером, чтобы найти равновесное решение. Это предположение явно не соответствует действительности. Хороша ли теория, построенная на абсурдных предположениях? По мнению Фридмана, неважно, разумны эти предположения или нет. Армен Алчиан однажды привел аналогию с «дураками, открывавшими магазин», чтобы проиллюстрировать рациональность предположений рациональных людей. Прибыльным будет только магазин на обочине дороги, но все владельцы — дураки. Они открывали точки в случайных местах, в горах и на полях. В результате остались только расположенные на обочине, все остальные закрылись и исчезли. Конечное местоположение магазина ничем не отличается от того, что выбрал бы рациональный человек. В этом случае, если предположить, что владелец рационален, это будет безвредно для долгосрочного анализа. Фридман считает, что для теории достаточно, чтобы она работала (давала точные предсказания). Если предположить, что рациональность владельца магазина проще, чем воображение настроившего кучу разных планов идиота, то модель рационального человека, открывающего магазин, будет лучшей теорией.
Конечно, неверно предполагать, что все эгоистичны, каждый обладает идеальной вычислительной мощностью и разбирается в теории игр, но экономические теории, основанные на этих предположениях, всё же могут оказаться правильными и успешными. Методология Фридмана считается едва ли не основным критерием определения «доморощенной науки». По мнению некоторых экономистов, только такие науки будут подчеркивать важность гипотез[89] и только они будут критиковать нереалистичные гипотезы в экономике. Именно в такой атмосфере Фридман сказал, что чем возмутительнее гипотеза, тем лучше. Теория — упрощение реальности. Упрощать — значит делать предположения, не согласующиеся с жизнью. Если гипотеза полностью соответствует реальности, то действительность и есть модель, объясняющая сама себя, теории здесь делать нечего.
Мне довелось ознакомиться с работами Поппера и Фридмана, как раз когда я учился на бакалавриате. В книге профессора Чжан Учана «Интерпретация экономики» также дано изящное объяснение их идей. Эти книги посеяли во мне культ проверяемых гипотез. Чтобы бросить вызов теории, нужно либо обнаружить новые факты, которые опровергают ее предсказания, либо новая теория должна быть более лаконичной. Я никогда не думал, что однажды эти методологические установки рухнут.
Я поговорил с учителем Цянем и решил убедить его, для чего ускорил исследования и быстро построил компьютерные и математические модели. Я всё яснее видел, что моя теория верна, а теория Мальтуса ошибочна. Но что же убеждало меня в неправоте Мальтуса и почему я не мог прибегнуть к методологии Фридмана, чтобы внятно объяснить это? Постепенно я начал подозревать, что и он ошибался.
Вероятно, более половины читателей этой книги были крещены «доктриной проверяемых гипотез» и, прочитав, что Фридман неправ, наверняка будут шокированы. Понимаю, я тоже через это прошел. Мастера не боги, они тоже совершают ошибки, разница между ними и обычными людьми лишь в том, что их проколы более скрыты, глубоки и значительны. Исправление и преодоление этих ошибок также имеют более глубокий смысл. Здорово читать утверждения, которые согласуются с вашей точкой зрения; но разве не было бы еще чудеснее полностью изменить стереотипы, которые вы принимали на веру много лет? Далее я торжественно и тщательно проанализирую ошибки Фридмана.
В «Методологии эмпирической экономики» он сделал мишенью пугала. В таком качестве выступили те самые доморощенные ученые, которые судят о достоинствах теорий исключительно на основе того, верны гипотезы или нет. Фридман успешно опроверг этих специалистов, но это не значит, что он сам прав.
Действительно, реалистичные гипотезы не делают теорию лучше, но те, которые не соответствуют реальности, могут повлиять на ее эффективность. Этот эффект только возможен, но не неизбежен. Влияет ли это на достоверность теории? Все зависит от того, можно ли считать гипотезы, отклоняющиеся от фактов, «устойчивыми».
Теория действительно может содержать вымышленные гипотезы, но каждая из них должна быть устойчивой. Что такое устойчивость? Если вы модифицируете гипотезу и в процессе приближения ее к реальности первоначально точные предсказания начинают отклоняться от фактов, вы можете сделать вывод, что гипотеза неустойчива и теория неверна или по крайней мере неполна. Иначе гипотеза устойчива. Ошибка Фридмана заключалась в том, что он просто игнорировал требование устойчивости.
Возьмем самый простой пример. Если ученый наблюдает объект, движущийся равномерно и линейно по шероховатой горизонтальной поверхности, он предполагает, что та гладкая, поэтому приходит к выводу, что нет внешней силы, толкающей объект в направлении движения. Очевидно, что этот вывод неверен. Объект явно подвержен трению. Чтобы двигаться по прямой с равномерной скоростью, необходима внешняя сила, противоположная трению. Но как использовать методологию Фридмана, чтобы опровергнуть его?
Никак. Прежде всего, логика этого ученого самосогласованна. В гипотезе о гладкой поверхности объект, движущийся прямолинейно с постоянной скоростью, не подвержен воздействию внешних сил. Вы можете сказать, что неразумно предполагать, будто поверхность гладкая, зная, что она шероховатая. Но Фридман заявлял, что неважно, верна гипотеза или нет: чем она абсурднее, тем лучше. Ни один экономист на самом деле не верит, что люди полностью рациональны, но это не мешает им продолжать делать подобные предположения.
Вывод этого ученого неверен потому, что он нарушает устойчивость гипотезы. Как только гипотеза о гладкой поверхности ослабляется и приближается к реальности (допуская наличие шероховатости), вывод тут же меняется, поэтому исходная теория точно неверна.
А вот в примере «дураки, открывающие магазин» гипотеза рационального человека безвредна: даже если вы ослабите ее и позволите владельцам быть дураками и открывать магазины случайным образом, при условии выживания наиболее приспособленных долгосрочное распределение почти не будет отличаться от рационального подхода. Итак, в примере с «дураком, открывающим магазин» гипотеза рационального человека устойчива.
Возьмем еще один пример из исследования Фридмана. Одним из достижений, за которые он был удостоен Нобелевской премии по экономике, стало опровержение классической кривой Филлипса. В 1958 г. Уильям Филлипс обнаружил отрицательную корреляцию между скоростью изменения денежной заработной платы и уровнем безработицы на основе британских макроэкономических данных с 1861 по 1957 г. В США такие же отношения сохранялись до 1960-х. Однако Фридман в конце 1960-х указывал, что из-за существования адаптивных ожиданий корреляция между уровнем инфляции и уровнем безработицы в долгосрочной перспективе исчезнет: как только люди начинают ожидать более высокой инфляции, они соответственно изменяют свои экономические решения, а правительство не может стимулировать экономику и снизить безработицу с помощью экспансионистской денежно-кредитной политики.
Фридман пересмотрел свои предположения. Старая теория игнорировала ожидаемые изменения, а он их учитывал, и его предположения были более реалистичными. Но почему в конце 1960-х, когда стагфляции еще не было, он считал свою теорию превосходящей? Согласно его собственной методологии, не имеет значения, верна гипотеза или нет, важна только достоверность предсказания. До 1970-х кривая Филлипса соответствовала реальности, а старая модель, не учитывавшая ожидаемых изменений, была проще новой теории Фридмана. Согласно последней, его теория заслуживала исключения.
Фактически Фридман подверг сомнению кривую Филлипса именно на основании устойчивости этой гипотезы. Кривая Филлипса удаляет ожидаемые изменения из модели, но, как только адаптивные ожидания были заложены в модель, первоначальные выводы изменились. Следовательно, стоит только доказать, что гипотеза адаптивных ожиданий больше соответствует реальности, станет ясно, что кривая Филлипса неверна. Что же касается стагфляции 1970-х, которая еще раз подтвердила предвидение Фридмана, то это была лишь вишенка на торте.
Учитель Цянь Инъи спросил меня, как фальсифицировать мальтузианскую теорию, и это был правильный вопрос. Однако в экономике (это справедливо и в отношении других дисциплин) на самом деле существует два способа обновления теории. Один — фальсификация: оспаривание старых гипотез путем открытия новых фактов. Другой способ — выяснить неустойчивую гипотезу, подразумеваемую в старой теории, и логически доказать, что, как только эта гипотеза будет ослаблена, предсказание начнет отклоняться от фактов.
Между этими двумя путями нет разницы. По второму идти так же трудно, как и по первому. В каждой экономической теории есть набор гипотез. Они существуют, чтобы упростить модель и сделать ее разрешимой. Как только они будут смягчены, будет ли модель по-прежнему так же легко решаема? Но чтобы доказать, что теория будет отклоняться от фактов после ослабления гипотезы, она должна быть решена.
Хотя в большинстве экономических теорий на этапе формулировки перечисляется целый ряд гипотез, кажется, что простое ослабление этих предположений в перестановках и комбинациях может исчерпать все возможности теории. Но на самом деле в теории может быть бесчисленное множество гипотез, и перечисленные доминирующие лишь верхушка айсберга. Сторонникам старой теории трудно прояснить, какие гипотезы они сделали, и еще сложнее сказать, какие из них устойчивы, а какие нет. Филлипс никогда бы не стал заявлять, что, по его мнению, адаптивных ожиданий не существует. Знай он об этой проблеме, не было бы это равносильно завершению критической работы Фридмана? Следовательно, реальная трудность в выборе второго пути состоит в том, чтобы сформулировать невысказанные гипотезы старой теории и разглядеть их неустойчивость. Эта работа не только опирается на теоретические выводы, но и требует эмпирических рассуждений, поскольку претендент должен также доказать, что новая гипотеза больше соответствует действительности, и только тогда ее можно будет назвать ослаблением первоначальной гипотезы. Поппер отмечал, что теорию никогда нельзя подтвердить, поскольку потенциальные фальсифицируемые факты неизвестны и бесконечны. Точно так же, с точки зрения гипотез, теория все еще недоказуема, поскольку потенциальные неустойчивые гипотезы также неизвестны и бесконечны.
Хотя большинство экономистов находятся под влиянием Поппера и Фридмана и любят рассуждать о проверяемых гипотезах, говоря о совершенствовании теорий, они чаще придерживаются второго пути. Если мы будем настаивать на методологии Фридмана, более 95% экономических исследований можно расценить как «лженауку», включая и работу Фридмана, критиковавшую кривую Филлипса и получившую Нобелевскую премию. Но даже если будут обнаружены новые факты и фальсифицированы старые теории, могут ли возникнуть новые? Стандарт уверенности в физике часто достигает 99,9999%, но в экономике 99% — это очень высокий уровень. Действительно ли такого уровня уверенности достаточно, чтобы поддержать новую теорию? Более того, почти к каждой экономической теории можно подобрать множество дополнительных объяснений, а также сказать, что качество данных вызывает вопросы. Если мы хотим развивать дисциплину в соответствии с этой методологией, экономика не сможет двигаться вперед.
К счастью, мы можем пойти по второму пути, и именно по нему следуют почти все экономисты, даже не осознавая этого. Мы, участники соревнований по математическому моделированию, знаем, что после написания модели необходимо проверить устойчивость параметров. Нужно изменить настройки и посмотреть, будут ли большие колебания результатов. Если изменения окажутся невелики, у нас будет больше уверенности в нашей модели. Параметры также набор допущений. Если гипотезы не важны, зачем нам беспокоиться о том, будут ли результаты стабильными после их изменения? Мы поступаем так, чтобы проверить надежность гипотезы и сделать нашу теорию более достоверной.
Фальсификация и тестирование на надежность формируют двойную линию научного прогресса. Если одна полоса перекрыта или движение идет медленно, перестройтесь на другую; если эта другая полоса перекрыта или движение медленное, вернитесь на исходную. Независимо от того, левая это полоса или правая, они обе хороши, чтобы добраться до места назначения.
Использование новых фактов для фальсификации теории просто способ обнаружить, что гипотеза неустойчива. Если она фальсифицирована, то это сигнал вам о том, что должна существовать подразумеваемая гипотеза, которая оказалась неверной. Может, проще обойти процесс фальсификации и сразу найти гипотезу, которая оказалась неверной? Если необходимо разделить основную и второстепенную полосы, очевидно, что тест на устойчивость проводится на главной полосе, а фальсификация — только на вспомогательной. Даже с точки зрения практичности это всего лишь обочина шоссе — она используется изредка в чрезвычайных ситуациях.
Однако Поппер и Фридман рассматривали обочину как единственную полосу движения. Под их влиянием поиск проверяемых гипотез в экономике превратился в ритуал. Это может повысить святость участников, но не имеет ничего общего с практичностью. Из-за того, что Поппер возвел существование проверяемых гипотез на высоту стандарта для определения псевдонауки, несправедливо пострадали многие новые отрасли дисциплин[90]. Экономическая наука, которая могла бы расцвести пышным цветом, была скована догмой методологии. А еще смешнее открытие двойных стандартов. Оспаривая теории других людей, они всегда говорят о надежности предположений, а когда нападают на них самих, они прячутся за методологию Фридмана: «Предположения не важны», придают теории ауру непобедимости и делают ее нерушимой.
Я читал несколько статей, опровергающих методологию Фридмана, в том числе экспертов по истории экономической мысли. Большинство из них просто равнодушно отметили, что «нехорошо вообще не смотреть на гипотезу», и ограничились общими замечаниями, как будто принимать ли методологию Фридмана — всего лишь вопрос личного вкуса. На самом деле причина, по которой методология Фридмана имела дурные последствия, заключалась в том, что он был неправ. Раньше я свято верил в «проверяемую гипотезу» и, только испытав ее на себе, осознал ее недостатки. Уклончивость этих экспертов-методологов продиктована не смиренным тоном, а тем, что они не обдумали проблему досконально.
Вернемся к мальтузианской теории. Согласно методологии Фридмана, подкопаться в ней не к чему. Даже если обнаружится ошибка, вы всегда сможете найти ей дополнительное объяснение или подобрать контрпример. Она скользкая как угорь.
Однако мальтузианская теория подразумевает неустойчивую гипотезу: конфликта репродуктивных интересов между индивидом и коллективом не существует (подробности см. в главе 3). Эта гипотеза, очевидно, не соответствует действительности. Как только ее опровергнут и будет введено противоречие между личностью и коллективом, на первый план выйдет двухсекторный характер экономики и одного мальтузианского механизма окажется недостаточно, чтобы подавить рост благосостояния на душу населения. Следовательно, эта гипотеза отклоняется от реальности и становится ключевой из неустойчивых. Значит, независимо от того, какова истинная причина ловушки, мальтузианский механизм явно не вся история. Чтобы бросить вызов Мальтусу, достаточно логических рассуждений, и нет нужды в поиске сотни инопланетных цивилизаций.
Мои исследования вынудили меня бросить вызов методологии, в которую я верил 10 лет. Конечно, многие ученые до меня прошли через тот же мыслительный процесс при изучении основных вопросов и увидели, в чем кроется недостаток методологии Фридмана. Позже, когда я прочел статью, в которой изначально предлагалась модель роста Солоу, я обнаружил, что он упомянул именно эту проблему в первом абзаце статьи (я перефразировал исходный текст).
«Все теории опираются на определенные гипотезы, которые отклоняются от фактов, — только тогда они становятся теориями. Искусство теоретического исследования состоит в том, чтобы уловить фундаментальные упрощающие гипотезы, не делая окончательные результаты зависимыми от этих предположений. Те гипотезы, от которых особенно зависят результаты, называются чувствительными. Они должны соответствовать фактам. Если в теоретическом результате полностью доминирует чувствительная гипотеза, то до тех пор, пока она подозрительна, такой же будет вся теория» [Solow, 1956].
Статья Солоу была опубликована в 1956 г., и он, должно быть, читал «Методологию позитивной экономики» Фридмана, изданную в 1953 г. Я предполагаю, что высказывания Солоу поверхностно критикуют модель экономического роста Харрода — Домара, но на самом деле он опровергает Фридмана, который на 12 лет старше.
Молодые ученые моего поколения редко в полной мере осознают свои убеждения и сомнения по поводу Фридмана. Когда они слышат, как я опровергаю его, старика, на их лицах иногда появляется выражение «не повезло столкнуться с доморощенной наукой», а ученые старшего поколения часто понимающе улыбаются и одобряют: в конце концов, это громкое дело проходит через всю их академическую жизнь. Когда я докладывал о своем исследовании на ежегодной конференции по количественной истории Института экономики Пекинского университета, один из молодых слушателей спросил, почему можно поколебать всю теорию, поставив под сомнение гипотезы мальтузианской теории. Его вопрос, по сути, затрагивал проблему методологии Фридмана. Я ответил ему и добавил: «Фридман ошибался». Пока задавший вопрос пребывал в ступоре, находившийся в аудитории профессор Джоэл Мокир расплылся в улыбке и несколько раз хлопнул ладонью по столу. В настоящее время он лидер в области экономической истории, и позже он выбрал мою диссертацию в качестве обязательного текста в аспирантуре по экономической истории Северо-Западного университета.
Если кто-нибудь спросит меня сегодня: «Есть ли у вас доказательства того, что объяснение Мальтуса неверно?» — я отвечу: «На самом деле в них нет необходимости». А если он спросит дальше: «Тогда какими доказательствами вы поддерживаете собственное объяснение?» — я скажу: «Случай с остракодами — практически железное доказательство, но даже без доказательств идея о том, что этнический отбор подавляет полезные продукты, останется верна».
У нас нет второй планеты, чтобы фальсифицировать мальтузианскую теорию, и уж точно нет второй планеты, чтобы проверить теорию этнического отбора. Так называемое тестирование не может считаться подтверждением; поскольку мы никогда не подтвердим теорию, мы можем только попытаться ее фальсифицировать, а «временно не фальсифицированная» — хороший итог. На шестом курсе докторантуры я потратил год, чтобы понять истину: если вы хотите доказать, что этническая конкуренция — единственная причина мальтузианской ловушки, это абсолютно невозможно и неверно — в части III речь пойдет о третьем механизме, вызвавшем мальтузианскую ловушку: механизме Лю Цысиня. Однако утверждение о том, что конкуренция этнических групп подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, вообще не нуждается в проверке, поскольку это предложение — тавтология, или, по словам профессора Чжан Учана, «масло масляное».
Прочитавшие «Объяснение экономики» наверняка глубоко впечатлены главами, посвященными тавтологическим утверждениям. К ним относятся утверждения вроде «У четвероногих четыре ноги» — вывод уже содержится в определении. Исходя из определения, результаты можно вывести с помощью логических рассуждений и математических расчетов. Их невозможно фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Профессор Чжан Учан ненавидит тавтологичные утверждения, считая их громоздкими и чрезмерными, которые при этом на самом деле ничего не говорят.
Критика тавтологий проводится в том же ключе, что и методология Поппера и Фридмана. Поппер считает, что стандарт науки — фальсифицируемость, и только если утверждение фальсифицируемо, оно может быть включено в науку. Нет никакого способа фальсифицировать существование Бога, поскольку мы не имеем соответствующей технологии; тавтологические утверждения нельзя фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Они считаются ненаучными и должны быть исключены из экономики.
Однако все теоремы, доказанные математикой, тавтологичны. Разве они не имеют ценности? Утверждение о том, что у четвероногих животных четыре ноги, конечно, смешно, но не смешна ли теорема Гёделя о неполноте, которая также представляет собой тавтологию? Независимо от того, хороши или плохи такие утверждения, необходимо анализировать каждое из них, и их нельзя отрицать все без разбора только потому, что они тавтологические. Они привели к огромному скачку в логике и неожиданным выводам и часто становятся сокровищами в истории науки.
Экономическая теория — не что иное, как вывод, полученный в рамках логических рассуждений на основе набора гипотез. Тавтологии — именно логическая часть теории. Пока сама логика непротиворечива, она не может быть ошибочной. Но она может быть применена к реальности только в сочетании с гипотезой. Когда это происходит (обобщенные гипотезы также включают сценарии для теоретического применения), поскольку гипотезы могут быть неверными, а сценарии — неуместными, теория также может оказаться неверной, что делает ее фальсифицируемой. Но фальсификация заключается не в том, чтобы опровергнуть логику, а в том, чтобы поставить под сомнение применение логики в конкретном случае. Профессор Чжан Учан говорил, что теорема Коуза, которой он восхищается, — «масло масляное». Фальсифицировать ее бессмысленно, поскольку условий, при которых она работает, в реальности не существует. Только когда теорема Коуза сочетается с конкретной несовершенной реальной средой, можно получить проверяемые гипотезы. Но мы не можем отрицать ее огромную научную ценность только потому, что теорема Коуза — тавтология[91]. Однако профессор Чжан Учан не объяснил, почему считает тавтологические рассуждения Коуза классикой, а молодого поколения — отбросами. Фактически профессор Чжан Учан перепутал рассуждения и проверку тавтологических утверждений.
Научный прогресс состоит из трех этапов. Первый этап — «чистая теория», которая представляет собой обогащение и развитие (тавтологической) логики, и теоретики вводят всё новые теоремы. Второй этап — «прикладная теория», которая объединяет логику с различными предположениями и ситуациями, чтобы создать пакет гипотез для объяснения конкретных явлений. Третий этап — «эмпирический», который заключается в опровержении гипотезы, разработанной прикладной теорией, путем фальсификации или исследования неустойчивых гипотез. Повторение этих трех этапов составляет суть научного прогресса.
Когда мы отвергаем старую гипотезу, есть только две возможности: либо логика противоречива, либо гипотеза неустойчива. Если дело в последнем, то нам нужно вернуться к первому и второму шагам, ослабить предположения и искать новую логику для объяснения этого явления в более общих ситуациях.
Вернемся к теории этнического конкурентного отбора. Предположение о том, что он подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, по сути своей тавтология. Почему? Потому что рост сбалансированного дохода на душу населения в мальтузианских условиях — это относительное изобилие полезных продуктов, а полезные продукты удовлетворяют индивидуальные репродуктивные интересы за счет коллективных. Теперь мы хотим объяснить, почему существует мальтузианская ловушка — долгосрочное снижение полезных продуктов на душу населения. Раз полезные продукты так определяются, какие факторы препятствуют им? Конечно, это фон, отражающий коллективные репродуктивные интересы, или этнический отбор. Вам достаточно принять данное здесь определение — и логика приведет вас к этому выводу.
Но он необязательно объясняет мальтузианскую загадку целиком. Возможно, этнической конкуренции и мальтузианского механизма все еще недостаточно, чтобы подавить тенденцию роста дохода на душу населения; может, действуют и другие факторы. Но пока существует противоречие между индивидом и коллективом, не является ли механизм, препятствующий репродуктивной конкуренции индивида, борьбой за выживание между коллективами? Так мы можем по крайней мере быть уверены, что этническая конкуренция должна влиять на долгосрочный спад производства полезных продуктов.
Эмпирическая работа поможет нам прояснить масштабы этого эффекта в реальности, но не опровергнуть эту логику. Если я действительно подам заявку на грант в миллионы долларов, на 10 лет и еще 8, я полечу на Луну, отправлюсь в океан ловить черепах, пройдусь по планетам, по видам и получу 180 образцов, просто чтобы провести регрессию и измерить достоверность: смотрите, этническая конкуренция действительно может снизить объем полезных продуктов на душу населения… И все закончится выговором профессора Чжан Учана: «Это тавтологическое утверждение, зачем ты надумал его доказывать?» Причем заслуженным. Интуиция Чжан Учана в вопросе о тавтологических рассуждениях права, но он запутался в одном пункте: критиковать нужно не саму тавтологическую логику, а ее эмпирическую проверку.
Вроде бы глупо говорить, что у четвероногих четыре ноги: в лучшем случае логическая цепочка слишком коротка. Действительно, глупо проверять, есть ли у четвероногого четыре ноги. Когда выводишь тавтологическую логику, достаточно получить неожиданный и заставляющий задуматься вывод — и ты уже героический пионер-первооткрыватель. Те, кто проверяет тавтологическую логику, независимо от того, сколько прольется пота и потратится денег, — показушные сачкователи[92].
Я сказал, что «конкуренция этнических групп подавляет число полезных продуктов на душу населения». Доказательства есть, но они не нужны. Даже без подтверждения существования остракод это предположение останется в силе. Это новое знание, но оно принадлежит к самой надежной категории человеческого знания. Оно не зависит ни от доказательств, ни от вашей или моей уверенности, но ошибка в принципе невозможна. Вместо того чтобы говорить, что это закон, соответствующий эмпирическим фактам, лучше заявить, что это теорема, которая доминирует в истории человечества, математический закон, скрытый за сложными мировыми явлениями.
• Мы четко знаем, что мальтузианская теория ошибочна, но не можем использовать методологию Фридмана, чтобы выявить ее ошибку. Почему? Оказывается, предположение Фридмана о нерелевантности было ошибочным.
• Гипотезы могут отклоняться от фактов, но тогда они не должны быть чувствительными. Это требование надежности теории. Если гипотеза модифицируется и предсказание отклоняется от правильного значения в процессе приближения к истине, гипотеза чувствительна, а теория либо неверна, либо неполна.
• Теория этнического конкурентного отбора на самом деле представляет собой пример тавтологической логики и в принципе не может быть ошибочной.