СОФИЯ

«Жизнь – она…»

Я не могу перестать думать о том, как хотела закончить эту фразу моя сестра. Что бы сказала, опираясь на свой тогдашний опыт, на свое шестнадцатилетнее представление о мире? Назвала бы жизнь прекрасной – такой же необъятной, непредсказуемой и манящей, как море, которое она так любила? Сказала бы, что надо учиться ловить волну, что бывают течения, штормы, водовороты – и в такие мгновения главное не поддаваться панике и ровно дышать, ведь паника – худший враг, потому что заставляет терять ориентиры. И что если стать с морем единым целым, если перестать бояться, то тебе откроется настоящая магия, которая таится в глубине его вод.

Или просто сказала бы: «София, жизнь – она длинная. У тебя еще будет много парней».

Но что бы Джули тогда ни сказала, я бы все равно не поняла. Я была слишком юной, слишком злой, слишком упрямой.

Еще я думаю о том, как закончил бы эту фразу отец в последние мгновения перед смертью, когда все прожитые годы сжимаются до одной сути, до последнего чувства, с которым покидаешь этот мир. Сказал бы, что жизнь – она прекрасна, даже если полна боли? Что как раз боль и делает жизнь настоящей?

Что до меня… Я бы сказала: жизнь – она бывает разной. И очень часто – несправедливой. И я – живое тому подтверждение. Я долгие годы страдала из-за того, что произошло с моей сестрой, мучилась чувством вины, несла ответственность – пусть даже была всего лишь ребенком. Мои родители сделали все, чтобы я – именно потому, что была ребенком – получила второй шанс. Теперь, когда сама стала матерью, я поступила бы точно так же. Без колебаний.

Но я думаю и о том, как поступила бы на месте отца сейчас, двадцать лет спустя. Отец умер, взяв на себя мою вину, и своим признанием, которое уже разлетелось по всем СМИ, добился того, что все наконец-то утихло. Дело Джули Новак теперь официально раскрыто; не осталось ни одного вопроса, за который мог бы зацепиться дотошный журналист, чтобы выйти на мой след. Таково последнее желание моего отца: я должна жить. Должна быть счастлива и воспринимать второй шанс не просто как возможность существовать, а как возможность жить по-настоящему. Я должна извлечь из своего второго шанса максимум – ради папы и мамы, ради Рихарда и Леони, внучки, с которой папа так и не успел познакомиться, ради моей сестры Джули, у которой я отняла жизнь, которую теперь проживаю. И – прежде всего – ради самой себя.

Папа… я стараюсь изо всех сил.

Мои волосы снова рыжие, и я даже немного прибавила в весе. По вторникам я вожу Леони на занятия по плаванию для малышей, а по средам – на кладбище, к могиле, где покоятся ее бабушка, дедушка и тетя.

Рихард меня простил – по крайней мере за то, о чем знает: за письма, которые я писала отцу, и за связанную с ними ложь. Осознание того, какой удивительный человек со мной рядом, только укрепило мою решимость: я буду ценить свою жизнь. Буду защищать ее до конца своих дней. Со всей любовью. Со всей силой. Со всей решимостью.

Даниэль Вагнер тем временем дал интервью. Съемочная группа приехала к нему домой и поговорила с ним о том, каково это – десятилетиями жить под гнетом ложных подозрений. В этом, в отличие от остального, моей вины нет. Мои родители могли бы публично заявить, что Вагнер ни при чем, что он не имеет отношения к исчезновению Джули, но вместо этого решили воспользоваться им, чтобы замести следы. Родители сознательно принесли в жертву чужую жизнь – ради меня, но и ради себя тоже. Их решение спасти меня было не только проявлением любви, но и актом эгоизма: родители хотели защитить не только меня, но и то, на чем держался весь их мир, – семью.

Жизнь – она…

…возможно, просто цепочка лжи, которую мы рассказываем друг другу – не потому, что мы злые, а потому что мы люди. Со своими светом и тьмой внутри.

Жизнь – она…

…в моей маленькой Леони на качелях, которые Рихард повесил на ветку старого дуба в саду. Леони радостно болтает ножками и заливается смехом, когда я качаю ее. В моем любимом муже, который гремит чашками за открытой дверью на террасу – варит нам кофе.

– Тебе звонят! – кричит он.

Я в ответ кричу, чтобы ответил сам. У меня сейчас нет времени, я занята, я счастлива в этот октябрьский день, похожий на июньский, – лето промелькнуло слишком быстро, мы потратили его на ссоры, страхи и бесконечные разговоры.

– Кто это был? – спрашиваю, когда Рихард выходит из дома.

Я настолько сосредоточена на Леони, что он почти тычет мне телефон в лицо, прежде чем я понимаю: кто бы там ни был, ему недостаточно передать что-то через Рихарда – он хочет говорить со мной лично. Со смехом закатываю глаза и беру трубку.

– Кофе готов, – говорит Рихард, снимает Леони с качелей и целует меня в висок, после чего уходит обратно в дом с дочкой на руках. Он прекрасный отец. Лучший, какого только можно пожелать. Такой же, каким был мой.

– Алло, – говорю я в трубку.

– А, здравствуйте, – отвечает мужской голос. – София? Это Фил Хендрикс, бывший напарник Лив Келлер из подкаста Two Crime. Лично мы не знакомы, но, возможно, Лив обо мне упоминала…

– Фил, да, конечно. Мне очень жаль, что… Ну, вы знаете.

Он мгновение молчит, а потом говорит:

– Да, это тяжелая утрата, но… такова жизнь, наверное.

Я издаю согласное «м-м».

– Впрочем, не мне вам говорить, – добавляет он. – Но к такому невозможно привыкнуть, правда? И не хочется верить. Знаете, мой самый близкий друг покончил с собой. Мне понадобилось почти двадцать лет, чтобы смириться с тем, что человек, которого я ценил больше всех на свете, добровольно ушел из жизни. А теперь еще и Лив…

Я морщу нос, удивленная тем, что этот совершенно не знакомый мне тип решил вывалить на меня историю своей жизни.

– Да, ужасно, – отвечаю с неловкостью. – Наверное, мы никогда по-настоящему не знаем, что у человека на душе. Даже у самого близкого. Так… чем я могу вам помочь, Фил?

– О, надеюсь, многим. Полиция вернула мне вещи Лив – ее записи, телефон… Так я и получил ваш номер.

– А, понятно. – Свободной рукой хватаюсь за одну из веревок, на которых держатся качели.

– Да, и… честно говоря, в материалах полный хаос. Но я надеялся, что вы могли бы помочь мне кое в чем разобраться.

– Я? – почти машинально качаю головой, пусть он и не видит. – Даже не представляю, как я…

– Давайте встретимся. Скажем, завтра?

– Послушайте, Фил. Дело моей сестры закрыто. Вы знаете, что произошло, – в конце концов, это вам мой отец отправил свое признание. Вы зачитали его в своем подкасте и, насколько я поняла по ажиотажу в СМИ, неплохо на этом заработали. Я все понимаю. Наверное, это здорово – получить такой эксклюзив, да еще и по делу, которое двадцать лет считалось одним из самых странных и загадочных в истории немецкой криминалистики. Но, по-моему, пора остановиться.

Чувствую, как руку, сжимающую веревку, начинает сводить от напряжения. Я разжимаю пальцы и машу Рихарду, который жестом показывает, что кофе остывает.

– О нет, дело совсем не в этом, – говорит Фил Хендрикс. – Речь не о вашем отце и не о вашей сестре.

– А о чем тогда?

– Об этом я бы хотел поговорить лично. Итак, встретимся завтра?

– Но я же сказала…

– Завтра, София, – перебивает он, и тон его не оставляет места для возражений.

Глубоко вдыхаю и говорю:

– Хорошо. Давайте встретимся у вас. Скажем, в одиннадцать? В это время мой муж отводит дочку на развивашки. Но сразу предупреждаю – у меня мало времени.

– Три-пять минут.

Я замираю.

– Простите?

– Это я к слову, раз вы про время заговорили. Три-пять минут – примерно столько нужно, чтобы умереть от нехватки воздуха. Например, при удушении.

– Простите… Я… боюсь, не понимаю, о чем вы.

– Это все ваш отец, София. Он сразу сказал, что Лив ни за что не покончила бы с собой. И знаете что? Думаю, он был прав.

– Вы хотите сказать… Вы же не думаете, что Лив…

Он издает протяжный вздох:

– Возможно, я ошибаюсь, такое уже бывало. Но… я не могу выкинуть из головы последний день Лив, понимаете? Сначала она была у вашего отца. Потом вернулась домой и отправилась наверх, на чердак, чтобы продолжить работу. А потом – это я знаю от вашего отца – она позвонила ему. Была взволнована и просила срочно встретиться. И я вот спрашиваю себя: что же произошло между визитом к вашему отцу и этим звонком? Я скажу вам, что думаю. Лив прошлась по своим заметкам, по информации, которую собрала за последние дни, и на что-то наткнулась. На что же, София?

– М-м… откуда мне знать?

– Ну, я спрашиваю вас потому, что сегодня утром вошел в личный кабинет нашего мобильного оператора, чтобы отключить телефон Лив. Понимаете, наши телефоны были оформлены на подкаст, поэтому у обоих есть доступ к аккаунту. Ну, точнее, был. Ну, у меня есть до сих пор. Заодно я глянул детализацию звонков Лив. И угадайте, кому она звонила между визитом к вашему отцу и тем самым звонком, в котором просила его о встрече?

Снова хватаюсь за веревку качелей, чтобы не упасть.

– Ах да, теперь вспомнила… Мне! Она звонила мне.

– И что она хотела? Может, тоже просила о встрече? Или о какой-то информации? Может, об объяснении чего-то, на что наткнулась?

– Эм-м… нет. Нет, вроде бы нет. Я уже точно не помню, если честно.

– Хм, жаль… А что насчет узла?

– Узла?

Смешок.

– Ага, странное дело. Полиция этого не заметила, а я заметил. Мой отец служил в бундесвере. В морском флоте, если точнее. Я не обратил внимания, когда увидел Лив, висящую на чердаке с веревкой на шее, но этот образ врезался мне в память. Там был беседочный узел, булинь. Один из первых узлов, которым научил меня отец, – прочный, надежный. Вы, наверное, тоже его знаете. Кажется, вы с сестрой довольно рано получили права на управление моторными лодками…

– Нет, не знаю. У сестры были права, у меня – нет. У нас дома было всего две старые весельные лодки, такие не обязательно пришвартовывать. Мы просто вытаскивали их на берег или заносили в сарай.

– А, ясно… Ну неважно. Продолжим завтра. Вы знаете, где я живу.

Я вздыхаю:

– Хорошо. Но я все еще не понимаю, чем именно смогу вам помочь.

– Откуда, кстати?

– Простите?

– Откуда вы знаете, где я живу?

– Ну… Лив сказала.

– Вы что, приезжали к ней? – И прежде чем я успеваю ответить, он добавляет: – Ладно, расскажете мне завтра. Буду ждать. – И отключается.

Этот Фил Хендрикс… Ну и фантазия у него, конечно. Или он просто пересмотрел плохих фильмов. Наверное, в его версии все происходило так: Лив позвонила бы мне и настаивала на немедленной встрече. Допустим, она застала бы меня в неудачный момент – скажем, я только что поругалась с мужем, который, в свою очередь, застал меня в еще более неудачный момент. Но я все равно согласилась бы и сразу поехала по адресу, который она мне продиктовала, – к ней домой. Но она бы встретила меня не внизу, а сразу проводила бы наверх – в свою убогую маленькую «детективную контору», где предложила бы сесть на складной стул. Я бы отказалась – особенно после того, как увидела бы свое имя на уайтборде. Скрестив руки на груди, я произнесла бы:

– Ну? – чтобы поскорее закончить эту встречу.

– Ну… – повторила бы Лив с неуверенностью в голосе. Как будто она сама толком не знала, почему настаивала на встрече. – Эти письма, – все же произнесла бы она в некотором замешательстве. – Я все думала, кто, кроме Джули, мог их написать… У меня из головы не идет одна фраза, которую твой отец вечно повторяет: он, мол, директор клиники, и смерти плевать, Рождество сейчас, Пасха или выпускной… Так вот, в последнем письме он извинился за то, что из-за вызова ушел с выпускного Джули.

– Ну и?.. – спросила бы я, и в ответ услышала бы, как Лив нервно сглотнула.

– Было одно письмо, – сказала бы она, – которое я написала от имени твоего отца, чтобы проверить, действительно ли он переписывается с Джули. Я написала: «Напиши, под какую песню мы танцевали последний танец на выпускном?» Ответом был «Вальс цветов» Чайковского. Но Тео постоянно извинялся за то, что ушел с выпускного Джули… – Она бы прищурилась и уставилась на меня как-то странно: – Они с Джули не танцевали последний, традиционный танец отца с дочерью, потому что твоего отца вызвали на работу. А вот вы с ним – танцевали. Под «Вальс цветов».

– Ты сама прекрасно знаешь, что папа постоянно все путает или просто забывает, – возразила бы я.

– Твой отец – да. Но не Джули. Она написала бы, что они с отцом не танцевали в тот вечер. И знаешь, что еще меня насторожило?

Я бы покачала головой.

– Ты ни о чем не спросила, когда я рассказала тебе о последнем письме твоего отца к nutcracker11. Я сказала, что он так старался и что у меня сердце разрывалось, когда я его читала. А ты даже не захотела узнать, что именно он там написал. Просто кивнула. Будто уже знала. – Она сделала бы шаг ко мне. – Это была ты? Это ты писала ему от имени nutcracker11?

– Конечно нет, – ответила бы я. – С какой стати мне это делать?

Лив пожала бы плечами. Возможно, потому что сама задавалась этим вопросом – и не находила ответа. Возможно, она снова завела бы разговор о Джейсоне Вильмерсе и поинтересовалась, почему я сразу о нем не рассказала. Или припомнила бы историю с ключом от нашего старого дома. Какие-нибудь мелочи, которые я, между прочим, уже тысячу раз объясняла – логично и убедительно. Но она и сама знала бы, что ее подозрения несправедливы, – и быстро пошла бы на попятную.

– Я не хочу тебя в чем-то обвинять, София, правда. Наоборот: я хочу помочь. Если я и дальше буду заниматься делом твоей сестры, то ты должна мне помочь. Ты должна рассказать все, что знаешь.

Когда я не ответила бы, она бы продолжила:

– Мой напарник, Фил, твердо уверен, что Даниэль Вагнер как-то причастен к исчезновению Джули. Но я… я не знаю. Я никак не могу выбросить из головы эту историю с Джейсоном Вильмерсом. Мне кажется, это зацепка. Именно в этом направлении нам и нужно копать.

– А я думаю, что нам вообще не нужно никуда копать, Лив, – ответила бы я уже заметно резче. – Ты что, не понимаешь, что происходящее разрушает наши жизни? Я только что разругалась с мужем. Мой брак висит на волоске, не говоря уже о том, что после двух выкидышей я в шаге от того, чтобы наконец стать матерью.

– О… Мне очень жаль. Вы поругались из-за репортажа?

– А мой отец?! – перебила бы я, игнорируя вопрос. – Посмотри на него! Посмотри, как он сдал за последние дни! Мы просто не выдерживаем. Никто из нас.

Лив сделала бы шаг ко мне и примирительно протянула бы руку.

– Я понимаю, всем сейчас тяжело. Но у меня такое чувство, что мы скоро узнаем правду. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть. Дай мне еще пару дней, ладно? Я правда верю, что почти у цели…

– Нет! – выкрикнула бы я. – На этом все. Окончательно и бесповоротно!

– Но… разве ты не хочешь узнать, что случилось с Джули? Что такое пара дней, когда у нас есть реальная возможность узнать о ее судьбе?

– Я сказала: нет, Лив. Всё, на этом точка. Я отзываю свое согласие участвовать в этом репортаже – и от имени отца тоже. Держись от нас подальше. Поняла?

С этими словами я бы развернулась и покинула чердак.

Лив осталась бы одна. И, возможно, сбитая с толку моим поведением, позвонила бы моему отцу – может, чтобы он объяснил ей, почему я так странно себя веду. А может, что куда вероятнее, чтобы он дал ей разрешение продолжать расследование даже без моего согласия.

Возможно, я успела бы услышать конец того телефонного разговора – потому что, дойдя до середины лестницы, передумала бы и повернула обратно. Осознала, насколько близко Лив подошла к разгадке и что она не остановится, пока не выяснит, что случилось с Джули. Никогда не остановится.

Я бы подумала о своем отце, который давно забыл о том, что произошло на самом деле, и который, кажется, теперь едва ли меня еще любит. О ссоре с Рихардом из-за писем. О том, что даже если меня не посадят – ведь я не убивала сестру умышленно, – то пресса все равно сделает из меня убийцу. И, возможно, для всего мира я останусь ею навсегда. Мне больше никогда не удастся жить хотя бы отдаленно нормальной жизнью. Все будет так, как когда-то предсказала моя мать…

Может быть, поэтому я вернулась бы. Подкралась бы к Лив сзади. Застала бы ее врасплох. Сбила бы с ног, а потом схватила бы за оранжевую веревку, которая валялась рядом, словно поджидая этого момента. Я оказалась бы сильной. Достаточно сильной, чтобы повесить безжизненное тело Лив на балке. Отец назвал бы это «истерической силой», если б я когда-нибудь рассказала ему о том, что совершила, например, той ночью у озера. Припомнил истории о матерях, которые в порыве отчаяния поднимали машины, чтобы спасти своих детей, и о других случаях, свидетелем которых стал за время работы в клинике. Отец бы плакал – по Лив и от осознания того, насколько важно наконец поставить в этой истории точку.

И, конечно, мне бы просто повезло – потому что все решили, что Лив покончила с собой, и ее тело не стали проверять на наличие следов. Потому что если б проверили, то наверняка нашли бы на той веревке мои отпечатки или следы ДНК. Да, мне бы повезло…

Незаслуженно повезло – по мнению кого-то вроде Фила Хендрикса, у которого, похоже, своих проблем выше крыши. Все, кого он любит, рано или поздно сводят счеты с жизнью. Тут и вправду можно сойти с ума. А он, без сомнения, немного не в себе, что он мне только что доказал. Потому что история, в которую он, судя по всему, вцепился мертвой хваткой, – всего лишь гипотеза. Возможный сценарий.

Правда вот какая: мой отец стал причиной несчастного случая, в котором погибла моя сестра. А Лив Келлер была доброй, ранимой душой, которая не справилась с давлением, которое сама на себя возложила. Грустно, но факт.

– Ну что ж, Фил. До завтра, – тихо говорю я уже себе, потому что разговор давно закончился.

А потом улыбаюсь и возвращаюсь к своей семье. К мужу и дочке.

Жизнь – она…

…такая, какой мы позволяем ей быть.

И я буду ценить свою жизнь. Буду защищать ее – до конца своих дней. Со всей любовью. Со всей силой. Со всей решимостью.

Обещаю, папа.