Уже одиннадцатый час, на улице темно; тело устало, а голова – еще больше. В телефоне говорит полицейский. Мне с трудом удается уловить суть сказанного, и дело, наверное, не в информации как таковой, а в том, что у меня просто не осталось сил. Разговоры, оправдания, отчаяние, слезы, злость и страх – вот чем были наполнены наши с Рихардом последние часы. Об этом полицейский ничего не знает. А если б и знал – ему было бы все равно. Он просто выполняет свою работу, когда зачитывает факты: поступил вызов на озеро возле нашего старого дома, мой отец и еще один человек якобы на кого-то напали. Мой отец, по словам офицера, выглядит плохо, кажется растерянным и требует, чтобы позвали меня.
Я кладу трубку и говорю Рихарду, что мне нужно срочно уехать. Он смотрит на меня тем же взглядом, каким смотрит весь вечер. С тех пор как застал меня. Точнее – поймал с поличным.
– Куда ты опять собралась? – бросает он. – Мы не можем бесконечно откладывать этот разговор.
Разговор о том, есть ли у нас вообще будущее.
– Речь идет о моем отце, Рихард.
– Сегодня ты уже использовала эту отговорку.
– Это не отговорка! Мы продолжим, когда я вернусь, ладно? Без перерывов, обещаю.
Я пытаюсь улыбнуться – ободряюще, уверенно, потому что у меня нет сомнений: я хочу, чтобы у нас было будущее. Я хочу, чтобы мы были вместе. Хочу, чтобы Рихард, как и обещал, повесил в детской светильник. Чтобы мы вместе собрали кроватку.
– Почему? – спросил он. – Зачем ты это сделала? Что все это значит?
Словно это было так просто объяснить. Но я все равно попыталась. Призналась, что на протяжении многих лет снова и снова возвращалась в дом своего детства. Чаще всего по ночам – когда бодрствовали только я да мои призраки, а остальному миру удавалось то, что я давно уже не могла: спать без кошмаров.
Старый дом был единственным местом, где ночью я могла обрести покой. Может, потому что там я чувствовала себя ближе к Джули. Потому что там хранились воспоминания о временах, когда все было проще. Чище. До того, как моя жизнь разлетелась на тысячу осколков, которые я до сих пор пытаюсь собрать и склеить. Бессонница. Перепады настроения. Расстройство пищевого поведения. Конечно, все это появилось не на пустом месте. Все началось после случившегося с моей сестрой.
Иногда в такие ночи я сидела на нашей старой кухне, пила кофе, который приносила с собой в термокружке, а потом переливала в свою любимую кружку. Я сидела там, совсем как когда-то сидела Джули, ожидая, пока я вернусь с ночных вылазок – тех самых, которые потом ошибочно приписали ей. Я вылезала из окна подвала, чтобы встретиться с Джейсоном.
Об этом – о своих ночных похождениях – я Рихарду, конечно, не рассказала. Ему должно было хватить и того, что я возвращалась в дом и горевала там по сестре. И по своему детству, которое закончилось в одночасье.
Он мог знать о том, что я ставила в комнате Джули цветы и свечи – чтобы создать пространство для своей скорби, для безмолвных разговоров с сестрой. Он также мог знать, что – после того как Лив начала работать над репортажем – я решила уничтожить все следы своего присутствия, потому что понимала: рано или поздно расследование приведет Лив к нашему старому дому. Это было неизбежно, это было логично – ведь именно оттуда пропала Джули.
Мне было тяжело смириться с мыслью, что придется отказаться от места, которое столько лет принадлежало только мне. Но делать было нечего: отец твердо решил принять участие в репортаже, и, казалось, ничто не могло его остановить. Я отправилась туда – как я думала, в последний раз – с рулоном мусорных мешков. Я как раз была занята уборкой, когда вдруг появилась Лив со своим напарником. Они чуть было не застали меня врасплох. Я сбежала в ужасе, не соображая, что делаю.
Я не могла позволить им подумать, что как-то связана с исчезновением Джули, а они именно так и подумали бы – ведь, как известно, виновные всегда возвращаются на место преступления, не так ли? Поэтому мне пришлось вернуться – уже следующей ночью. Свечи и цветы нужно было убрать во что бы то ни стало, даже если сама мысль о том, что Лив и ее напарник могли устроить засаду, сводила меня с ума. Но засады не было, и я уже начала думать, что судьба на моей стороне. Пока не узнала о видео, которое они записали в комнате Джули. Видео, которое доказывало, что «алтарь» действительно существовал. Если б не оно, я смогла бы убедить отца, что Лив все выдумала. Что она просто хотела спровоцировать нас – ради своего репортажа. Что она – еще одна психопатка, от которой нам лучше держаться подальше.
И я уверена: отец бы мне поверил. Мы ведь оба знали, что бывает, когда впускаешь в свою жизнь безумцев. Вон Клаус, например, – его недавно чуть не убила… черт, я даже не помню, как ее звали. Но когда-то она у нас работала.
Однако у Лив была видеозапись. Доказательство того, что алтарь в комнате Джули – вовсе не плод ее жаждущего сенсаций воображения. И то, что она показала нам это видео, привело к наихудшему из возможных исходов: отец воспринял это как зацепку, как повод для надежды – и стал еще более решительно настроен снять репортаж.
Я довольно быстро поняла, что он становится все менее предсказуемым – и что мое влияние на него ослабевает. А это было плохо. Очень плохо. Я даже сама как-то сказала Лив: «Никогда не знаешь, что стукнет папе в голову».
Тогда я создала новый почтовый ящик и отправила ему первое сообщение. В нем было всего одно слово: «небесноземельносиний». Это был всего лишь тест, точечная проверка. Я хотела проверить, вспомнит ли он – и если да, то до какой степени, – если затронуть ту тему, в которую Лив рано или поздно тоже непременно вторгнется. Я просто хотела понять, как обстоят дела и как мне вести себя дальше. Честно говоря, я почти не верила, что он действительно вспомнит это слово – особенно учитывая, сколько всего другого он уже давно позабыл.
Разумеется, я знала это слово, пусть оно и принадлежало Джули. Но история его появления была чем-то вроде семейной легенды – такой ностальгической «А помнишь?..», которую родители не раз пересказывали друг другу и мне.
А потом… потом все вышло из-под контроля. Я проклинала тот миг, когда отправила это глупое письмо, но оно, похоже, прочно засело у него в голове – со всем, что могло за ним скрываться. А потом он ответил. Уже после ссоры в его квартире, прямо при Лив.
«я все помню. тебе нужна помощь».
Меня охватила паника – не просто тревога, а всепоглощающее, удушающее чувство страха. Неужели отец – внезапно, словно по щелчку – понял, что письмо отправила я? Иначе что могли означать слова о том, что мне нужна помощь? Что он считает меня больной и снова хочет отправить на терапию, как в четырнадцать, после той истории с моей сестрой?
Именно в этом и заключалась проблема: я восприняла его первое письмо на свой счет – ведь в тот момент мне и в голову не приходило, что он мог подумать, будто письмо пришло от Джули. Сначала я решила не отвечать вовсе. Просто оставить все как есть. Но тут пришел новый страх: вдруг отец пойдет в полицию и они смогут отследить, что письмо пришло от меня? Конечно, я знала, что отец не слишком-то доверяет властям, но исключать, что он может решиться на такой шаг – особенно если подумает, что у меня снова срыв и мне срочно нужна помощь, – я не могла. Поэтому написала еще одно письмо – только чтобы остановить его. И только потом до меня наконец дошло: отец писал не мне! Все это время он был уверен, что письма приходят от моей сестры. И с этим появилась новая проблема, потому что даже Лив, которая все настойчивее лезла в жизнь моего отца, тоже начала считать, что письма пишет моя сестра. Я снова и снова говорила себе, что должна прекратить это. Просто перестать писать. Но тут же начинала бояться, что это вызовет еще больше подозрений.
И как будто всего этого было недостаточно, история с Рихардом запутала все еще сильнее.
Мне пришлось отказаться от нашего старого дома – от места, которое столько лет принадлежало только мне. И то, что незаконченная комната для нашего будущего ребенка стала для меня своего рода заменой, не было каким-то осознанным решением. Мне просто был нужен угол, где я могла бы писать письма – в тишине, тайно, без свидетелей. Но со временем я начала понимать, что все было неслучайно. Эта комната, с пробными мазками небесно-голубого и солнечно-желтого на стенах, напоминала мне, ради чего я все это делаю. Ради нашей семьи. Ради нашего будущего.
Иногда, посреди очередного письма, я поднимала глаза и подолгу смотрела на торчащие из потолка провода от светильника, и они вдруг казались мне ветвями дерева. Того самого, на которых мы повесим качели для нашего ребенка. Порой провода начинали плавно колыхаться, как подводные растения, покачивающиеся в воде. Такие я видела, когда ныряла с трубкой. Этому я тоже научу своего ребенка: плавать, нырять с трубкой, и мы будем такими же счастливыми, какими были с родителями и Джули, когда ездили отдыхать. Со временем я даже притащила в комнату стол для поклейки обоев, чтобы больше не сидеть с ноутбуком на полу. Я уже настолько привыкла к этой комнате, что почти в ней поселилась. Разумеется, Рихард это заметил. Он даже находил «милым», что я сижу здесь и днем, с ноутбуком и чашкой кофе. Он думал, что я просто обустроила себе мини-офис, потому что именно здесь мне было уютнее всего. Несмотря на то, что комната до сих пор не была закончена, да и ребенка в ней не было и в помине.
Рихард и представить не мог, что здесь на самом деле происходит. Что именно отсюда кто-то под ником nutcracker11 пишет письма старику с деменцией. Пока однажды… он не застал меня за этим.
Я сидела в детской перед ноутбуком – и, черт возьми, как же глупо было поставить стол спиной к двери! Еще накануне отец отправил Джули длинное письмо. Письмо, от которого у меня на глаза навернулись слезы. Я словно наяву видела, как он его печатает – медленно, двумя пальцами, с трудом подбирая слова, делая кучу ошибок, которых раньше не допустил бы и которых теперь уже даже не замечал. Я перечитала письмо столько раз, что сбилась со счета. В каждой строчке читалось его отчаяние, и у меня разрывалось сердце. Я уже пыталась несколько раз написать ответ – и каждый раз стирала написанное. Вот я и сидела, глядя на письмо отца на экране – и не заметила, как за спиной вдруг появился Рихард. Он тихо вошел в комнату, чтобы принести мне чашку чая. Сколько времени он уже там стоял? В любом случае – достаточно долго, чтобы прочитать, что написал мой отец, и увидеть, что прямо над этим письмом я уже начала писать ответ.
«Папа, – стояло там. – Пожалуйста, позволь мне…»
Больше ничего я написать не успела. Рихарда я заметила только тогда, когда он положил руку мне на плечо, – вздрогнула и метнулась вперед, пытаясь как можно быстрее захлопнуть крышку ноутбука. Но было уже поздно.
– Что это значит? – спросил он. И, когда я не ответила сразу: – София?
Как я могла ему это объяснить? Один только испуг напрочь заблокировал любые здравые мысли. Да, Рихард знал об электронных письмах от nutcracker11 – я сама ему рассказала, потому что не хотела рисковать: вдруг отец проболтался бы при нем. Если б я ничего не сказала о письмах, которые якобы прислала моя пропавшая сестра, то Рихард наверняка насторожился бы. Зайди он в комнату всего двумя минутами раньше, я бы еще ничего не написала и могла бы соврать, что отец просто переслал мне письмо, которое написал nutcracker11, – но сейчас… Я и моргнуть не успела, как Рихард уже поставил чай на стол и поднял крышку ноутбука.
Я не знала, как выкрутиться, – оставалась только правда.
– Я просто хотела понять, сколько он еще помнит.
– Но зачем, София, зачем? Разве плохо, что он не забыл Джули? – растерянно возразил Рихард.
– Да, плохо! – выпалила я. – Он только бередит рану! А мы с ней уже двадцать лет живем!
Рихард резко отвернулся и начал ходить по комнате взад-вперед.
– Допустим, ты и правда хотела его защитить. Но ты хоть понимаешь, что из этого вышло?
– Понимаю, – прошептала я. – Он снова начал надеяться.
– Это жестоко, София!
– Ну, «жестоко» – это слишком сильно сказано. Я ведь просто хотела…
– Это единственное подходящее слово, если учесть, насколько маловероятно, что выяснится что-то новое о Джули.
– Что?! – Я не могла поверить своим ушам. – Именно так я и сказала, когда мы обсуждали, стоит ли отцу давать интервью. А ты тогда ответил: «Пусть участвует, вдруг и правда найдется какая-то зацепка… И вообще надежда – это здорово!»
Рихард в неверии покачал головой.
– Надежда – это здорово, София. Но только когда она основана на чем-то настоящем. А ты… ты просто ему врешь! Ты вложила ему в голову мысль, что письма могут быть от Джули. И вот это, София, вот это по-настоящему жестоко. – Он скрестил руки на груди. – Ты должна все исправить.
– Исправить?.. Но как?
– Ты должна все исправить, – твердо повторил Рихард. И добавил, что та София, на которой он женился, с которой планировал усыновить ребенка, именно так и поступила бы. Сделала бы все, чтобы ее отец не провел остаток своих дней в дымке надежд, в тумане «а вдруг» и бесконечных «почему». Ведь уже есть один вопрос, на который он, возможно, никогда не получит ответа: что же на самом деле случилось с Джули?
– Разве этого мало? – спросил Рихард. – Ты хочешь дать ему еще больше вопросов? Правда ли письма от Джули? А если да – где она, что с ней, можно ли ей помочь? – Он снова покачал головой. – Тео ищет ее, София. И если не найдет – будет чувствовать себя все более никчемным. Этого ты хочешь?
Рихард не стал дожидаться моего ответа, но дал понять, что он – точно не хочет. Повернул ко мне ноутбук и сказал:
– Позволь ему обрести покой.
– Хорошо, – уступила я. – Если я сейчас все это сделаю, если все исправлю… у нас с тобой тоже все будет хорошо? Рихард?
Но он лишь повторил:
– Позволь ему обрести покой.
Я понимала, что сейчас лучше подчиниться. Но все равно… хотела попробовать прощупать почву. Должна была попробовать.
– Слушай… может, посмотришь в выходные, что там со светильником? – Я посмотрела на потолок, из которого торчали два голых провода.
– Может, – ответил Рихард и сжал мое плечо чуть сильнее, словно напоминая о том, что поставлено на карту.
Я опустила пальцы на клавиши и начала печатать.
Спасибо за письмо, папа. На самом деле я хотела всего этого избежать, но теперь понимаю, что уже не могу. Я знаю, что ты ищешь меня. Но меня не нужно искать, пап. Мне хорошо там, где я сейчас. Я счастлива. Мне ничто не угрожает – и никогда не угрожало. Я просто следовала за своим сердцем. Ты ведь помнишь, что всегда говорила мама? Что сердце никогда не ошибается, потому что оно гораздо умнее всех нас. Я знаю, что причинила вам много боли, и искренне прошу прощения. Но, пожалуйста, прими и уважай то, что это моя жизнь, и я буду жить так, как считаю нужным. Оставь поиски и не сообщай ни о чем в полицию, очень тебя прошу. Меня ведь арестуют, папа! Не дай этому случиться. Пожалуйста, папа. Ты должен перестать меня искать.
Прежде чем нажать кнопку «Отправить», я обернулась к Рихарду:
– Так нормально?
Он покачал головой:
– Нет, конечно же нет!
Я не понимала, чего он от меня хочет.
– Теперь ты в открытую пишешь от имени Джули!
– Ну да, а как иначе? – ответила я, по-прежнему не понимая. – А как еще? Не могу же я написать: «Привет, папа! Это я, София. Мне жаль, что ты подумал, будто это Джули. Без обид, я просто хотела проверить, как у тебя с памятью…»
Я посмотрела на Рихарда, ожидая хоть какой-то реакции. Но он молчал, и я добавила:
– Это его добьет.
– Так поступил бы взрослый человек, готовый отвечать за свои поступки.
– Разбил бы сердце старику? Серьезно, Рихард?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Некоторое время я молча теребила зубами губу. Думала об отце, о нашей последней ссоре из-за дома, о том, как больно каждый раз осознавать, что болезнь все сильнее отдаляет нас друг от друга. И как хорошо – в те редкие минуты, когда он вдруг обнимает меня и будто вспоминает, что любит.
– Прости, – прошептала я и все-таки нажала на «Отправить».
Рихард вышел из комнаты, не сказав ни слова. Я пошла за ним, в коридор.
– Рихард, пожалуйста! – Я вцепилась в его футболку.
– Мне нужно подумать, София.
С этими словами он ушел.
Я повернулась в сторону детской. Дверь осталась открыта, и с моего места были видны стол для поклейки обоев, пробные мазки краски на стене, голые провода, свисающие с потолка. И тогда я заплакала. Нет, вряд ли Рихард займется светильником в выходные. Может, эта комната теперь так и останется пустой. Навсегда.
Именно об этом он мне сейчас напоминает, когда заходит в детскую, а я стою в коридоре с ключами от машины в руке: о потерянном. О том, что я уже потеряла. И о том, что, возможно, потеряю вскоре. Снова все стало по-настоящему серьезно, снова и снова, будто по-другому уже не бывает…
С губ срывается всхлип. Он был бы криком – если б у меня еще оставались хоть какие-то силы. Силы бороться, защищать, спасаться. Мне бы выбежать из дома, с визгом сорваться с места, нарушая все мыслимые ограничения скорости… Но я не двигаюсь. Не могу. Будто застряла в режиме замедленной съемки.
Что меня ждет у озера? Что хочет полиция? Что натворил мой отец? А может, все это – уловка, чтобы выманить меня? Неужели полицейские все-таки вышли на меня по письмам nutcracker11? Неужели все знают?
Несколько секунд я думаю о том, чтобы развернуться. Уехать. Исчезнуть. Просто сбежать. Но как далеко я успею, прежде чем меня найдут? Как сказала Лив в подкасте: мало просто исчезнуть – нужно еще оставаться исчезнувшим. Без помощи здесь не обойтись.
Я решаю не сворачивать с дороги. У меня больше нет сил. Я сделала все, чтобы защитить отца. Возможно, ценой брака. Ценой ребенка.
Всё. Момент истины. Финал.
Фил то и дело проверяет карман брюк, где лежит телефон. Тот самый телефон, на который он записывал все, что происходило у озера. Аудиозапись шла без остановки – на ней была история Даниэля Вагнера, от начала до конца. И финал – Новак бьет Вагнера, и они обнаруживают в багажнике безжизненное тело. Все записано. Руки дрожат от возбуждения, Филу с трудом удается сохранять спокойствие перед полудюжиной полицейских, столпившихся вокруг. Время от времени он ловил себя на том, что его губы складываются в улыбку, и торопливо отворачивался. Этой записи цены нет, и Фил ни за что не отдаст ее полицейским, которые продолжают задавать вопросы. Он обязан – и намерен – сохранить ее в секрете.
Им с Новаком приходится дать предварительные показания; оба делают вид, что полностью сотрудничают со следствием – не хочется торчать в участке всю ночь. Им назначают повторный допрос – завтра, по отдельности, в унылом кабинете, под гудящими лампами, с водянистым кофе и вялым следователем, монотонно читающим вопросы с бумажки. Лишь одной этой мысли хватает, чтобы Фил помрачнел. Но лучше потратить на это завтрашний день, чем остаток сегодняшней ночи.
К тому же приходится делать вид, будто он благодарен за то, что полицейские пошли им навстречу, а не потащили в участок прямо сейчас, как, вероятно, предписывает протокол. Все-таки речь идет о причинении телесных повреждений – Даниэля Вагнера увезли на скорой. Пока что Фил считается просто свидетелем – любопытным подкастером, который случайно оказался рядом. Значит, бояться ему вроде бы нечего.
«Они ничего не понимают», – думает Фил, не зная, злиться ли на равнодушие властей, как он делал это двадцать лет, или все же радоваться, что сегодня оно сыграло ему на руку. «Пожалуй, все-таки радоваться», – решает он и снова тянется к карману.
– Господин Хендрикс! – Один из полицейских подходит к нему и на секунду слепит фонариком. – Простите, – бормочет он и глуповато усмехается.
Фил усмехается в ответ – одно это показывает, как полиция относится к происходящему: перед ними вовсе не серьезное место преступления, ради которого стоило бы ставить прожекторы и оцеплять территорию лентой. А зачем? Какой-то старый маразматик заехал по голове бывшему парню своей пропавшей дочери после того, как нашел у него в багажнике мертвое тело… Причем не то тело.
– Не могли бы вы еще раз пройти к машине? – спрашивает полицейский.
Фил кивает и следует за ним, проходя мимо девушки, которая сейчас допрашивает Тео Новака.
– Где моя дочь, почему она до сих пор не приехала? – громко возмущается тот, а полицейская спокойно отвечает:
– Мы уже связались с ней. Наверняка она вот-вот приедет.
– Вот-вот, вот-вот, – передразнивает Тео. – Смерть никогда не ждет! Можно подумать, у нее есть часы! Да ей плевать, Рождество сейчас, Пасха или выпускной…
– Вот это да, – бурчит полицейский рядом с Филом. – Как по мне, так ему давно пора в дом престарелых, а не по улицам ночью шастать. Неужели вы не заметили?
Фил игнорирует завуалированный упрек. Он вовсе не собирается переходить из роли наблюдателя в роль виновного. Он не опекун Тео Новака и не обязан был отговаривать его от встречи с Вагнером. Новак считается вменяемым, пока нет официального медицинского заключения об обратном.
Крышка багажника приоткрыта – полицейские уже осмотрели содержимое. Один из них снова направляет фонарик вглубь, луч света скользит по вытянутому, застывшему телу. Фил смотрит в большие темные мертвые глаза.
– То есть, если я правильно понимаю, – говорит полицейский, – господин Новак решил, что господин Вагнер похитил его дочь и держит в багажнике ее тело? А потом открыл багажник и сорвался?
Фил пожимает плечами. Примерно так все и было. После бредовой тирады Вагнера вкупе с огромной клеткой, которую они нашли у него в спальне, невозможно было не подумать, что в багажнике лежит Джули.
– Насколько я понял, – объясняет Фил, – Вагнер обвинил Новака в смерти своей собаки. Они оба завелись… Ну и вот к чему это привело.
Полицейский тяжело вздыхает: сумасшедший пенсионер со старым охотничьим ружьем, репортер-охотник за сенсациями и какой-то псих, который возит в багажнике мертвую псину, – такой дозы абсурда хватило бы на месяц вперед. «Наверняка этот мужик просто мечтает дожить до конца смены», – думает Фил.
– Вы же понимаете, что вас как минимум могут привлечь за соучастие в незаконном проникновении в дом Даниэля Вагнера?
Фил с нарочитой тревогой кивает:
– Честно говоря, я не знал, что делать. Господин Новак запретил мне звонить в полицию, хотя, конечно, именно это было моим первым порывом, – врет он. – Но я испугался, что он разозлится и сделает какую-нибудь глупость. Вы же сами видите, в каком он состоянии.
Фил изображает жалостливую мину и кивает в сторону Тео Новака, который все еще препирается с полицейской. И, словно в подтверждение его слов, старик вдруг орет:
– Да я, на минуточку, директор торакальной и сердечно-сосудистой хирургии! А вы тут тратите мое драгоценное время!
Полицейский снова вздыхает:
– Ладно, господин Хендрикс. Увидимся завтра в одиннадцать у меня в кабинете.
– Я буду вовремя. И… спасибо за понимание, день выдался тяжелым.
Фил снова кивает – на этот раз в знак прощания, – а потом поворачивается и уходит прочь. С каждым шагом он идет все быстрее, снова и снова проверяя, на месте ли телефон. Фил уверен: Тео не сказал полиции о том, что он записывал происходящее. Иначе телефон уже давно изъяли бы. Впрочем, похоже, за Тео можно не волноваться – полицейские считают его выжившим из ума стариком, которого не стоит воспринимать всерьез. А значит, теперь всё будет зависеть от него, Фила. Всё в его руках. Это по-прежнему его история – просто сегодня вечером у озера она сделала неожиданный поворот. Поворот, который выбил из колеи даже Фила с его закаленной циничностью, – потому что, судя по всему, он двадцать лет охотился не за тем человеком.
Фил покидает владения Новаков и сворачивает в безлюдный переулок – туда, где можно поговорить по телефону без лишних ушей. Гудки идут один за другим, пока не включается автоответчик, но Фил не сдается. Наконец владелец номера понимает, что от него не отстанут, и берет трубку.
– Ты знаешь, который сейчас час? – Это первое, что слышит Фил.
– Если б ты сразу ввел меня в курс дела, мне не пришлось бы нарушать твой сон.
– Фил, я…
– Ты был у Вагнера дома?
– Он меня похитил и держал взаперти несколько часов! Я не сам к нему пришел!
– И ты все ему рассказал…
– Не все, нет. Только о практике в «Берлинер рундшау». О том, что я позволил тебе воспользоваться своим именем. Теперь он считает, будто мы с тобой – два самодовольных ублюдка, которые хотели сделать карьеру за его счет. Это все, Фил. Про Бенни он ничего не знает; я ни слова не сказал, клянусь.
Фил прищелкивает языком и задумывается.
– Ладно, слушай, Макс, – говорит он после паузы. – Все изменилось. Много чего произошло. Лив мертва.
– Что? – На том конце слышится резкий вдох. Фил почти видит перед собой лицо Макса – округлившиеся глаза, покрасневшие щеки. У Макса всегда краснеют щеки, когда он нервничает. – Твоя напарница? Та, с которой ты вел подкаст?
– Черт возьми, Макс! А какая еще, по-твоему? Да, та самая Лив, с которой всего несколько дней назад ты виделся в кафе.
– Но что…
– Самоубийство. По крайней мере, я так думал.
– Что значит «думал»? Ты же не хочешь сказать, что Вагнер…
Фил качает головой.
– Нам надо встретиться, Макс. Прямо сейчас.
– Уже почти одиннадцать, Фил. Может, давай утром?..
– Утром я буду сидеть в участке. Скорее всего, проведу на допросе полдня.
– На допросе? Почему? Что вообще случилось?
– Я еду к тебе.
Макс не успевает вдохнуть, как Фил завершает вызов. Потом он берет такси и едет в Кройцберг, где уже много лет живет Макс. Крошечная однокомнатная квартира в многоэтажке, белые стены, скудная обстановка – можно подумать, Макс до сих пор стажер, без опыта и без цента за душой. Возможно, он и вправду таким себя чувствует; возможно, его жилье отражает неуверенность, которую он так и не смог преодолеть – и которую Фил сейчас собирается использовать. Максом легко управлять – так же легко, как когда-то Лив, – с той лишь разницей, что, в отличие от Лив, Макс знает всю историю. В этом есть и плюсы, и минусы. Как бы то ни было, Филу нужна помощь. Ему нужен кто-то, кого можно отправить на баррикады – и в случае чего пустить в расход. Именно этим он отличается от таких, как Владо Танески – журналиста, о котором рассказывал в последнем выпуске подкаста. Если некоторые люди просто умны, то другие умеют просчитывать на несколько шагов вперед.
И если Лив считала, что сообщник – это всегда риск, то Фил уверен: все зависит от того, насколько хорошо ты его контролируешь. А контролировать человека легко, если знаешь, чего он на самом деле хочет. Желания – в этом Фил убежден – всегда сильнее страха. Всегда. Ведь большинство людей бесконечно одиноки – как, например, Макс.
Они устраиваются за столом, который Макс использует и как обеденный, и как рабочий – в его квартире просто нет места для двух. Фил сидит, закинув ноги на край стола, а Макс устроился напротив – сидит так, будто он тут не живет, а в гости зашел – и слушает рассказ о Новаке, Вагнере и о том, что произошло у озера.
– Кажется, я ошибался, Макс, – признаётся Фил в конце. – Никогда не думал, что скажу это, но… я больше не уверен, что это был Вагнер. Нет, даже так: я почти уверен, что не он.
Макс выдавливает из себя протяжное «хм-м-м», которое Фил воспринимает как хороший знак. Знак того, что, несмотря на все, что между ними произошло, Макса можно склонить на свою сторону. Или, точнее говоря, использовать в своих целях.
Фил прекрасно понимает, что когда-то в своем стремлении докопаться до правды он уже втянул Макса в неприятности – тогда они вместе работали в «Берлинер рундшау». Макс лишился стажировки – из-за Фила. Из-за него же, возможно, решил, что его карьера журналиста закончилась, даже не успев толком начаться. Но больше всего Макса ранило не это. Ему было по-человечески обидно – потому что он боготворил Фила. В этом тот окончательно убедился во время их недавней встречи в кафе в Кройцберге. Каждый раз, когда Макс смотрел на него, взгляд все так же выдавал его с головой. Восхищение, смешанное с болью. А еще не стоит забывать, что Макс все-таки выпустил ради него статью в «Абендблатт», тем самым только подтвердив: эмоции перевешивают все остальное. За прошедшие годы ничего не изменилось.
Фил убирает ноги со стола, наклоняется вперед и утыкается лбом в скрещенные руки. Это своего рода проверка – он хочет посмотреть, как поведет себя Макс. Протянет ли руку. Прикоснется ли. Если да – значит, можно быть уверенным: на него можно рассчитывать.
Лив была устроена похоже: ею тоже двигала ненасытная жажда близости. Не то чтобы Фил ее не любил. Любил. И уже скучает по ней, ужасно скучает и понятия не имеет, как будет жить без нее дальше. Но Фил и сам понимает: после того, что случилось с Бенни, его восприятие любви изменилось. Теперь он чувствует любовь не сердцем, не нутром, а головой – как нечто, выведенное в результате логических рассуждений, в которые часто вплетается доля хладнокровного расчета. Он не хочет быть один. Ему нужен кто-то рядом. Кто-то, кто будет постоянно подтверждать его значимость. Кто не уйдет, как бы Фил себя ни вел. Кто просто будет рядом – и останется. Вот что делает Фила сильным. А ему нужно быть сильным, иначе он сломается под тяжестью самого себя.
Фил ждет. Ждет, как поведет себя Макс. Но тот молчит. Значит, пора пускать в ход тяжелую артиллерию. Достаточно лишь подумать о Бенни – и слезы будут настоящими.
Фил вспоминает тот вечер, когда они, лучшие друзья, впервые встретились у Бенни дома.
– Что с тобой? – спросил Фил с недоумением.
Он сразу заметил: что-то не так. Бенни то цепенел, то вздрагивал, как будто не мог расслабиться. Что-то не давало ему покоя. И Фил догадывался, что именно. Весь город стоял на ушах из-за исчезновения Джули Новак, лучшей подруги Бенни. Фил лично ее не знал, но слышал о ней не раз – судя по снимкам в его комнате, она была для Бенни самым близким человеком. После Фила, конечно. Она даже знала о Филе – и сказала, что хочет как можно скорее познакомиться с ним.
Но до знакомства дело так и не дошло.
– Джули, – сказал Бенни после долгого вздоха и повернулся к Филу лицом. – Я вчера был в полиции. Давал показания.
– Подожди. Показания? По какому делу? Почему ты мне ничего не сказал?
Бенни кивнул.
– Все ополчились против ее бывшего, Даниэля Вагнера. Помнишь его? Мы как-то столкнулись с ним в «Чичику»…
Теперь и Фил кивнул. Речь шла о клубе недалеко от вокзала – ярком, шумном, немного убогом, но с хорошей музыкой и охранниками, которые никогда не спрашивали документы, чем частенько пользовались Бенни и многие из его друзей.
– Да, помню. И что?
– Я видел его в «Чичику». В ту ночь, когда пропала Джули.
Фил непонимающе пожал плечами, и Бенни объяснил:
– Это значит, что Вагнер никак не связан с похищением. Потому что был той ночью в «Чичику». Понимаешь?
Нет, Фил не понимал. Он нахмурился: что-то не сходилось. Бенни ошибался. Точно ошибался. Джули пропала в ночь с шестого на седьмое сентября. Бенни просто не мог находиться той ночью в «Чичику». Он не пошел бы туда без Фила. Они были лучшими друзьями, а лучшие друзья не ходят в клубы поодиночке. Фил был уверен, что в ту субботу Бенни просто не мог быть в клубе. Он сам говорил, что останется дома, что хочет задобрить родителей, поужинать с ними, а потом поиграть в настолку. В «Монополию», кажется. Да, в «Монополию», потому что ее любил отец Бенни.
К счастью, Фил помнил, как все было. Бенни ошибался – наверняка перепутал даты. Да, они и правда были в «Чичику», но днем ранее. Фил помнил тот вечер: симпатичный бармен подмигнул и поставил перед ними два коктейля, а Бенни сказал:
– Смотри, это бывший Джули, тот самый Даниэль. Полный придурок. Наверное, надеется пересечься здесь с ней. Не понимает, что она больше не хочет иметь с ним дела. – Он засмеялся. – Да и вообще Джули, эта маленькая Мисс Совершенство, все еще боится сюда приходить.
И вот теперь Фил сказал:
– Ты должен пойти в полицию. Сказать, что ошибся датой. Ты ошибся, точно ошибся, я же знаю. Ты не пошел бы тусоваться без меня. И если ты не скажешь правду, полиция может обвинить тебя в препятствии расследованию. Оно тебе надо?
Бенни посмотрел на него растерянно, почти испуганно. Тогда Фил думал, что он боялся последствий. Ему и в голову не пришло, что Бенни может что-то скрывать. И даже сейчас он гонит эту мысль прочь. Не потому, что идея о том, что Бенни пошел в клуб один, все еще кажется немыслимой. А потому, что, если это действительно так… будет больно. Даже спустя столько лет.
Как бы то ни было, Бенни действительно пошел в полицию и изменил свои показания: теперь он утверждал, что видел Даниэля Вагнера не в ночь с шестого на седьмое, а с пятого на шестое. Это означало, что Вагнер остался без алиби.
…Фил поднимает голову и смотрит на Макса.
– Все сходилось, Макс! Вагнер знал Бенни в лицо, знал, что тот был лучшим другом Джули, и знал, что именно лучший друг Джули сначала подтвердил его алиби, а потом пошел на попятную. Полицейские сообщили. Нарушили долбаный закон о защите свидетелей, с которым сами так носятся, и подставили Бенни! Вагнер подкараулил его возле школы, схватил за шиворот и начал орать «Почему?!» прямо на улице. Только когда Бенни начал звать на помощь, он отпустил его и сбежал. Я был вне себя – хотел поехать к Вагнеру и набить ему морду. Но Тео Новак уже попробовал – ничем хорошим это не закончилось. Поэтому я посоветовал Бенни разобраться с Вагнером другим способом. Нужно было действовать, не сидеть сложа руки. К тому же я догадывался, что газеты предложат неплохие деньги за эксклюзивное интервью с кем-нибудь из близких Джули. А нам были нужны деньги – мы собирались уехать сразу после того, как Бенни окончит школу. Мы хотели уехать и начать новую жизнь, понимаешь?
Макс удивленно замирает, но ничего не говорит. Он уже слышал эту историю, только в прошлый раз она звучала несколько иначе. Фил не упомянул, что они с Бенни решили подзаработать на интервью, в котором Бенни говорил о якобы токсичных отношениях между Джулией Новак и Даниэлем Вагнером, что только подогрело общественные подозрения против Вагнера. В прошлый раз все выглядело по-другому: будто у Фила был врожденный нюх на правду, и он отчаянно пытался доказать, каким чудовищем на самом деле был Вагнер.
И он должен был быть чудовищем. Иначе как объяснить, что Бенни погиб всего через некоторое время после этого интервью? Для Фила – а позже, благодаря его способности убеждать, и для Макса – все звучало логично: Бенни не мог покончить с собой. Зачем ему было это делать? Фил сто раз проигрывал Максу этот сценарий: вот Вагнер подкарауливает Бенни, приводит к туннелю, напаивает, а потом перерезает ему вены. Идеальное преступление – убийство, замаскированное под самоубийство. Фил был уверен, что именно так все и произошло. Он знал это. Но ни полиция, ни родители Бенни не хотели об этом слышать. Фил пытался говорить с последними, однако те сомневались, что Фил вообще знал их сына. В конце концов, Бенни никогда не знакомил их, да и вообще не упоминал о Филе. Для них он был просто очередным выскочкой, жаждущим внимания. Психом. И всерьез его не восприняли. Но Фил знал правду. Или, по крайней мере, верил, что знал, – и собирался ее доказать. Сначала – при помощи Макса. Тогда, во время стажировки в «Берлинер рундшау». Ему нужно было только имя Макса, больше ничего. Имя, не связанное с Бенни и полицией, имя стороннего человека. Тем более что сам Фил уже успел подмочить репутацию – после того случая, когда переписал чужую статью.
Однако интервью, которое он взял у Вагнера под именем Макс Бишоп-Петерсен, обернулось катастрофой, и Филу пришлось какое-то время держаться в тени. А еще, как и Максу, ему пришлось искать новую работу.
Фил работал в самых разных сферах, пока однажды не устроился в рекламное агентство, где и познакомился с Лив. Агентство принадлежало ее отчиму, и Фил сразу понял, что работает она там не по своей воле. Они быстро подружились, а вскоре решили запустить подкаст Two Crime. Для Лив это был шанс вырваться из-под крыла отчима, для Фила – возможность собрать новые доказательства вины Вагнера. Правда, прежде пришлось выпустить 146 выпусков на другие темы. Причин было несколько: Фил не хотел, чтобы его прежнюю одержимость узнали и приняли за помешательство, как когда-то. И главное – он долгое время понятия не имел, с какой стороны подойти к расследованию. Одно было ясно: шансов выйти на Вагнера почти не осталось. Возможно, остался лишь один – последний. А значит, рисковать он не мог.
Лив ни о чем не подозревала. Так получилось, что большинство идей для подкаста исходили от Фила – как, например, дело о пропаже Джули Новак. Обходной путь был неизбежен, потому что гибель Бенни преступлением не считалась, а единственная газетная заметка о его предполагаемом самоубийстве не содержала ни имени, ни каких-либо намеков на связь с делом Джули или Вагнером. Лив просто не за что было зацепиться. Поэтому Фил предложил расследовать исчезновение Джули. Почему бы и нет? Пусть он знал ее только по рассказам Бенни – она была его лучшей подругой. А может, и еще одной жертвой Вагнера… Она тоже заслуживала справедливости.
Но все пошло наперекосяк: Лив с самого начала облажалась. Еще во время записи выпуска Фил слушал текст и думал: «Что за чушь?» Ничего нового, все сто раз сказано до них. Позже выяснилось, что Лив почти полностью списала сценарий чужого подкаста. Тогда Фил убедил ее сделать репортаж – не просто выпуск, а настоящее расследование. Лив пришлось согласиться. Увы, и это обернулось хаосом. Вместо того чтобы сосредоточиться на Вагнере, Лив возилась с впавшим в деменцию отцом Джули. Причем Фил специально отправил Лив в парикмахерскую – будто между делом навел ее на мысль перекраситься. Он видел фотографии Джули: сходство между ней и Лив было очевидным, а теперь, с рыжими волосами, оно стало еще более поразительным. Фил представлял, как она встретится с Вагнером и одним своим видом выведет его из равновесия. В конце концов Вагнер годами искал себе пару на сайтах знакомств – и Фил надеялся, что Лив покорит его с первого взгляда. Конечно, оставался риск, что он вообще не ответит на ее просьбу об интервью – и в этом случае виноват был бы Фил, потому что тогда, притворившись Максом Бишопом-Петерсеном, перегнул палку.
Однако Фил не считал затею безнадежной. Приближалась годовщина исчезновения Джули, и подкаст Mordstalk тоже решил сделать выпуск об этом деле – удачное совпадение. Вагнер должен был почувствовать: история снова в центре внимания, а вместе с ней – и он сам. Захочет ли он снова проходить через все это? Или воспользуется шансом и выскажется? Статья о репортаже, которую Фил выудил из Макса, и нападение на Вагнера – совершенное кем-то, кто считал его виновным, – должны были усилить ощущение, что пора действовать. Действовать и – спустя двадцать лет – наконец совершить ошибку.
И да, конечно, это Фил подстерег его за домом и ударил по голове. Потому что он и был тем, кто считал Вагнера виновным.
Но Лив повела себя не так, как рассчитывал Фил. Она так и не встретилась с Вагнером – несмотря на то, что Фил приложил немало усилий, чтобы подтолкнуть ее к этому. Адрес Вагнера давно исчез из справочников, но Фил никогда его не забывал – после смерти Бенни он частенько приезжал к дому Вагнера. Номер телефона Деллардов у него тоже был – конечно, он не звонил никакому комиссару Бергману, как сказал Лив. Ему и не нужно было – он набирал номер Бенни тысячи раз и помнил его наизусть даже спустя столько лет.
Теперь Лив мертва. Она умерла, так и не встретившись с Вагнером, и Фил остался наедине с вопросом: имела ли ее смерть хоть какое-то отношение к исчезновению Джули Новак? Возможно, Лив успела что-то выяснить – например, кем был тот незнакомец, которого они тогда едва не поймали в доме Новаков. Кто устроил алтарь в комнате Джули? Кто принес свечи и цветы – а потом все убрал?
Фил не мог простить себе, что не остался в доме, но он и подумать не мог, что неизвестный осмелится вернуться сразу после того, как едва не попался.
– Ты бы его видел, Макс, – говорит Фил. – Вагнер лежал на земле, там, у озера, рыдал как ребенок, выл и твердил сквозь всхлипы: «Это был не я, не я!» – Он качает головой. – Если б я не видел своими глазами, а услышал чей-то пересказ, то расхохотался бы и сказал: «Ну, актер он отличный». Но Вагнер говорил искренне. Жалкий, маленький человечек… Мы с Тео Новаком спросили: «А кто тогда?» И он ответил: «Не знаю. Но если найдете – скажите мне. Он разрушил и мою жизнь». А потом потерял сознание. – Фил тяжело вздыхает и с отчаянием смотрит на Макса: – А вдруг я все это время ошибался?
– Ну, – осторожно говорит тот, – признаться, у меня тоже появились сомнения после того, как я побывал у него дома. Он безусловно не в себе, – быстро добавляет он. – Но все же… его история действительно складывается в цельную картину. И… он правда был убит горем после смерти своей собаки.
Они ненадолго замолкают.
– Может, – продолжает Макс, – любой рано или поздно сойдет с ума, если его годами обвиняют в том, чего он не делал.
– А я, Макс? Может, я тоже сошел с ума… просто потому, что не смог пережить смерть Бенни?
Макс что-то отвечает, но Фил уже не слышит. Мысли срываются с цепи – исчезновение Джули, так называемое самоубийство Бенни, потом Лив… Фил чувствует, как его охватывает слабость, которой он обычно не позволяет взять верх.
Внезапно Фил со всей силы ударяет кулаком по столу:
– Нет, Макс!
Тот вздрагивает.
– Я не сумасшедший! Эту гребаную загадку нужно наконец разгадать!
– А что, если никакой загадки нет, Фил? – тихо спрашивает Макс. – Что, если твой Бенни и правда не выдержал давления? Что, если Джули Новак ушла по своей воле? А твоя напарница… ты и сам когда-то говорил, что у нее было тяжелое прошлое. Что, если преступления не было вовсе? Ни преступления, ни виновного?
Фил яростно трясет головой. Что касается Лив – да, сначала он думал, что она и правда покончила с собой. Но потом… Тео Новак. Он сказал, что Лив никогда так не поступила бы. Ни за что. Что, если он был прав? Что, если Лив и правда подобралась слишком близко к разгадке?
– Давай начнем с самого начала, Макс, – говорит Фил и тем самым наконец раскрывает настоящую причину своего визита. – Мне нужна твоя помощь. Давай пересмотрим дело заново.
Макс неуверенно пожимает плечами:
– И как ты это себе представляешь?
– Как только полиция вернет мне видеокамеру, телефон Лив и ее блокнот, мы шаг за шагом пройдем весь путь ее расследования. Проверим всё заново.
– Ты не думаешь, что этим уже занимается полиция?
– Макс, ты сам знаешь, как работает полиция. Им проще закрыть дело, списав его на суицид. Нет, – решительно добавляет Фил, – я помню, как Лив упоминала какого-то учителя по карате. И кто знает, что еще она успела нарыть… и не успела мне рассказать.
– Фил… – В голосе Макса звучит мольба.
Он отвечает тем, что наклоняется и протягивает Максу руку через стол. Тогда, во время его маленькой «проверки», Макс сдержался и не коснулся его. Поэтому теперь Фил идет ва-банк.
– Ты ведь поможешь мне, Макс? Без тебя я не справлюсь. Обещаю – это будет история всей нашей жизни.
Макс смотрит на него. Молчит. А потом с застенчивой улыбкой кивает:
– Хорошо.
София опаздывает, но все же успевает. Эта женщина из полиции уже полчаса твердит, что меня нужно отвезти в больницу, потому что, по ее мнению, со мной что-то не так. Остальные полицейские уже разъехались, только она с напарником топчутся в темноте по моему участку после того, как здесь уже похозяйничал этот, как его там… Клаус Деллард. Впрочем, «похозяйничал» – это громко сказано. Ни черта он не сделал, чтобы спасти мой прекрасный сад. Довел все до запустения. Кориглифа он из себя строит, ну-ну… А на деле – шарлатан и слабак, даже лопату удержать не может своими тоненькими, как у Микки Мауса, ручонками!
– Вот она! – говорю я Софии и тычу пальцем в женщину из полиции. – Хочет в больницу меня отправить! А я не поеду! Меня никто не бил – это я Вагнеру всыпал! Своим старым добрым ружьем!
София подскакивает и мгновенно зажимает мне рот:
– Тс-с, папа! Молчи! – И спрашивает женщину из полиции: – Ему нужен адвокат?
Сбрасываю ее руку – не хватало еще, чтобы она мне рот затыкала!
– Она и так все знает! Эта женщина знает, что здесь произошло!
Женщина из полиции кивает и начинает что-то объяснять Софии. Я не слушаю – я и сам знаю, что здесь произошло, – я ведь был тут, все видел.
– Пусть уходят уже! – требую я. – Всё тут затоптали!
Оглядываюсь в поисках прекрасных цветов – ирисов, гладиаторов, щелкунчика, – но уже слишком темно, а женщина держит фонарик слишком высоко, и я ничего не вижу. Впрочем, это неважно. Я ведь знаю, что они здесь, прекрасные цветы, они всегда здесь – даже если их сейчас не видно.
Наконец полицейские понимают, что им здесь не рады, и прощаются. Говорят:
– Мы ждем вас завтра утром, господин Новак. Ровно в девять тридцать, хорошо?
– Я – доктор Новак, – бурчу я. – Профессор доктор Новак, если уж на то пошло.
– Я прослежу за тем, чтобы он пришел вовремя, – вмешивается София и кивает так, будто у нее в шее пружина. Она берет меня под руку и ведет прочь.
Я дергаюсь – не хочу уходить. София вздрагивает – и замирает. Совсем. Стоит как вкопанная. Сначала я различаю ее лицо, но чем дальше уходят полицейские со своими фонариками, тем сильнее оно тонет во тьме. София превращается в вырезанную из бумаги фигуру… этот, как его там… менуэт.
– София? – шепчу я.
Я не то чтобы испугался, но с ней творится что-то странное. Может, она сердится на меня? Но за что? Я ведь ничего плохого не сделал! Только то, что, по словам Веры, сделал бы на моем месте любой хороший отец.
– Откуда мне было знать, что этот, как его там… этот Вегнер держит в багажнике мертвого пса? Я думал, там Джули! Наша Джули!
Я сжимаю губы – кажется, от волнения я забрызгал Софию слюной. Воцаряется тишина, и я думаю: ну всё, теперь она точно сердится – из-за капелек слюны, которые, возможно, попали ей на лицо.
Потом я слышу, как она всхлипывает, и рядом вспыхивает белый свет – фонарик на телефоне. Теперь я снова ее вижу. И вижу, что она плачет.
– Ты правда уже ничего не помнишь… Правда, папа? – спрашивает она и направляет луч мимо меня, куда-то к берегу. Я поворачиваюсь, щурюсь. Наклоняю голову набок и хрипло спрашиваю:
– Джули?
– Да, папа. Вот она.
Я щурюсь еще сильнее, пытаюсь разглядеть ее, мою Джули, но ничего не вижу – слишком темно. Делаю несколько неуверенных шагов вперед.
– Я не вижу ее, София! Не вижу! – Мои шаги становятся все быстрее.
– И не увидишь, папа, – говорит София. – Она под землей. Ты сам ее закопал.
Резко останавливаюсь. Эти слова – как пули. Пронзают спину, разрывают изнутри. Меня начинает трясти, я медленно разворачиваюсь, пошатываясь.
«Нет!» – хочу закричать я, но из горла вырывается только хриплый звук.
– Ты сам ее закопал, – повторяет София. – Вспомни.
Я пытаюсь, но не получается. В голове – сплошная черная дыра, слова Софии падают туда, как в пропасть, не задевая ничего.
– Но зачем… – я запинаюсь, – зачем бы я стал закапывать Джули?
Луч фонарика рассекает темноту, как молния. София приближается – шаг за шагом, пока не останавливается прямо передо мной. А потом говорит:
– Потому что ты сделал то, что сделал бы любой хороший отец.
– Эй!
Голос прозвучал так неожиданно, что я чуть не ударилась головой о раму. «Черт», – подумала я. Дурацкая лестница со своими дурацкими старыми скрипучими ступенями… Снова она меня подвела. Я на секунду замерла, раздумывая, не попробовать ли все-таки выбраться наружу, но тут же почувствовала, что Джули тянет меня за ноги.
– Пусти! Ты что творишь? – прошипела я и соскользнула обратно в подвал. В ту же секунду вспыхнул луч фонарика – сестра целилась мне прямо в лицо. Я машинально прикрыла глаза рукой.
– Совсем сдурела?
Джули опустила фонарик.
– Нет, в отличие от тебя. Мы уже говорили об этом!
Да, говорили. И Джули не первый раз застукала меня, когда я пыталась улизнуть через подвал.
– Ты мне кто вообще? Мама? Или папа?
– Я буду твоим худшим кошмаром, если ты не прекратишь свои глупости, София! Он взрослый мужик!
– А Даниэль, значит, не взрослый?
Джули раздраженно покачала головой:
– Во-первых, ты прекрасно знаешь, что с Даниэлем покончено. А во-вторых, я старше тебя, а Даниэль младше Джейсона Вильмерса. Или у тебя совсем крыша поехала от гормонов; даже считать разучилась, дурында?
Я уже открыла было рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, но Джули продолжила:
– Я не хочу, чтобы папа снова подумал, что я сбегаю на свидание! Ты хоть представляешь, что мне пришлось выслушать в прошлый раз? Он был ужасно разочарован, София. Я этого не заслужила!
– Да, ты идеальна, мы все это знаем…
– Я такого не говорила! Просто знай, что я не буду вечно тебя покрывать. Можешь забыть.
Я фыркнула. Покрывать, ага. Подумаешь, разок помогла… Я вылезала из окна, Джули хотела было последовать за мной, но тут в подвал вошел папа. Ну да, она не сдала меня, и папа подумал, что она тайком встречается со своим парнем. Ну и что? Разве сестры не должны помогать друг другу? Или теперь я обязана ей по гроб жизни?
– Сегодня на тренировке я сказала Вильмерсу, что если он не будет держаться от тебя подальше, то ему не поздоровится, – продолжила Джули. – И я серьезно, София. Он просто использует тебя, а ты – маленькая наивная дура, которая этого не понимает.
– Я тебе не ребенок! – Я топнула ногой.
– Ну тогда просто наивная дура, – ответила Джули. – Ты должна с ним покончить, поняла? Посмотри на себя! Ведешь себя как полная идиотка. Вылезаешь по ночам из подвала, словно маленькая крыска, и крадешься к дому Вильмерсов. Сколько тебе туда пешком? Пятнадцать минут, двадцать? И это посреди ночи, София! Ты хоть понимаешь, как это опасно? А что потом? Бросаешь камешки в окно его спальни, чтобы он проснулся и понял, что его Лолита уже здесь?
Я опустила голову. Я кидала камешки в окно гостиной. Джейсон обычно спал на диване – жена выгнала его из спальни потому, что он храпел. Но на самом деле он просто притворялся, чтобы больше не спать с ней в одной постели.
– И где вы этим занимаетесь? За домом, у мусорных баков, как те же крысы?
Я почувствовала, как напряглись желваки на моих скулах. Обычно мы с Джейсоном ездили на его машине в лес, где нас никто не мог увидеть. Да и было в этом что-то романтичное… Но Джули, конечно, я об этом говорить на собиралась. Достаточно того, что она узнала о наших отношениях. Точнее, я сама виновата в том, что Джули узнала. Я доверилась ей, потому что больше не могла держать в себе такой секрет. И кто, если не она – по крайней мере, я так думала, – меня поймет? Но она не поняла. Джули вообще ничего не понимала в настоящей любви – она доказала это на примере Даниэля, которого сначала считала мужчиной своей жизни, а потом, всего через два месяца, бросила, потому что он якобы не подходил к ее жизненным планам. Она была лицемеркой, глупой и злобной лицемеркой.
– И вообще, – Джули провела лучом фонарика по моему телу, – заканчивай уже таскать мои вещи, а потом прятать их в мою корзину для грязного белья.
С этими словами она повернулась и направилась к выходу из подвала.
– Что он сказал? – Я бросилась за ней и догнала только на середине лестницы.
– Что кто сказал?
– Тс-с! – Я замахала руками – боялась, что проснутся родители.
Джули с сожалением покачала головой. Я протиснулась мимо нее и встала на две ступеньки выше.
– Джейсон! Что он сказал, когда ты разговаривала с ним после тренировки? – Я все еще злилась на мать за то, что из-за простуды она не пустила меня на тренировку. Мы с Джейсоном не виделись с тех пор, как его жена поймала нас в постели несколько дней назад.
Джули не проявляла ни малейшего желания отвечать; тогда я вырвала у нее фонарик и сама направила луч ей в лицо.
– Ты не хочешь этого знать, София.
– Хочу! – я замахала фонариком. – Давай, говори уже!
Джули тяжело вздохнула.
– Он сказал мне не волноваться. Сказал, что ваши отношения были ошибкой. Он не будет рисковать ради них своим браком и работой.
– Нет! Я тебе не верю!
Джули пожала плечами.
– Ну и не верь.
– Он бы так не сказал! – Нет, мой Джейсон никогда бы так не сказал, Джейсон любит меня, он обещал, что скоро мы уедем, если жена и дальше будет отказываться от развода…
– София… – Джули снова вздохнула. – Тебе четырнадцать! Мы еще совсем юные. У нас впереди столько всего прекрасного, у нас впереди вся жизнь, а жизнь – она…
Я никогда не узнаю, как должна была закончиться эта фраза и что жизнь значила для Джули, потому что в следующую секунду мое тело само по себе двинулось вперед. Потом я не вспомню, просто ли толкнула ее или еще взмахнула фонариком. Буду только помнить, как Джули падала – это врежется в мою память навсегда. Как она падала, как мы на секунду встретились взглядами. Ее глаза были широко распахнуты, мои, наверное, тоже – ужас, шок, неверие. А потом – глухой удар, с которым…
– …Она ударилась головой о край лестницы, – сквозь слезы заканчивает София свой рассказ.
Но это неправда, София лжет, ее рассказ – ужасная ложь…
– Нет, София, все было не так. Джули, она… – Яростно моргаю, пытаясь вытащить из головы воспоминания. Но таких воспоминаний нет, к счастью, нет. К счастью. – Нет! – кричу Софии в лицо. – Что за чушь? Этого никогда не было. Наша Джули просто исчезла, кто-то похитил ее, ночью, прямо из нашего дома!
– Было, папа, – всхлипывает София, протягивая ко мне руку. В другой руке она по-прежнему сжимает телефон, луч которого рассекает тьму, как молния. – Джули лежала на полу и не двигалась. Я нажала на выключатель и опустилась на колени рядом с ней. Позвала, но Джули не ответила. Глаза ее были широко открыты, а под головой растеклась кровь, ее становилось все больше и больше. Тогда я закричала. Мама услышала, помнишь? Так все и было, так, а не как-то иначе…
– Твоя мама, – начинаю я и запинаюсь, услышав вдали голос Веры, моей Веры. Она зовет меня по имени – «Тео!». Сосредотачиваюсь на голове, на звуке своего имени, и вижу, как мы лежим в постели. Вдруг Вера поднимается, поднимается так резко, что кровать покачивается, как будто мы находимся в открытом море. Я же не двигаюсь, я устал, у меня была тяжелая смена, я просто продолжаю спать. А когда открываю глаза снова, Вера стоит у изножья нашей кровати и размахивает руками. Слова вылетают у нее изо рта как пули, но до моего сознания не долетают – ударяют в лоб и там застревают.
Джули. Что-то с Джули.
Вера стремительно обегает кровать и хватает меня за руку. Я слышу крик, крик одной из моих девочек. Выпрыгиваю из кровати, выскакиваю из спальни, Вера следует за мной. Крик доносится снизу. Мы спускаемся в эту, как ее… кухню, и я замечаю, что дверь в подвал открыта. «София», – понимаю я. Кричит София. Только однажды я слышал, чтобы она так кричала, – когда упала с причала. Она была совсем маленькая и не умела плавать. Ее спасла Джули – она оказалась в воде быстрее меня. Ей самой было не больше пяти или шести лет. Моя Джули, моя маленькая водяная лилия…
Я бегу вниз по лестнице, Вера – за мной, и когда на последних ступенях я резко останавливаюсь, она чуть не врезается в меня. Моим глазам открывается… Образы мелькают, соревнуясь с ярким светом от фонарика Софии.
Джули, София, кровь.
В реальности, здесь, у озера, я падаю на колени, как падаю на колени в своих воспоминаниях. Только в воспоминаниях приземляюсь не на мокрую траву, а на твердый, холодный цементный пол, рядом с Софией, которая сидит возле своей неподвижной сестры. Я пытаюсь нащупать пульс, приподнимаю голову Джули и вместо упругой кожи чувствую под пальцами что-то мягкое, пальцы погружаются в окровавленную мякоть…
– Нет! – кричу я там, в подвале.
– Нет! – кричу я здесь, наверху, на берегу озера, и бью себя кулаками по голове. Моя старая, моя больная голова решила сыграть со мной злую шутку. Это неправда, все неправда. Я не просто болен, я сошел с ума, как и София, которая попыталась внушить такой сценарий моей наивной, глупой, больной голове. Она хватает меня за руки, пытаясь остановить, и кажется, что свет ее фонарика проходит через мои мысли – белое свечение, а потом красное пятно на сером цементе, лужа крови под головой Джули, образ такой реальный, такой настоящий, это не игра воображения…
Я протягиваю руку к Вере, которую хочу утешить, но она не здесь, она там, в подвале. И я понимаю, что совсем недавно видел, как Вера стоит, бледная и дрожащая, в одной тонкой ночнушке, а ее красивые рыжие волосы растрепаны – от сна, а еще потому, что она все время судорожно запускает в них руки, как будто пытается собрать себя по кусочкам… Кажется, я видел это во сне – или воспоминание вернулось ко мне накануне встречи с Лив, в тот вечер, когда София и Рихард пришли ко мне, чтобы помочь подготовиться к интервью…
Подготовиться – или убедиться, что я не скажу ничего лишнего. Проверить, помню ли правду. Правду о том, что случилось тогда в подвале.
Теперь я все помню, теперь я все чувствую. Вокруг холодно, стены будто сдвигаются, я кладу руки Веры себе на грудь. Львиное сердце никогда не перестанет биться, никогда, слышишь? Я рядом. И никуда не уйду.
– Я не мог ее спасти, – шепчу я, стоя на коленях в мокрой траве почти двадцать лет спустя. – Как такое возможно, София? Как возможно, что я спас тысячи людей, но не смог спасти собственную дочь?
– Папа…
Я хочу умереть, прямо здесь и сейчас, как я хотел умереть и тогда, но не мог, потому что рядом были моя жена и младшая дочь, которых я должен был защитить.
Я снова все помню. Помню, как мы с Верой обсуждали, что теперь делать. Помню, в каком мы были отчаянии. Мы только что потеряли дочь. Потеряли старшую дочь руками младшей. Что будет, если мы вызовем полицию? Потеряем ли мы и вторую дочь? Заберут ли у нас Софию? Ей всего четырнадцать, она еще подпадает под закон о несовершеннолетних.
– Это был несчастный случай, – пытаюсь возразить я. – В тюрьму ее не посадят.
– Ты уверен? – спрашивает Вера. – Допустим, не посадят, но что, если отправят в какое-нибудь исправительное учреждение? Или ты всерьез думаешь, что Софию оставят дома, как будто ничего не произошло? Она только что убила свою сестру, Тео! Она убила свою сестру! Думаешь, кто-нибудь будет интересоваться подробностями? Будет слушать о том, что это был несчастный случай? Нет, все скажут одно, и это будет напечатано в каждой газете: София убила свою сестру. Ее будущее будет разрушено, Тео! Вся жизнь будет разрушена! И наша тоже!
Моя Вера права. Как всегда права. То, что случилось, достаточно ужасно.
И вот мы разрабатываем план.
Вера пишет письмо с требованием о выкупе, как видела в каком-то детективе, пишет с моего компьютера, чтобы никто потом не смог опознать почерк. Но она так взволнована, что забывает один ноль, и долгие годы все будут обсуждать, почему похитители потребовали всего тридцать тысяч евро.
Если б я только проверил письмо, то заметил бы и ошибку, и что само письмо звучит насквозь фальшиво, так, будто его списали из плохого фильма. В реальности правда обычно выражается несколькими словами, а вот лжецы любят украшать свои истории множеством подробностей. Если б я только проверил письмо, то заметил бы. Если б только проверил… Но когда? У меня нет времени, я занят другим.
– Мама сказала, что все мы должны вести себя так, как положено в подобных случаях… – Голос Софии проникает в мои мысли, что абсолютно излишне, потому что воспоминания уже накрыли меня с головой. Они обрушиваются, как лавина из щебня, грязи и осколков.
Пока Вера пишет письмо с требованием о выкупе и оттирает подвал хлоркой, я заворачиваю Джули в плед и уношу. Господи… я уношу ее. Несу на руках – через сад, вниз, к озеру. Сюда. На ней пижама, белая с голубыми облачками – та самая, которой она немного стеснялась, но все равно любила больше остальных. Я выкапываю могилу – прямо здесь, среди полевых цветов. Потом иду в лодочный сарай, беру брезент, чтобы обернуть тело еще плотнее.
Наконец я укладываю мою Джули в яму – осторожно, ласково, как всегда укладывал в кроватку, когда она засыпала у меня на руках. В последний раз говорю ей: «Спокойной ночи, ангел мой», – и закапываю. Закончив, притаскиваю на это место одну из наших лодок, чтобы свежевырытая земля не бросалась в глаза, и мы звоним в полицию.
Я снова все помню. Все.
Помню, как мы приходим на какое-то телешоу, и я угрожаю похитителю Джули. Помню, как все вдруг накидываются на этого… как его там… этого Вегнера, и Вера говорит, что нам нельзя сидеть сложа руки. Что это будто подарок свыше. Помню, как я послушно еду к Вегнеру и нападаю на него на глазах у журналистов, потому что именно так и поступил бы любой любящий отец: схватил бы подозреваемого и выбил из него правду. Он сцепился бы с полицией, которая не может найти его дочь. Нанял бы частного детектива, заранее зная, что тот ничего не найдет, потому что и находить-то нечего. Он сделал бы многое, такой отец, – из любви, отчаяния и злости.
И, разумеется, он защищал бы свою вторую дочь. Пытался бы отвлечь ее от чувства вины. Повел бы на ярмарку и купил ей яблоко в карамели, надеясь снова увидеть ее улыбку. Он продолжал бы любить ее, возможно, даже чуточку сильнее, чем раньше, потому что теперь она осталась у него одна. Кроме жены, она – все, что у него теперь есть. Он не позволил бы, чтобы той злополучной ночью закончилась и ее жизнь тоже.
– Ты все вспомнил, – говорит София.
Взрослая София, та, что сейчас сидит рядом со мной на влажной траве. Она всхлипывает, плачет – совсем как тогда. Говорит, что не хотела, что именно она писала мне те письма – потому что боялась, что я все вспомнил. Вспомнил о том, что случилось с Джули. И что мои воспоминания могут подвергнуть нас всех опасности. Той самой, от которой мы двадцать лет пытались уберечься любой ценой. Говорит, что теперь все разрушено. Все, все, все пошло прахом, Райнхард узнал о письмах и больше ее не любит. София говорит, что хочет умереть, и просит похоронить ее здесь, рядом с сестрой.
Джули… Теперь я и сам помню, где находится место. София ошиблась всего на метр. Я ползу туда, к могиле моей Джули, ползу по мокрой траве; колени становятся мокрыми, ладони – грязными, но какая теперь разница? Все и так кончено. София ползет следом, а я уже начинаю голыми руками выдергивать пучки травы.
– Не надо, папа, – рыдает она. – Прости меня, мне так жаль, так жаль…
Она заваливается вперед, потом переворачивается на бок и сворачивается калачиком, как младенец, и я вспоминаю, какой крошечной она была, когда родилась. Настоящий червячок. Вспоминаю, как мы с Верой боялись, что она не выживет. А теперь она хочет умереть. Хочет умереть по своей воле – после того, как в младенчестве боролась за жизнь изо всех сил. После того как мы с Верой сделали все возможное, чтобы эта жизнь у нее была.
Я прекращаю копать. Подползаю к Софии и крепко прижимаю к себе.
– Я защищу тебя, – шепчу я. – Не бойся, малышка, папа тебя защитит. До самого конца…
Дорогой Фипс!
Я пишу тебе это письмо, потому что пришло время поставить точку. Как ты знаешь, у меня болезнь, из-за которой я забываю свою жизнь. Не какие-то незначительные мелочи, как это бывает у многих людей моего возраста, а целую жизнь. Порой стоит как следует напрячься – и все, что я хочу вспомнить, возвращается сразу. Но порой на это уходит больше времени. Что-то возвращается по кусочкам, что-то – целиком. И уже сейчас я должен извиниться, Фипс. Хотя, по-хорошему, извиняться я должен не перед тобой, а перед Лив, но ее больше нет. Остался только ты – единственный, кто еще хоть как-то связывает меня с ней.
После того, что случилось у озера с этим Вегнером, после того, как я испугался, что действительно найду у него в багажнике свою дочь, а вместо нее увидел бедную собаку… После того как я понял, жизнь скольких людей изменилась после исчезновения Джули… После того, как я ударил Вегнера и теперь снова жду иска… Короче говоря, в тот вечер у озера весь груз последних двадцати лет вырвался наружу – и у меня в голове что-то щелкнуло, как старый тумблер.
Теперь я все помню, Фипс. Теперь я снова все помню и хочу рассказать тебе, прекрасно осознавая, что ты не сможешь – и не должен – оставить это письмо при себе. Пришло время положить конец этой истории. Пришло время восстановить справедливость.
Закончи репортаж, Фипс. Сделай это ради Лив. И расскажи людям, как все было на самом деле.
Правда в том, что Джули умерла. Умерла в ту самую ночь, когда якобы исчезла. И это я убил ее, Фипс, – я, ее собственный отец. Я застал ее, когда она в очередной раз пыталась выбраться из окна, чтобы встретиться со своим парнем. Я ужасно разозлился – совсем как тогда, у озера. Фипс, ты и сам видел, на что я, к несчастью, способен, когда теряю контроль над собой. Я был в таком бешенстве, что для Вегнера все могло закончиться куда плачевнее.
И той ночью с моей Джули было то же самое. Я толкнул ее в приступе ярости. Она упала, упала так неудачно, что ударилась головой о ступеньку. Перелом основания черепа. Смерть была мгновенной. Даже я, врач, ничем не смог ей помочь.
Я – и только я – инициировал похищение. Моя жена ни о чем не знала, а София и подавно – она же была совсем ребенком.
Я был трусом, Фипс. Я испугался. Только что я потерял свою дочь, а вместе с ней – и бо́льшую часть жизни, и теперь хотел сохранить то, что у меня осталось, – жену и вторую дочь. Я не мог посмотреть им в глаза и признаться в том, что натворил. Потому и придумал историю с похищением. Я солгал полиции и воспользовался слухами о причастности Даниэля Вегнера, чтобы отвлечь от себя подозрения. Для убедительности я поехал к нему домой и избил на виду у журналистов. В конце концов, именно этого ожидают от взволнованного отца, правда? Я даже нанял частного детектива. Я знал, что он ничего не найдет, но хотел, чтобы моя история выглядела как можно правдоподобнее. По той же причине отправился на телешоу, критиковал полицию – иными словами, делал все, что делал бы отец, дочь которого похитили. Он был бы злым, отчаявшимся, готовым на все. Злость и отчаяние мне изображать не пришлось – я действительно был злым и отчаявшимся. Только вся моя злость была направлена исключительно на меня самого.
Я глубоко сожалею, Фипс.
Я глубоко сожалею о том, что втянул Вегнера в этот фарс. Пожалуйста, покажи ему это письмо, чтобы он знал. Мне ужасно стыдно.
P. S. Я похоронил Джулию у озера. Вы найдете ее там, где растут ирисы, болотные гладиаторы и щелкунчик.
Моя Вера всегда говорила, что истинная суть человека заключена в его сердце, и глубоко внутри, в своем сердце, я уже тогда знал, что она права. Но я бы никогда в этом не признался, потому что каждый день имел дело с десятками сердец, которые для меня были ничем иным, как моторами. А я был механиком.
Но теперь, Вера, сердце говорит мне, что пора успокоиться. Пора перестать воспринимать забвение как наказание. Сердце обещает сохранить то, что было важно, но не в памяти, а иначе – глубже, чем могла бы постичь моя глупая старая голова.
И вот я сижу здесь, на старом причале у озера, вместо того чтобы быть в полицейском участке, где должен сейчас давать показания по поводу вчерашнего. Скоро полицейские заметят, что я не пришел, и всё поймут. А если не поймут сами, то Фипс им поможет – я написал ему письмо. Мне все равно, Вера. Ничего больше не имеет значения.
Упрямо смотрю вперед, на сверкающую воду, которая сливается с небом, чувствую слезы на щеках и думаю: как бы мне хотелось забыть. Забыть о том, что рассказала София. Но воспоминания выжжены на подкорке моего мозга. Я помню каждое ее слово, каждый образ и каждое чувство, что их сопровождало.
Мое сердце, Вера, сейчас сжимается – будто хочет свернуться в груди крохотным комочком, чтобы чувствовать как можно меньше.
И все же спал я хорошо – рядом с Софией, нашей крошкой. Вчера мне пришлось как следует на нее накричать, чтобы уговорить уехать. К тому же я боялся того, что она может натворить, если останется без присмотра. Поэтому забрал у нее ключи от машины и отвез нас ко мне домой, где мы и переночевали. Утром она по-прежнему выглядела неважно. Тогда я показал ей письмо, которое написал Фипсу, и сказал: «Поезжай домой, к своему мужу. Помирись с ним. Все будет хорошо». Она крепко обняла меня и сказала: «Спасибо, папа», – потому что все поняла. Поняла, зачем я написал это письмо: я хочу, чтобы дело нашей Джули наконец было закрыто. Окончательно и бесповоротно. Пока она числится пропавшей, София никогда не будет по-настоящему в безопасности. Мне-то терять уже нечего. Я стар, Вера, стар и болен, и если Вегнер подаст в суд, то я окажусь в тюрьме. А для Софии на кону все: у нее есть муж, который ее любит, и, возможно, скоро она станет матерью. Только представь себе, Вера: наша малышка станет мамой! У нее появится шанс самой узнать, что значит иметь семью, испытать величайшее счастье, понять подлинный смысл жизни…
Попрощавшись с Софией сегодня утром, я долго смотрел ей вслед из окна, потом надел шляпу, вызвал такси и приехал сюда – к нашему старому дому. Спустился к озеру, к тому самому месту, и начал копать. Мысль о том, что этим займутся какие-нибудь неотесанные полицейские, вдруг стала для меня невыносимой. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я добрался до нее – может, всего час, а может, все три. Я поднимал нашу Джули с такой же осторожностью, с какой некогда укладывал в могилу. Брезент, в который я обернул ее тело, в нескольких местах прохудился, но в целом остался цел. Они с остатками пледа все еще удерживали ее, словно крепкие, теплые объятия. Осторожно ступая, я понес Джули сквозь цветы – луговые ирисы, болотные гладиолусы, сердечник и все дикие растения, что растут здесь сами по себе и которые ты, Вера, когда-то срывала, чтобы поставить в вазу на кухонный стол. И теперь я снова помню, Вера, теперь я понимаю, почему ты их всегда срывала: ты представляла, что это весточка от нашей Джули, знак того, что она все еще с нами.
С тех пор мы здесь, Вера. Мы сидим на причале и смотрим вдаль, туда, где больше нет границы между небом и водой, где все сливается воедино. Небесноземельносиний. Цвет, в котором небо касается земли.
И я держу ее в объятиях, Вера, держу нашу Джули. В моих мыслях нет ни брезента, ни пледа, которые после стольких лет в земле едва удерживают ее тело. В моих мыслях она такая же красивая, как тогда, двадцать лет назад. Снимаю с головы шляпу и кладу ее рядом, на доски. Она мне больше не понадобится.
Мое сердце, Вера, больше не хочет быть мотором. Оно наполнено любовью и покоем, и я улыбаюсь.
Моим самым большим страхом было умереть в забвении. Что однажды – щелк! – и что-то переключится у меня в голове, щелк! – как старый тумблер, и навсегда наступит темнота.
Но, думаю, мне повезло.
Мое сердце, Вера.
Вера, мое сердце…