Фипс бесполезен – я понимаю это сразу, но я, как врач, привык к экстренным ситуациям, где каждая секунда на счету, ведь малейшее промедление может стоить жизни. Мое тело и разум автоматически переключаются в режим немедленного реагирования. Голова ясная, движения четкие, решительные. Я врач. Я спасаю жизни. Приподнимаю Лив, чтобы ослабить петлю на шее. Кричу Фипсу, чтобы он принес нож или ножницы – давай, ну быстрее, чего ты там стоишь, бесполезный идиот! Он начинает спорить, мол, надо развязать узел. Бред. Петля на шее так затянута, что пытаться ее развязать – значит просто потерять драгоценное время. Наконец он понимает, что нужно делать, и убегает. Слышу, как он звонит в дверь этажом ниже. Ну хоть что-то. По крайней мере, он не поперся за ножом в свою квартиру, до которой идти и идти. Слышу короткие и отрывистые фразы – Лив пыталась покончить с собой, нужно срезать веревку, нужен врач.
А я тем временем удерживаю ее тело одной рукой, а пальцы второй пытаюсь просунуть между веревкой и шеей. Воздух, воздух, ей нужен воздух, она должна дышать. Кто не дышит, тот умирает. Кто не дышит, тот мертв.
– Мы справимся, Лив, – говорю ей. – Мы справимся, девочка. Все будет хорошо.
Я ведь врач, я знаю, что делаю, я спас тысячи людей, починил тысячи сердец; да, были те, кого не удалось спасти, были, джули… джули я не уберег, я подвел ее, я знаю, это невозможно забыть, но тебя, лив, тебя я не подведу, я спасу тебя, ты будешь жить, малышка, не переживай, я здесь, я помогу тебе; ты знала, что «лив» на шведском значит «жизнь»? три буквы – L–I-V. жизнь, ты будешь жить, лив, ты должна, держись, еще чуть-чуть, скорая уже в пути, вот возвращается фипс с ножом, приходит и соседка, я снимаю тебя с балки и осторожно укладываю на пол, ослабляю удавку на шее и сразу же начинаю реанимацию, я умею, такое не забывается, доверься мне, я врач, вот и скорая, санитары все берут на себя, и полиция приезжает, начинается суматоха, все говорят, что ты это нарочно, что ты не хотела жить, чушь, ерунда, ты бы никогда так не поступила, нет, это не ты, я уверен, и я уверен, что прав: мой взгляд невольно скользит по белой доске и останавливается на обведенном имени – даниэль вегнер, нет, вагнер, это он с тобой сотворил, лив, он пришел сюда, потому что ты узнала, что он преступник, он похитил джули, вот! рядом с именем висит маленький желтый листочек, он явно для меня, потому что мне постоянно оставляют желтые листочки, софия только этим и занимается, на листочке адрес, его адрес, лив, адрес этого, этого… вегнера, ты оставила его для меня, лив, для того, чтобы я закончил начатое, быстро хватаю листочек, пока никто не смотрит, и прячу в карман, полиция задает вопросы – как мы тебя нашли, что случилось, и я рассказываю, но не говорю ни слова об этом, как его там… вегнере, потому что полиция все испортит, я обещаю, что завтра утром приеду в участок и дам подробные показания, бла-бла-бла, пусть поймут, что я стар и мне нужно прийти в себя после того, как я нашел тебя здесь, повешенную на балке, я хватаюсь за грудь, за сердце; это срабатывает – еще бы не сработало, они же не хотят, чтобы санитарам прибавилось работы, и вот я выхожу с чердака, выхожу из дома, бегу вдоль улицы, спотыкаюсь, потому что легкие почти сдают, но все равно продолжаю бежать, сгибаюсь, пытаясь отдышаться, замечаю желтую машину, такси, любой дурак может поймать такси, я поеду по тому адресу, который написан на маленьком желтом листочке, который ты мне оставила; по дороге чувствую, как начинаю приходить в себя, как мое дыхание успокаивается, легкие и сердце тоже, и думаю: его час пробил, я схвачу его, я дрожу, я дрожу, с силой сжимаю бумажку, рука болит от напряжения, я дрожу, но тут…
…чувствую, как ты мягко накрываешь мою руку своей и кладешь голову мне на плечо. Твои волосы щекочут мне щеку. Ты говоришь мне, что ты рядом, я расслабляю кулак, и дрожь уходит.
– Мы справимся, Лив, – шепчу я.
– Мы справимся, Тео, – шепчешь ты в ответ.
Дом – я его помню. Я бы сразу его узнал, потому что уже был здесь, и с тех пор ничего не изменилось. Вот адрес я бы уже не вспомнил. Но кто через двадцать лет вспомнит какой-то там адрес? Передний двор отделен от тротуара низким заборчиком, к двери ведет дорожка из бетонных плит. Въезд расположен справа от дома и засыпан гравием. Я это помню, помню, как гравий начал хрустеть под колесами, едва мой «Порше» въехал на подъездную дорожку. Я сразу остановился, чтобы не поцарапать еще и краску. Я приехал сюда, чтобы разобраться с ним перед всеми этими журналистами. Рольставни опущены, и, похоже, ничего не изменилось. Моя Вера потом сказала: «Поверь, он – не невинная жертва. Те, кто прячется в темноте, всегда что-то скрывают».
Вера была права, и теперь, после того как он попытался убить Лив, я точно это знаю. Я начинаю злиться еще сильнее, я в ярости. Зря я тогда сдался, зря испугался этого дурацкого запрета на приближение. Если б я с ним разобрался, то всего этого не произошло бы. Взволнованно нажимаю на звонок. Ну давай, трус, ничтожество! Открывай! Я оглядываю пустую парковку.
Продолжаю звонить. Звоню, звоню. Ничего не происходит. Но я не могу просто так уйти. Нет, я не уйду. Осматриваю каменные плиты на ступеньках, надеясь, что Вегнер, как и Вера, спрятал под ними запасной ключ. Но нет. Тогда я обхожу дом. Я бы даже разбил окно, мне все равно, но не получится. Чертовы рольставни… Я не могу войти, не могу войти. Но я должен попасть внутрь. Проверяю карманы, нахожу телефон. Лив, мне нужно позвонить Лив. Может быть, она что-то придумает… Проходит много времени, прежде чем кто-то поднимает трубку.
– Тео? – зовет голос на другом конце. Это не Лив, а мужчина. – Тео, это Фил. Вы на связи?
– Конечно, на связи, я же позвонил! – Тупица. – Отдайте трубку Лив, мне нужно с ней поговорить!
Фипс молчит. Слышу, как он шумно дышит, а потом издает странный смешок. И вот я вспоминаю, что происходит. Вспоминаю причину, по которой сюда приехал. С трудом удерживаю в руках телефон. Лив мертва. Мы опоздали. Уже никто не мог ей помочь. Даже я.
Моя Лив. Моя Джули. Моя Вера.
Одной рукой я по-прежнему держу телефон, другой пытаюсь за что-нибудь ухватиться, несколько раз ловлю только воздух и наконец-то – стену дома. Мне нужно держаться. Я должен поймать этого, как его там… Больше терять нечего, все потеряно.
– Тео? – зовет Фипс. – Тео, где вы?
Я говорю: у дома этого, как его там… Фипс понимает, о ком я говорю, только когда я кричу в телефон:
– А где еще я могу быть? Возле дома мерзавца, который сотворил это с Лив!
– Оставайтесь на месте! – кричит Фипс в трубку. – Слышите? Оставайтесь там, никуда не уходите! Я скоро буду! – И дает отбой.
Тяжело сажусь на ступеньку перед дверью и смотрю в телефон. Значит, мы больше никогда не поговорим, Лив. Не пойдем больше искать Джули – вдвоем, как напарники, как друзья… Лив, мы с тобой были отличной командой. Я тянусь к голове и снимаю шляпу. Это ведь ты ее погладила. Смотри, я не забыл. Пока еще не забыл, Лив. Ты еще здесь. И я плачу о тебе. Мне так жаль, Лив…
Не знаю, сколько времени я так сижу. Поднимаю взгляд, только когда слышу машину и звук захлопывающейся дверцы. Фипс здесь, он тоже приехал на такси. Я быстро вытираю слезы и надеваю шляпу. Фипс бледен и нервничает, но мне все равно, страдает ли он от дефицита железа. Он не ты, Лив. По крайней мере он, похоже, хочет быть полезным. Достает карту из своего кошелька и пытается открыть дверь. Не выходит, и я теряю терпение.
– Сломайте уже эту чертову дверь!
Фипс смотрит на меня в недоумении. Я машу перед ним руками. Он молодой и крепкий. Наконец он, похоже, понимает, что я от него хочу, и бросается всем телом на дверь. Вскрикивает. Вот тупица.
– Ладно, ладно, – быстро говорит он. – Так ничего не выйдет.
– Попробуйте еще раз!
Он осматривается и качает головой.
– Мы не можем рисковать, что кто-то из соседей это заметит и вызовет полицию. Идите сюда.
Я следую за ним вокруг дома.
– Я уже осмотрелся, – говорю я.
Он останавливается перед опущенными рольставнями.
– Это старый дом. Если нам повезет…
Нам везет. Рольставни поддаются, поднимаются примерно до середины окна. Фипс разбивает стекло большим круглым камнем, который лежит возле дома. Потом просовывает руку через отверстие рядом с ручкой. Опять вскрикивает, опять стонет, но в конце концов открывает окно. Он хочет забраться внутрь один, без меня, но это даже не обсуждается. Ему приходится мне помочь, подсадить, подтолкнуть – а если получит от меня по ногам – ну и ладно. Пусть это займет время. Пусть будет тяжело. Но я должен попасть в этот дом. Меня ничто не остановит. И ничто не останавливает. И вот я внутри, я внутри, Лив, я справился, я стою посреди гостиной, и он каким-то образом тоже заходит, но мне это уже не интересно, потому что он не ты, более того – он сидел в вашей чертовой квартире несколькими этажами ниже и ничего не делал, пока ты боролась за свою жизнь. С этой мыслью я хватаю его за ворот и дергаю на себя.
– Господин Новак, что… – Он тяжело дышит, но я только сжимаю еще сильнее.
– Как ты не заметил, что происходило там, наверху? Как этот, как его там, смог просто так зайти в дом и повесить Лив на чертовой балке?
– Что? – Он выпучивает глаза. – Тео, Лив сделала это сама.
– Нет! – кричу я ему прямо в лицо, отчего его очки на мгновение запотевают. – Лив никогда бы не… она бы никогда! Зачем ей?
– У нее были трудности, Тео. Она… – Его глаза наполняются слезами. – Я тоже скорблю, Тео. Но…
– Чепуха! – Я сжимаю сильнее, так сильно, что у меня сводит пальцы. – Чепуха, чепуха, чепуха!
– Но, Тео… – отвечает он.
– Если ты и правда веришь, если ты всерьез и по-настоящему веришь, что Лив сделала это сама, тогда почему ты вообще здесь, а? – Я отпускаю его, но прежде все же толкаю напоследок.
Он, конечно, прав: такой наивный болван, как он, все равно не смог бы тебя защитить, Лив. Это должен был сделать я. Я. И я провалился. Снова провалился. Мне хочется заплакать. Но сейчас не время, сейчас нельзя. Сейчас мне нужно собраться. Я должен взять себя в руки, должен сохранять спокойствие и ясность. Я должен найти его. Этого… как его там… И раз он, очевидно, не дома, мне нужно найти хоть какую-то зацепку, которая поможет понять, где он может быть.
Мы осматриваемся. Гостиная безвкусна донельзя: кружевные салфеточки на спинке дивана из искусственного велюра, стенка «под дуб» – наверняка шпон. Странный запах. Пыльный, с легкой сладостью – будто от забродивших фруктов. Из гостиной выходим в коридор, потом на кухню. Фипс говорит, что лучше не включать свет, и водит по комнате фонариком от телефона. На столе стоит ноутбук, и при виде него сердце у меня на секунду замирает. Потому что я вижу тебя, Лив, с твоим ноутбуком, который сопровождал нас повсюду.
Фипс с энтузиазмом бросается к ноутбуку. Защищен паролем, говорит он. Не повезло. Я иду дальше, несмотря на его недовольство включаю свет, поднимаюсь по лестнице, захожу в ванную с темно-зеленой плиткой, потом в комнату, дверь которой распахнута настежь – спальню, но что за черт, фотографии, повсюду фотографии, Джули, какого черта, Джули, моя Джули, я кричу Фипсу, здесь свадебное платье, оно висит в шкафу, и кровать со светло-голубым покрывалом из сатина, а на полу, у изножья кровати, Фипс! Фипс! он должен прийти, пусть поторопится, у изножья кровати стоит клетка, огромная клетка, такая большая, что…
– Черт возьми! – Фипс, вот и он, ну наконец-то…
Показываю на клетку, но он и сам все видит, видит своими глазами, иначе у него не вырвалось бы это «черт возьми». Мы подходим к клетке, меряем длину шагами, а высота ее доходит мне до середины бедра. Похоже, она из стали, мы дергаем за прутья, но они не поддаются ни на миллиметр. Филс наклоняется к открытой дверце, вынимает из клетки поролоновую подкладку, шерстяное одеяло и какую-то ткань, которая оказывается мужской футболкой. Он прижимает футболку к носу и говорит: «Парфюм». Мы смотрим друг на друга.
– Что все это значит? – спрашиваю я.
Взгляд Фипса возвращается к клетке, к этой огромной клетке, размеры которой позволяют…
– Нет! – кричу я и поворачиваюсь к стене, на которой висят фотографии Джули. Я срываю их одну за другой, пока Фипс не хватает меня за руку.
– Нет! – кричит уже он, хам эдакий. – Это улики!
– Улики? – Мой голос звучит совсем тихо и испуганно, но в глубине души я уже догадываюсь, что все это значит, нет нужды переспрашивать у Фипса. Я и сам понимаю, что клетка достаточно велика для того кошмара, что теперь занимает все мои мысли. Я и сам понимаю, но думать об этом больно, слишком больно, каждая мысль приносит боль. Я и сам понимаю, кого этот, как его там… Вагнер держал в своей клетке. Кого он запер, как животное. Я снова смотрю на стену, на оставшиеся фотографии, которые там висят, потом на те, которые я уже сорвал и бросил на пол, и наконец на ту, которую еще держу в руке. И все вдруг проясняется. Стоящий на кухне ноутбук – Джули писала мне с него. Быть может, он время от времени выпускал ее из клетки, чтобы она поела, может, он заставлял ее работать по дому… Я сжимаю челюсти и рычу на Фипса:
– Нужно привезти мое ружье.
– Ваше… и что потом? Он ушел! – Он указывает на пустую клетку. – Они ушли, – поправляется он. – Кто нам сказал, что они вернутся?
– Никто. Но мы вернемся, с моим ружьем, и тщательно обыщем здесь всё, пока не найдем хоть какую-то зацепку о том, куда он увез мою дочь.
Фипс возбужденно кивает.
– Так и сделаем. Нужно привезти ваше ружье. На этот раз он не уйдет.
Я веду машину, потому что знаю, как вести машину. Нахожу дорогу домой, потому что знаю дорогу. В наушниках снова играет подкаст о пропаже Джули. Лив Келлер и Филипп Хендрикс смеются над моим фото, сделанным после нападения Тео Новака. «Мы снова возвращаемся к Даниэлю В., нашему Джеймсу Дину на минималках, также известному как Грейпфрутовый Глаз». Я мог бы повторить текст наизусть, но только время от времени шевелю губами, как на дубляже.
Вытираю глаза. Когда зрение проясняется, я замечаю рядом со своим домом желтое такси и двух мужчин, которые собираются в него сесть. Я еду дальше, чтобы разглядеть их получше, но сбавляю скорость настолько, чтобы они меня не увидели. Потом начинаю смеяться. Я смеюсь громко, сквозь слезы. Я смеюсь, потому что Бишоп-Петерсен не мог не заговорить, и теперь, по крайней мере, я немного умнее. Пусть даже мне пока не совсем ясны все связи. Я продолжаю смеяться, когда двери такси закрываются и оно трогается с места. Я смеюсь, потому что знаю, кто сидит в машине, кто собирался навестить меня и теперь, видимо, тоже хочет раз и навсегда разобраться с этим делом. Тео Новак и журналист, который когда-то подставил меня своим интервью для «Берлинер рундшау»: тот самый якобы Макс Бишоп-Петерсен, который на самом деле Филипп Хендрикс, как я узнал от настоящего Бишоп-Петерсена. Филипп Хендрикс, чей голос в моих наушниках сейчас говорит:
– А вдруг я, похититель, вовсе не такой дилетант, как все думают? Может, наоборот – я чертовски умен! Может, я вот уже двадцать лет вожу всех за нос – и никто не замечает…
На улице ждет такси, а я тем временем достаю старый добрый «Зауэр» из тайника за холодильником. Фипс носится по комнате с телефоном и снимает все подряд. Сначала это меня раздражает, и я уже начинаю ворчать, но потом вспоминаю, что Лив тоже все снимала. Она бы хотела, чтобы съемка продолжалась, тем более что София здесь прибралась. Да, это все еще дыра, но по крайней мере посуда чистая. Настоящую камеру, камеру Лив, забрала полиция – для проверки. Они постоянно что-то проверяют, как будто всерьез пытаются раскрыть дело. Но судя по тому, что полицейские на… как его там… на чертовом чердаке говорили, что «все выглядит как самоубийство», больших надежд я не питаю. Зато у меня есть ружье и шляпа. У меня есть план. Нет, у меня есть задача.
– Надо было пронести веревку мимо полицистов, – говорю я Фипсу, пальцем очищая от пятен ствол. Старый добрый «Зауэр» должен блестеть, когда я буду разбивать им голову этого ублюдка. – Повесить бы его на его собственной веревке!
Фипс качает головой.
– Это не его веревка, Тео, а наша. С ее помощью мы проводили эксперимент для одного из выпусков подкаста.
Смотрю на него так долго, что дергается левое веко. Веревка просто так валялась на чердаке, потому что этот бездельник, Фипс, не удосужился прибраться?! Потом понимаю, что этот, как его там… Вагнер, точно – Вагнер, черт бы его побрал, – все равно убил бы Лив, даже если б Фипс не поднес ему орудие убийства на блюдечке.
– Он понесет наказание, – говорю я решительно и протягиваю Фипсу ружье, чтобы получился хороший кадр.
– Черт! – восклицает он, и я поначалу думаю, что так он выражает свое восхищение. Но Фипс даже не смотрит – ни на меня, ни на ружье. Он смотрит в свой телефон. – Вагнер написал сообщение на сайт подкаста! Смотрите! – Он подносит мне телефон, но текст такой мелкий, что я не могу разобрать ни слова без очков.
– Что он там пишет?
Откашлявшись, Фипс читает:
– «Будьте честны, Филипп, если еще можете. Вы не устали? Двадцать лет – чертовски долгий срок. Давайте покончим с этим. Вы найдете меня у озера, у старого дома семьи Новак. Привезите старика. Д. Вагнер». – Фипс смотрит на меня. – Финальный акт, Тео. – Только теперь его взгляд падает на ружье в моей руке. – Есть что-нибудь, куда его можно упаковать? – Он кивает в сторону окна, видимо, имея в виду таксиста.
Задумываюсь.
– Рыболовная сумка?
Фипс кивает.
– Отлично. Где она?
– Ну а где она может быть? – парирую я. Фипс, похоже, ждет ответа, но ответа у меня нет – вылетел из головы. Отмахиваюсь: – Чего застыл? Ищи уже! У меня тут не дворец, сам справишься.
Пока он блуждает по квартире, я спешу к компьютеру в спальне, чтобы еще раз проверить почтовый ящик. Письма от Джули нет. Конечно, нет. У нее просто не было возможности мне написать. Этот… этот, как его… Вагнер схватил ее. А потом увез. Я зажимаю рот рукой. Привезет ли он ее на нашу встречу у озера? Она с ним? Неужели я снова увижу Джули, мою Джули? Меня начинает трясти.
– Вера! – кричу я. Но она не откликается. Мое сердце сжимается – оно знает, почему Вера не откликается. Сердце знает, почему не откликается Лив, имя которой я выкрикиваю следом. Я бью себя по голове. Соберись. Оставайся в сознании. Сейчас это как никогда важно.
Вместо всех тех, кто был бы мне предпочтительнее, в спальню вбегает Фипс.
– Нашел! – говорит он запыхавшись, размахивая рыболовной сумкой. – Лежала в холодильнике, в ящике для овощей.
– Я же сразу сказал, – отвечаю я, поднимаясь. – Ну всё, поехали. Некогда рассиживаться.
Я никогда не был Джеймсом Дином, никогда не был бунтарем, никогда не ходил по клубам – ну, может, пару-тройку раз за всю жизнь. Позволял себе максимум пиво, чтобы унять тревогу. Жил с матерью. Готовил, убирал. Старался быть хорошим сыном. Хорошим другом. Хорошим человеком. У меня не было больших мечт. Я хотел жениться, завести семью. Хотел дать своим детям то детство, которого не было у меня в нашем тесном, старом, мрачном доме с набожными до фанатизма бабушкой и дедом, смотревшими на меня так, будто мне не место в этом мире, и мамой, которая долго не могла меня полюбить, – наверное, потому, что я напоминал ей о свадебном платье, которое она сшила, но так и не надела. Только после болезни в ней проснулась хоть какая-то любовь. А может, это была простая благодарность. Не знаю. Уже не у кого спросить.
Почти всю свою жизнь я был один. И все равно – я знаю, что такое любовь. Знаю, какая она прекрасная. И сколько боли приносит. Потому что без одного не бывает другого.
В отличие от своей семьи, я никогда не верил в Бога. Но все равно был верующим. Иначе давно покончил бы с собой. Но я верил. И надеялся. Снова, и снова, и снова. Я никогда не сдавался. Разве за одно это моя жизнь не должна была измениться? Разве я не заслужил награду за свое упрямство?
Нет. Жизнь несправедлива. Жизнь может быть просто плохой. Бессмысленной. Грустной.
Голливуд врет. И Библия – тоже.
Я сижу в траве, прислонившись спиной к заднему колесу машины, и смотрю на озеро. Кажется, будто солнце медленно тонет в воде – тяжелое, выжженное за день. Прекрасно его понимаю. Я и сам такой же… выжженный. Но я говорю себе, что с наступлением темноты все закончится. Ночь уже подкрадывается, вот-вот застигнет день врасплох, а утром я проснусь – и на несколько секунд поверю, что все было просто дурным сном. Эти секунды станут лучшими за весь день. Я уже знаю.
Вдалеке слышится шум мотора. Я оставил ворота открытыми, чтобы им не пришлось возиться. Я ехал мимо дома медленно, с черепашьей скоростью, не отрывая от него взгляда. Все думал: из какого окна ты тогда вылезала, чтобы ночью сбегать к Джейсону Вильмерсу? Он, конечно, все отрицал, когда я его прижал. Говорил, мол, понятия не имеет, о чем речь. Врал – и как врал! А ведь я своими глазами видел, как ты кралась по двору, как садилась к нему в машину… Я наблюдал за вами – издалека, прячась в тени. Я видел все. А он лгал мне в лицо.
Но я струсил. Побоялся лезть в драку после того, как твой отец зарядил мне в глаз. Просто сказал Вильмерсу, что ищу тебя. Попросил передать, чтобы ты вышла на связь. Что я хочу поговорить. Я ведь это заслужил… разве нет?
Смотрю на озеро – и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь.
Помнишь, как мы плавали на лодке? Я греб, ты сидела напротив и читала мне вслух «Доктора Живаго». Это было лучшее лето в моей жизни. Я и сам чувствовал себя героем какого-то романа или фильма – рядом с тобой все казалось неправдоподобно прекрасным. И я поддался иллюзии, что так будет всегда…
Смеюсь. Горько. Надежда – та еще гулящая девка.
Они идут, Куини. Они уже здесь. Слышу приглушенные голоса. А потом – крик:
– Вагнер!
Со вздохом поднимаюсь, обхожу машину и выхожу им навстречу.
Тео Новак выглядит паршиво. Внушительный рост только подчеркивает изможденное лицо и неуверенные шаги. От человека, который врезал мне на глазах у всего мира, осталась жалкая тень. Рядом с ним – Филипп Хендрикс. Он тоже постарел – и как будто нет. Та же стрижка, те же узнаваемые очки – а если не те, то очень похожие. Он похож на человека, который цепляется за прошлое, а время, словно в насмешку, все равно находит способ оставить на нем свои следы. В чем-то мы, пожалуй, похожи. Не по своей воле – и от того еще омерзительнее.
Я останавливаюсь. Плечи расправлены, спина прямая. Я не хочу снова провалиться в водоворот ярости и безумия, в котором провел последние полтора дня. Цена оказалась слишком высокой. Но я знаю: нужно держаться уверенно. Ни тени сомнения. Поэтому я просто вглядываюсь в их приближающиеся фигуры. Они идут вровень, с мрачными лицами – два нелепых ковбоя.
– Спасибо, что пришли, господа, – говорю я, когда между нами остается не больше пяти метров.
Новак тут же делает шаг вперед – хочет броситься на меня, – но Хендрикс успевает его остановить. Шепчет, что они уже всё обсудили. Новак рычит, тянется за спину и достает оттуда длинную сумку. Я поднимаю и опускаю руки, пытаясь всех успокоить, как вчера делал Бишоп-Петерсен. Я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под контроля, – не сейчас, не после всего, что я пережил. Я хочу довести дело до конца. Спокойно. Настолько, насколько еще возможно.
– Пожалуйста, стойте там, где стоите, – говорю я. – И просто послушайте.
Хендрикс снова удерживает Новака, не сводя с меня глаз.
– То, что вы уже побывали у меня дома, немного экономит нам время. Теперь вы знаете, как живет человек, у которого отняли жизнь.
Новак и Хендрикс одновременно открывают рты, но я жестом их останавливаю:
– Сейчас моя очередь говорить, господа. Спустя двадцать лет – наконец-то моя. Ну что ж…
Я делаю глубокий вдох – и начинаю:
– У меня в гостях побывал ваш бывший коллега, господин Хендрикс. Макс Бишоп-Петерсен. Мы немного поболтали, и вот что я узнал: в начале нулевых вы оба проходили практику в «Берлинер рундшау». Только вот пока Бишоп-Петерсен занимался тем, чем обычно занимаются практиканты, – носил кофе, делал ксерокопии, собирал материалы для редакции, – вы захотели сразу выстрелить с большой историей. Проблема была в том, что вы уже успели попасть в немилость: без разрешения переписали готовую статью опытного журналиста. Вас собирались вышвырнуть. И вам нужно было срочно реабилитироваться. А еще – вы жаждали настоящей, крупной истории. Поэтому уговорили Бишоп-Петерсена «одолжить», – изображаю в воздухе кавычки, – вам свое имя и аккаунт в «Фейсбуке», чтобы связаться со мной от его лица. Вы ведь понимали, что если что-то пойдет не так, если начальство пронюхает, – вас просто вышвырнут. А вот Бишоп-Петерсена, который вел себя как прилежный практикант, максимум пожурят. Все так? Я ничего не путаю?
Новак, который все это время внимательно слушал, поворачивается к Хендриксу:
– Ты был с ним знаком? Уже тогда?
Хендрикс молчит. Видно, выбирает слова. Наконец произносит:
– Макс был не против.
– Ну конечно, – усмехаюсь я. – Вы ведь наверняка внушили ему, что, если статья выстрелит, вы оба станете уважаемыми журналистами. Получите хорошую должность, приличную зарплату – ведь вы стали бы первыми, кому удалось взять у меня эксклюзивное интервью. Только вот встреча пошла не по сценарию, правда? Я прервал разговор раньше, чем вы рассчитывали. Но статью вы все равно написали. Не удержались. Хотя уже тогда понимали, что ходите по тонкому льду. И не зря – я пожаловался вашей начальнице, и та пообещала устроить проверку. В результате уволили и вас, и Бишоп-Петерсена. Но статью она, конечно же, все равно опубликовала… – Я качаю головой. – Все вы одинаковые. Свора гиен. Господин Новак, отвечая на ваш вопрос, – да, мы с господином Хендриксом были знакомы уже тогда, в две тысячи четвертом году, примерно через год после исчезновения Джули. Между прочим, за этот год мое имя всплывало в прессе гораздо чаще, чем мне хотелось. В том числе благодаря вам. Уверен, вы прекрасно помните фингал, который поставили мне на глазах у всех.
– Надо было бить сильнее, – бурчит Новак, и Хендрикс в третий раз тычет в него локтем.
– Мне жаль, что я не стал вас тогда слушать, Даниэль, – произносит Хендрикс почти ласково. – Но сейчас – слушаю. У нас полно времени. Продолжайте.
– Мне плевать, что он там… – начинает Новак, но Хендрикс перебивает, не глядя на него:
– Продолжайте.
– Клетка! – снова пытается вставить Новак, но Хендрикс его игнорирует. У него на губах появляется легкая, едва заметная усмешка.
– Вы правы, Даниэль. Нас с Максом тогда действительно уволили. Он, по крайней мере, получил рекомендацию и смог устроиться стажером в другую редакцию. А теперь он и сам редактор, так что, по сути, ничего не потерял. В отличие от меня. Но такие, как я, всегда как-то выкручиваются. Знаете почему? – Он улыбается еще шире. – Потому что я никогда не сдаюсь, пока не добьюсь своего.
– То же самое сказал о вас и Бишоп-Петерсен…
– Хватит этой чепухи! – выкрикивает Новак и начинает возиться с молнией на своей сумке.
– Нет, господин Новак! – кричу я, шагнув вперед. – В этот раз парадом командуете не вы! Теперь все будет по-моему!
Новак замирает. Вижу, как он сжимает челюсти, как дергается у него правый глаз. Похоже, ему стоит немалых усилий смириться с тем, что сейчас правила устанавливает не он, а я – тот самый «подтиратель задниц».
– Вы сказали, что Макс был у вас в гостях? – интересуется Хендрикс тем же мягким, вкрадчивым голосом, но, как мне кажется, в его голосе проскальзывает раздражение. Наверное, боится, что Бишоп-Петерсен перехватил у него историю, которую он считал своей. «И правильно боится», – думаю я и тоже улыбаюсь. – Как так вышло, если не секрет?
– Я сам его привел.
Хендрикс смеется, и это на миг сбивает меня с толку.
– Хотите верьте, хотите нет, – говорю я, заставляя себя сохранить спокойствие. – Я сам его привел. И запер у себя в доме. Особенно его впечатлила бывшая спальня моей матери…
– Клетка, – шепчет Новак.
– И она тоже, – соглашаюсь я. – В той комнате собрано все, что когда-либо имело для меня значение. Это… своего рода музей. Или, правильнее сказать, коллекция. Там я ухаживал за матерью, когда она заболела. Там она впервые начала меня по-настоящему замечать. Там висит ее свадебное платье – то самое, которое она собиралась отдать моей будущей жене. И еще… Впрочем, вы сами всё видели. Обычно я никого туда не пускаю. Это место принадлежит только мне. И я защищаю его от внешнего мира.
Я прикусываю губу, чтобы остановить поток слов. Не хочу звучать как безумец. Потому что я не безумец. А если и обезумел – то только благодаря таким, как Новак и Хендрикс.
Я пытаюсь сглотнуть – в горле словно ком. Мысль об этой комнате теперь жжет изнутри: после сегодняшнего утра она уже никогда не будет прежней. Потому что теперь я потерял все. Все до последнего.
Живот сжимается в судороге. Меня мутит. Я наклоняюсь – и меня рвет.
– Багажник… – сиплю я, сплюнув одну лишь желчь. – Сами посмотрите, чего вы добились.
– Нет… – всхлипываю я, и ноги у меня подкашиваются, будто мне рубанули топором по подколенным сухожилиям. «Багажник» – снова слышу у себя в голове. Багажник, багажник… Он привез ее. Он действительно ее привез, как я и надеялся… Привез. Но в багажнике. И теперь говорит, будто это мы до такого довели…
Фипс хватает меня за руку, пытается поднять. Я чувствую, как он дрожит. Он дрожит, как и я.
Багажник. Она была жива. Все эти годы – жива. Она жила… пока мы не довели ее до этого. Багажник. Отталкиваю Фипса и, качаясь, иду вперед. К его машине. Моя Джули. Мое дитя. Багажник.
– Не делай этого, Тео! – кричит Фипс, хватает меня сзади, и я снова чуть не падаю. Сумка с ружьем соскальзывает с плеча, шляпа падает на землю. – Нельзя трогать улики!
– Прочь! – ору я. Мне удается вырваться, только потому что я резко сворачиваю в другую сторону. На бегу хватаю сумку, рву молнию, достаю отцовское ружье.
– Он убил ее! – слышу я за спиной голос Фипса. Оборачиваюсь на секунду – он с телефоном в руке. Снимает. – Он их всех убил!
Бегу дальше. Прямо на этого, как его там… Вагнера. Он как раз пытается подняться, когда я со всего размаха бью его прикладом по виску. Его веки дергаются, потом он падает. Без звука. Я оставляю его лежать и бросаю ружье. Фипс больше не пытается меня остановить. Я бегу к багажнику, а он – за мной, с этой своей штукой, с телефоном. Просовываю руку под замок и, затаив дыхание, поднимаю крышку…
Не успевает зрение проясниться, как я слышу свист – тонкий, резкий, будто исходящий из самых глубин черепа. Моргаю – и тут же зажмуриваюсь: в правый глаз затекает что-то теплое, липкое. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. Словно не мое. Снова моргаю. Все перед глазами красное. Кровь. Вижу впереди расплывчатые силуэты – они склонились над багажником моей машины. Да, это вы. Это всё вы. Если б не вы, если б не свели меня с ума – я заметил бы. Я бы понял, что она не дышит. Но теперь уже поздно. Куин мертва. Моя Куин. Единственная, кто был рядом все эти годы.
Я пытаюсь отползти – медленно, осторожно. Боль повсюду – и снаружи, и внутри. Куин уже давно была слабенькой, да. У нее случались припадки. Но я заботился о ней, я делал все что мог, – лучше любого врача. Дрожащей рукой тянусь к телефону в кармане – задача почти невозможная, когда каждую клетку разрывает боль.
Сегодня утром я вошел в ее комнату – а она просто лежала. Неподвижная. Уже холодная. Я вытащил ее из клетки, прижал к себе и бросился вниз. Закричал Бишоп-Петерсену, что нужно срочно ехать в клинику. Он сразу же вскочил. Не знаю – то ли впервые почувствовал ко мне что-то вроде сочувствия, то ли просто испугался, что я с ним сделаю, если он не подчинится. Но я бы его не тронул. Я же просто… просто хотел, чтобы хоть кто-нибудь меня наконец выслушал. И понял.
Он отвез меня в клинику. Даже зашел внутрь вместе со мной.
– Это могла быть интоксикация, – сказал ветеринар. – Или у нее развилась эпилепсия, такое тоже возможно. Вам следовало прийти раньше, господин Вагнер.
У меня в голове сразу же зазвучал голос госпожи Лессинг: «Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль».
Я плакал, изводил себя и в конце концов понял, почему не сделал этого: я просто не хотел принимать реальность. Не хотел признавать, что с Куин что-то не так. Я закрывал глаза на ее симптомы, потому что боялся. Боялся потерять ее.
Ветеринар разрешил остаться с Куин наедине – попрощаться. Сказал, что обо всем остальном позаботится сам. Но я не мог оставить ее там, в этом холодном безликом помещении. Я должен был забрать Куин с собой, что я и сделал. Поднял тело на руки и выбежал наружу.
Бишоп-Петерсен все еще сидел в приемной, хотя уже давно мог уйти – или, по крайней мере, обратиться за помощью к администратору. Но он ничего не сделал. Просто сидел. Наверное, сам был в шоке.
Я попросил его отвезти нас к зданию редакции – там стояла моя машина. Сказал, что после этого он свободен. Пусть делает что хочет. Хочет – дописывает статью, которую начал у меня дома. Хочет – публикует. Мне было уже все равно. Куин умерла. У меня ничего не осталось. Она была смыслом моей жизни. И она заслуживала лучшего.
Мне было невыносимо стыдно. Почему я все это время держал ее взаперти? Почему мы выходили на улицу только по ночам? Понятно почему – из страха. Из моей параноидальной, въевшейся в кости убежденности, что я должен ее защитить.
Но разве странно, что я боялся? После всего, что произошло? Я ведь просто не мог иначе. Из-за них. Из-за таких, как Хендрикс, Келлер и Новак. Из-за мира, полного обвинений и подозрений, мира, где правят предвзятость и ложь.
Я переворачиваюсь на спину, экран телефона расплывается у меня перед глазами, цифры тоже, пока я пытаюсь набрать их окровавленным пальцем. 1–1–0. Наконец-то получается. Я говорю, где нахожусь, что ранен и что, похоже, меня собираются убить.
Потом рука обвисает, телефон выскальзывает в траву. Я больше не могу. Все вокруг словно отдаляется, растворяется, глушится. В ушах только гул, и я надеюсь, что потеряю сознание раньше, чем эти двое снова окажутся рядом. Даже в полумраке, даже с залитым кровью глазом я различаю выражение на их лицах – растерянность, но еще и злость. Не яростную, не пылающую, а тихую, отчаянную. Злость бессилия. Самая страшная ее форма. И самая опасная.
Вижу, как они склоняются надо мной. Их лица – одно сплошное немое «почему». И я сразу отвечаю. Я же знаю, что они хотят знать.
– Я не знаю, что случилось с Джули, – выдавливаю я. – Но я ничего ей не сделал. Я любил ее. Как я мог причинить ей вред? Это был не я.
И прежде чем провалиться в темноту, я успеваю услышать, как Тео спрашивает:
– А кто тогда?
Дьявол. Он был живым, дышащим доказательством того, что существует сила, перед которой даже смерть бессильна. Можно разорвать его кожу, порвать мышцы, перерезать жилы – но его уничтожить невозможно. Даже легкая хромота, которую он теперь демонстрировал, не приносила мне ни малейшего удовлетворения. Он будто гордился ею – как напоминанием о моем поступке.
«Ты не должна была этого делать, Лара».
А я… я снова здесь. Все вернулось к началу. Я снова его пленница. Тело под седативами, прикованное к кровати, запястья надежно зафиксированы, новое лекарство, дозировка тщательно выверена – с особым изощрением. Сознание ясное, но бесполезное. Связь между мозгом и телом нарушена. Даже самая четкая мысль заканчивается булькающим мычанием.
А он наслаждается каждой секундой, со смаком разыгрывая спектакль о том, как он снова поймал меня и обезвредил! Выставляет себя героем, подает случившееся как подвиг, расписывает подробности, а его наивная публика – сегодня это был какой-то криминалист с маленьким блокнотиком, в который он усердно записывал каждое слово, – слушает, раскрыв рот. Полиция проверяла, что произошло. Им нужно было выяснить, что случилось в сестринской – и как, по его версии, все это увязывалось в единое целое…
Примерно через неделю после исчезновения Джули где-то вдалеке зазвонил звонок. «Где-то вдалеке – это здесь», – вспомнила Вера, потому что с той ночи все, что раньше было рядом, будто отодвинулось, исчезло за границей досягаемого. Вера с трудом поднялась на ноги. Только б не полиция, только б не журналисты, только не снова… Только не новые вопросы, на которые у нее больше не осталось ответов.
Звонок доносился от парадной двери. Вера поплелась туда, сделала глубокий вдох и открыла. Но на пороге стоял не полицейский, а девочка – слишком юная, чтобы быть журналисткой.
– Я могу тебе чем-то помочь? – спросила Вера. Голос ее был сорван и хрипел от усталости.
Девочка уставилась на Веру с недоумением, словно та сказала что-то совершенно нелепое, потом откинула с лица длинные рыжие волосы.
– Ты что, не узнаешь меня?
Вера вздрогнула. Вгляделась в лицо девочки – настолько внимательно, насколько могла в своем состоянии. Она принимала всего по полтаблетки опипрамола в день – хотя Тео уверял, что можно и целую. По крайней мере пока, если не возникнет побочных эффектов. Заторможенность, вялость, притупленность, ощущение, что все происходит не с ней, – Вера уже не понимала, было ли это реакцией на препарат или просто способом выжить.
Но теперь, когда перед ней стояла девочка, которая явно чего-то ждала, какой-то определенной реакции, – Вере пришлось заставить себя собраться. Лицо… Да, оно казалось ей знакомым. Только вот… откуда?
– Мамочка…
Вера вздрогнула, отшатнулась. Что она только что сказала?
– Мам, это же я. Джули.
Вера резко втянула воздух.
– Ты с ума сошла?! – только и смогла выдавить она.
– Мам, посмотри на меня, – настаивала девочка. – Это же я, я вернулась. Теперь мы снова будем счастливой семьей.
Девочка сделала шаг вперед, и у Веры перехватило дыхание.
– Прекрати. Ради бога, прекрати! – воскликнула она, а потом ее словно молнией ударило: – Лара?
Улыбка на лице девочки застыла.
– Что… что ты сделала со своими волосами? – прошептала Вера. Она помнила Лару блондинкой. Почему теперь у нее рыжие волосы?
– Тебе не нравится? Я могу перекраситься, если цвет не тот.
Глаза Веры расширились. И медленно – очень медленно – она начала понимать, что происходит.
С Ларой она познакомилась год назад – в молодежном центре, где занималась волонтерством. Между ними сразу возникла особая связь, и вскоре у Веры появилась идея: почему бы не пригласить Лару к себе? До недавнего времени семья Новак регулярно принимала у себя девушек по программе Au Pair[3]. А Лара – милая, заботливая Лара – была девочкой из неблагополучной семьи, бросила школу и отчаянно нуждалась в деньгах, чтобы наконец съехать от родителей. Ей только-только исполнилось восемнадцать, она была на три года старше Джули и на пять – старше Софии. Все складывалось идеально.
– Почему бы и нет, Тео? – убеждала Вера мужа. – Мы и доброе дело сделаем, и помощница в доме будет… Ты же знаешь, как сильно мне сейчас нужна поддержка.
Как и всегда, Тео уступил. Он никогда не умел отказывать жене.
Разве Лара не вписалась в их семью просто идеально? Разве не старалась изо всех сил – готовила, убирала, гладила? Приятно было видеть ее рядом – такую вежливую, благодарную, внимательную, всегда готовую помочь… А как сдружилась с Джули! Девочки смеялись: Джули Кристи сыграла Лару Антипову в «Докторе Живаго». Ха-ха, надо же, вот совпадение!
Или, быть может, знак? Сама судьба намекала: Лара просто создана для того, чтобы быть частью их семьи! Не в том смысле, будто у них появилась еще одна дочь – никто из Новаков так не сказал бы. У Лары ведь была своя семья – мать, отец, – и Вера даже говорила ей: «Не теряй с ними связь, не исчезай, держись за них, пусть и живешь пока у нас». Границы были очерчены ясно: ее дети – это ее дети, а Лара – просто помощница по хозяйству. Но самая лучшая и самая милая из всех, что у них когда-либо были.
А потом грянул гром.
Речь зашла о предстоящем отпуске, который они планировали провести на Мауи. Джули с нетерпением ждала поездку – она мечтала поплавать с аквалангом, увидеть скатов манта, ярких хирургов, рыб-бабочек и гигантских груперов. София, в свою очередь, с волнением ждала встречи с хону – зелеными морскими черепахами. А вот Лара как-то странно замолчала, когда Вера попыталась обсудить с ней расписание. Мол, с такого-то по такое-то они уезжают, и Лара должна будет вернуться к своей семье – оставить ее одну в пустом доме никто не собирался. Да и мысль о том, чтобы взять ее с собой, даже не приходила им в голову. Это был семейный отпуск, редкая возможность наконец-то побыть только вчетвером.
Но Лара никак не могла этого понять: если ее не берут с собой, то почему не разрешают остаться дома? Разве Новаки ей не доверяют? После всего времени, что они провели вместе? Как такое вообще возможно? Что она им сделала? Разве она уже не стала частью семьи?
В силу своей подростковой дерзости – или просто потому, что так оно и было, – София тогда сказала:
– Лара, а чего ты ждала? Ты же наша уборщица. Кто вообще берет в отпуск уборщицу?
Тогда и прогремел тот самый гром – роковая ошибка Лары. Уязвленная, ошеломленная, она поддалась порыву и дала Софии пощечину.
Тео приказал ей собрать вещи и немедленно покинуть дом. Никто не имел права поднимать руку на его детей – это не обсуждалось. Даже Вера, обладавшая самым добрым сердцем на свете, не стала ее защищать – ведь главное место в ее сердце всегда занимали дочери. И не имело значения, что София ударила Лару в ответ. Она испугалась. Она имела право. Так, по крайней мере, считали родители.
Лара ушла. Опустив голову. Сгорая от стыда. И не пытаясь оправдываться.
Примерно через неделю после исчезновения Джули раздался звонок в дверь, и представшая перед Верой картина едва не лишила ее последних сил: на пороге стояла девушка с длинными, недавно окрашенными рыжими волосами и веснушками, которые, возможно, вообще были нарисованы.
В «Докторе Живаго» Джули Кристи сыграла Лару Антипову. Джули и Лара. Они когда-то смеялись над этим совпадением. И теперь Лара пыталась сыграть роль Джули? Заменить безутешной семье любимую дочь? Это же откровенное безумие, извращенное и чудовищно циничное.
– Пожалуйста, уходи, – прошептала Вера срывающимся голосом.
– Теперь мы снова будем счастливой семьей, – повторила Лара уже настойчивее и попыталась войти в дом.
Вера хотела было захлопнуть дверь, но Лара, одержимая идеей вернуться к своим «маме», «папе» и «младшей сестренке», будто обрела нечеловеческую силу. Дверь ударила Веру в висок, и перед глазами у нее все померкло.
Очнулась она на диване; рядом сидел Тео и гладил ее по щеке. Он не бывал на работе с тех пор как пропала Джули – он был нужен дома. В тот день Тео вернулся с охапкой луговых цветов, собранных у озера, и, увидев, что случилось, сразу же вызвал полицию.
– Так будет лучше для всех! – кричала Лара, когда ее уводили.
Сначала ее отвезли в участок, но, поскольку она продолжала бредить, перевели в психиатрическую клинику. Долгое время Лара отказывалась говорить, пока один из врачей не убедил ее, что Вера и Тео рассчитывают на ее помощь.
И Лара согласилась.
– Пациентка рассказала о «мужчине и женщине» – так она называла собственных родителей, – вкрадчиво излагал дьявол свою лживую историю. – Мать после падения с лестницы оказалась в инвалидной коляске, а отец вскоре попал в реанимацию с симптомами отравления – по словам Лары, он спьяну принял неправильную дозу лекарства от подагры. Началась полиорганная недостаточность, его состояние было критическим. – Дьявол говорил с показным сочувствием. – Родители боялись Лару. Мать упала с лестницы после их ссоры, а отец подозревал, что она подсыпала ему лишние дозы препарата. Но прямых доказательств не было, к тому же отец страдал алкоголизмом и считался ненадежным свидетелем. Лару оставили жить с родителями, но обязали посещать терапевтическую группу для подростков с психическими нарушениями. Все шло относительно спокойно, пока Лара не познакомилась с Верой Новак – волонтером из молодежного центра – и не увидела в ней ту мать, о которой, видимо, всегда мечтала. Но после инцидента в доме Новаков – когда Лара попыталась занять место их пропавшей дочери – прокуратура решила пересмотреть обстоятельства происшествий с ее биологическими родителями. В результате суд постановил направить Лару на принудительное лечение в нашу клинику. Что касается исчезновения Джули Новак, было установлено, что Лара не имела к нему никакого отношения.
– Тем не менее речь идет о двух случаях умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, – заметил полицейский. – Ей еще повезло, что отец выжил. Все могло бы закончиться обвинением в убийстве.
– Уже о трех случаях, – поправил дьявол и даже счел нужным печально вздохнуть. – Я больше никогда не смогу нормально ходить. Ну что ж… наверное, это называется профессиональным риском.
«Жалкий актеришка!» – хотелось закричать мне. Хотелось схватить полицейского за ворот, встряхнуть и спросить: «Ты что, не видишь, что он делает? Что он держит меня в плену? Прячет от семьи, чтобы проводить на мне эксперименты? Испытывать лекарства и психологические игры?!» Но из горла вырывалось только бульканье.
– Как произошел инцидент с нападением на вас? – продолжал тем временем полицейский.
Дьявол снова вздохнул. Матрас подо мной чуть просел – он уселся рядом, на край кровати.
– Ну… мы, конечно, не гордимся тем, как все обернулось. Несмотря на меры предосторожности, Ларе удалось на протяжении некоторого времени копить таблетки. Потом она попыталась покончить с собой. У нас в отделении нет экстренной медпомощи, поэтому ее пришлось перевести. Там она – сначала без моего ведома – сблизилась с одной из медсестер. Ее зовут Изабель Ротер, если вам потребуются ее показания. Так вот, Лара попыталась заручиться ее поддержкой. Говорила, что она на самом деле – похищенная Джули Новак и что я держу ее здесь против воли. Она убедила Изабель поискать информацию об этом деле в интернете. Изабель, конечно, быстро поняла, что Лара и близко не похожа на пропавшую девочку, и пришла ко мне с вопросами. Тогда я подробно рассказал ей о диагнозе Лары, о ее бредовых идеях – если угодно, о мании. Признаюсь, я был разочарован. После всех этих лет мне казалось, что состояние Лары улучшается. Я ошибался. А я не имел права ошибаться. Мне нужно было понять, на каком этапе терапии мы находимся, чтобы скорректировать лечение. Поэтому я попросил Изабель подыграть Ларе, притвориться ее союзницей – вплоть до того момента, когда мы решили, что пора переходить к фазе конфронтации. Такое в нашей работе не редкость, знаете ли. Я делал нечто подобное и раньше, только в более мягкой форме – например, когда речь шла о ее имени. После госпитализации она долго настаивала на том, что ее зовут Джули. Я предложил ей имя Лара – то самое, что записано в свидетельстве о рождении, под которым она прожила восемнадцать лет. Ей было тяжело его принять. Казалось, разум полностью стер воспоминания о прежней жизни и заменил биографией Джули Новак. – Матрас под ним снова просел – он поднялся с кровати. – Как я уже говорил, мне казалось, она делает успехи. Но попытка суицида была тревожным сигналом. И, к сожалению, он подтвердился. – Дьявол указал на поврежденную ногу. – Но мы не сдаемся. Верно, Лара?
Он посмотрел на меня с улыбкой – и я подумала то же самое: «И я не сдамся. Никогда. Можешь не сомневаться, дьявол».
– Спасибо, доктор Деллард, – сказал полицейский и, посмотрев на меня, добавил: – Поправляйтесь, Лара.
У меня дернулся глаз.
После его ухода дьявол подошел к изножью моей кровати, засунул руки в карманы халата и несколько секунд просто смотрел на меня.
– Я просто хочу, чтобы ты знала: сам я никогда не обратился бы в полицию. Уж я-то понимаю: ты не хотела мне зла. Но у клиники строгие правила – такие инциденты не могут остаться без последствий. Не переживай, с тобой ничего не случится. Здесь ты в безопасности. Обещаю.
Он встрепенулся, будто о чем-то вспомнив, вытащил руку из кармана и глянул на часы.
– Мне пора. Сейчас у меня прием… – он запнулся, – …пациента с деменцией.
На прощание улыбнулся:
– Увидимся на вечернем обходе. Береги себя, Лара.
Лара. У меня снова дернулся глаз. Меня зовут Джули. И однажды я отсюда выберусь. Я убью дьявола и вернусь к своей семье. И тогда мы снова будем счастливы.
Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, моя маленькая София. Скоро увидимся.
Я слабо улыбнулась – и провалилась в забытье.