ЛИВ

Лив покидает квартиру Вильмерсов слово в трансе. Тело действует само по себе, совершает нужные шаги без участия сознания. Голова послушно, почти машинально, кивает в ответ на последние слова, которые госпожа Майя Вильмерс бросает Лив вслед. Просит быть честной – хотя бы раз. Не рассказывать никому о том, что Лив теперь знает. Джейсон мертв – нет смысла позорить его имя из-за истории, которая случилась почти двадцать лет назад. Она, Майя, уже достаточно пережила. Достаточно натерпелась. Голова продолжает кивать, даже когда Лив оказывается внизу лестничной площадки, а в голове – хаос; мысли мчатся как безумные, разум лихорадочно пытается упорядочить новую информацию, разложить по местам кусочки пазла. С учителем карате спала не Джули, а София. София! Лив зажимает рукой рот, пытаясь заглушить всхлип, который вот уже несколько минут рвется наружу, но так и не осмелился вырваться в присутствии госпожи Вильмерс. А может, его сдерживал шок? Неверие в услышанное?

С трудом нажав на ручку, Лив выходит из подъезда – в густые серые сумерки, которые уже опустились на улицу. О романе никто не знал – по крайней мере, не знал подробностей. Ходили слухи, что у Джейсона была связь с одной из учениц. Но откуда они взялись? Лив спросила об этом госпожу Вильмерс, но та только пожала плечами:

– Ни я, ни Джейсон никогда и никому не рассказывали. Я не делилась ни с подругами, ни с кем бы то ни было, и он тоже. Он прекрасно понимал, что поступил неправильно. Мы не стали бы рисковать всем, что у нас было, – потому и молчали.

Будто речь шла о досадной ошибке, о глупом недоразумении…

Вот только когда взрослый мужчина вступает в отношения с подростком – это не «недоразумение». С точки зрения закона половой контакт с подростком старше четырнадцати не считается преступлением – при условии, что никто никого не принуждал, – но даже если формально он допустим, то с моральной точки зрения все равно омерзителен.

А София… Лив вспоминает, как обнимала ее. Дважды – сначала в больнице, потом у Тео дома. Вспоминает, какой хрупкой она казалась, как свободно болтались на ней футболка и штаны, как безжизненно лежали на плечах сухие волосы. Все в ней кричало о том, что раны, которые были внутри, проросли наружу.

София выглядела так, будто уже сдалась. Или по крайней мере была на грани. А ведь у нее есть любящий муж. Есть планы на будущее. Она хотела усыновить ребенка. Может, это ее последняя попытка. Последняя надежда спасти саму себя.

Возможно, все начало рушиться еще до исчезновения Джули. А потом – смерть матери, болезнь отца… все это ее просто добило. Возможно, Джейсон Вильмерс и был той самой трещиной, с которой все началось. Взрослый мужчина, который без зазрения совести воспользовался подростковой неуверенностью и растерянностью…

Лив вдруг осознает, что все еще стоит перед домом Вильмерсов. Не сделала ни шага, будто тело решило: вся энергия сейчас нужна голове. Майя Вильмерс уверяла, что никому не рассказывала о романе. Но что, если рассказала София? Что, если поделилась своей тайной с Джули, а Джули высказала Джейсону Вильмерсу все, что о нем думает? Может, даже пригрозила, что расскажет родителям, если он не оставит ее сестру в покое? Что, если именно София и стала причиной той самой ссоры?

Тогда у Джейсона Вильмерса был бы вполне очевидный мотив похитить Джули. А может, даже избавиться от нее. И по времени все сходится: Майя Вильмерс застала Джейсона и Софию всего за несколько дней до исчезновения Джули, а ссора произошла накануне самого исчезновения.

Лив вздрагивает. У Джейсона был мотив похитить Джули. У него был мотив ее убить. Только вот сам он теперь мертв. Кроме того, есть письмо. Письмо со словом «небесноземельносиний».

Лив делает несколько шагов – три или четыре, не больше – и снова останавливается. В голове всплывает еще одно имя: Даниэль Вагнер. Майя Вильмерс не сразу его вспомнила. Назвала «тем парнем», о котором они с Филом говорили в подкасте.

– Вы имеете в виду Даниэля Вагнера, бывшего парня Джули? – уточнила Лив.

И Майя Вильмерс кивнула.

Он объявился у них через пару дней после исчезновения Джули. Майя наблюдала за происходящим из окна. Джейсон только вернулся с работы, вышел из машины, и тут к нему подошел какой-то молодой человек. Между ними разгорелась ожесточенная перепалка, но до драки не дошло. Позже, конечно, Майя спросила, кто это был. Джейсон ответил, что бывший Джули решил поиграть в детектива и расспрашивал всех, кто с ней общался. Тогда Майя не увидела в этом ничего странного. Да и теперь, по прошествии времени, – тем более. Когда Джейсон сам пропал, она обзванивала всех, кого только могла, и если б его не нашли мертвым в спортзале уже на следующее утро, она продолжила бы поиски – возможно, даже с еще большим рвением.

– Вы тогда звонили Новакам? – спросила Лив.

– Думала об этом, да. Мне пришло в голову, что отец той девочки обо всем узнал и решил отомстить.

– Но?..

Майя Вильмерс устало махнула рукой:

– Ах, знаете… если честно, я тогда решила, что паниковать рано. Конечно, я волновалась из-за того, что Джейсон не вернулся домой после работы, но думала, что ему захотелось вырваться из гнетущей обстановки, которая царила у нас дома после истории с Софией и исчезновения той, другой девочки. Думала, он напился и где-то заснул. И, оглядываясь назад, я даже рада, что не стала поднимать шум. Ну правда, представьте, что я побежала бы в полицию и рассказала о романе Джейсона со школьницей. Открыла бы ящик Пандоры, вытащила на свет грязь, которая никак не связана со смертью Джейсона… А мне потом всю жизнь с этим жить – с домыслами и спекуляциями журналистов.

И она была права. Нет историй, которые можно рассказать без прикрас и допущений. Правду может раскрыть только тот, кто был непосредственным свидетелем событий, но даже тогда остается вопрос: готов ли он ее раскрыть? У всех есть свои тайны. И многим они нужны, просто чтобы выжить. Лив это понимает. И все равно чувствует разочарование. В Софии, которая, когда речь зашла о Джули и тренере по карате, сделала вид, будто едва помнит его имя. Тогда рядом был Тео – может быть, стыд удержал Софию от признания. Но у нее была возможность вернуться к этому разговору позже. Сегодня. Когда они с Лив остались наедине.

Лив достает из заднего кармана телефон и останавливает диктофон, который включила перед тем, как зайти в дом Вильмерсов. Находит номер Софии и нажимает вызов.

София отвечает уже после второго гудка и, опустив приветствие, сразу спрашивает:

– Что-то случилось? Что-то с моим отцом?

Вопрос застигает Лив врасплох.

– Нет-нет, – поспешно отвечает она. – Но мне нужно с тобой поговорить.

– По поводу письма?

– Нет. Мы можем встретиться?

В трубке на секунду становится тихо.

– Алло? – спрашивает Лив, чтобы убедиться, что София все еще на линии.

– Уже почти половина десятого, Лив, – наконец говорит София. – А мне завтра рано вставать. У меня работа, и я должна прийти вовремя. Я и так за последние дни слишком часто отпрашивалась. Взять хотя бы сегодняшнюю вылазку в больницу…

– А после работы?

Снова пауза – София, кажется, размышляет.

– Мне, скорее всего, придется задержаться. Там куча дел накопилась…

– Ничего страшного, я могу и вечером. Просто напиши, когда будешь понимать, во сколько закончишь. Тогда и договоримся.

– Хорошо. И если с моим отцом что-то случится…

– Я сразу дам знать, – заканчивает за нее Лив и отключается.

В ту же секунду она вздрагивает – кто-то касается ее плеча. Лив резко оборачивается. Перед ней стоит Майя Вильмерс – видимо, вышла следом.

– Господи, вы меня напугали, – выдыхает Лив.

Майя ничего не говорит – просто протягивает ей что-то. Лив узнает свой блокнот, который положила на диван и, видимо, забыла.

– О… спасибо.

– Я записала туда свой номер телефона. На случай. если вы захотите позвонить и сообщить, что удалили выпуск про моего мужа, – многозначительно говорит она.

Лив кивает – растерянно, с запозданием, – но Майя Вильмерс уже развернулась и уходит обратно в дом. На всякий случай Лив делает еще несколько шагов в сторону и только тогда снова достает телефон.

Сначала Лив хочет набрать Фила, но вместо этого решает просто написать: «Есть идеи, как выйти на Даниэля Вагнера?» Она уже пыталась найти его в интернете, но все аккаунты в соцсетях, на которые она натыкалась, принадлежали его тезкам – достаточно было взглянуть на фото, чтобы это понять.

Лив колеблется, прежде чем отправить сообщение. Может, не стоит? Может, этим она в очередной раз докажет Филу, что ни на что не способна? Найти человека, который живет в этом же городе и чей дом не раз появлялся в прессе, – и то не может?

Но она отправляет. Пора перестать зависеть от настроения Фила.

Лив уже собирается убрать телефон в карман, как тот вибрирует – сообщение от Фила. Лив моргает: не ожидала, что он ответит так быстро. В сообщении – адрес.

«Откуда он у тебя?» – спрашивает Лив.

Ответ приходит почти сразу:

«Из старого телефонного справочника. Номер все еще оформлен на мать. Удачи, Ливи! Ты справишься!»

Лив улыбается. Ни колкости, ни упрека. Может, Фил все обдумал и понял, что был с ней слишком резок? Может, у них все еще наладится? Она едва успевает додумать эту мысль, как сзади доносится чей-то голос. Мужской. Громкий. Лив оборачивается – и щурится, пытаясь разглядеть в сумерках силуэт.

Тео. Тео, который должен был сидеть в машине с ноутбуком и ждать ее. А вместо этого он уходит – быстрым шагом, в сторону главной дороги, что проходит рядом с жилым районом – и держит ноутбук над головой.

– Черт! – вырывается у Лив.

Она срывается с места и бежит за Тео. Стоит приблизиться, как бормотание становится разборчивее – он ругается на ноутбук.

– Тео! – кричит Лив. – Стой! Куда ты собрался?

И хватает Тео за край рубашки. Он резко останавливается и оборачивается, в глазах – растерянность.

– Это я, Лив, – говорит она и, несмотря на сбившееся дыхание, старается говорить как можно спокойнее.

Тео опускает руки, а вместе с ними – и ноутбук. Лив думает, что он просто разочарован, разочарован тем, что новых писем нет. Возможно, ему писала не Джули, а очередной псих, который решил устроить злой розыгрыш.

– Мне жаль, Тео. Но мы не сдадимся, слышишь? Мы все равно узнаем, что случилось с Джули. Мы найдем ее. Мы…

– Она вдруг исчезла! – перебивает Тео и поворачивает ноутбук к Лив.

На экране – сообщение об ошибке: «Нет подключения к интернету». Разумеется: точка доступа, которую Лив включила на телефоне, работает на расстоянии не больше сотни метров. А Лив все это время была в квартире у Вильмерсов – скорее всего, отошла слишком далеко, и соединение прервалось.

– Подожди, я сейчас все перенастрою. Давай вернемся к машине…

– Никакой полиции! – неожиданно выкрикивает Тео, а потом вздрагивает от собственного крика. Быстро озирается по сторонам и уже тише, почти шепотом, добавляет: – Она так сказала.

Лив не верит своим ушам.

– Она?.. Хочешь сказать, ты получил новое письмо? От nutcracker11?

– Два!

– Два письма? – Лив зажимает блокнот под мышкой, берет у Тео ноутбук и садится прямо на край тротуара. Быстро включает точку доступа, просит Тео снова ввести пароль – сессия уже истекла – и наконец открывает его почту. Тео прав: два новых письма. У Лив сжимается горло, сердце колотится так, что становится трудно глотать.

«Никакой полиции», – написано в первом письме.

«Пожалуйста, папа, никому ничего не говори», – во втором.

Лив смотрит на экран. Этого не может быть. Просто не может быть. А потом говорит себе вспомнить Шона Хорнбека. Того похищенного мальчика, который оставил сообщение на сайте, созданном для его поисков. Лив кладет пальцы на клавиатуру… и замирает. Что написать? Что спросить? Ей нужны доказательства. Что-то, что не может знать случайный человек. В поисках подсказки она поднимает глаза на Тео.

Но его уже нет.

Лив лихорадочно оглядывается по сторонам. Чертова главная улица! Тео почти растворился в толпе – бледное пятнышко на фоне светофоров и вечернего потока машин. Лив захлопывает ноутбук и вскакивает. На этот раз догнать Тео еще сложнее: он далеко, а у нее в руках и ноутбук, и блокнот, и телефон, и все норовит выскользнуть. То и дело приходится останавливаться: то она теряет Тео из виду, то пытается ничего не уронить, то застревает на светофоре, то машины преграждают дорогу…

Она догоняет Тео у витрины салона сотовой связи – он стоит перед запертой дверью и лихорадочно трясет ручку.

– Что ты творишь?! – Лив не хотела кричать, но все-таки кричит.

Тео поворачивается к ней. Его взгляд – пустой, затуманенный, как будто он и не здесь вовсе. «Только не сейчас, – думает Лив, – только не сейчас, прошу…» Она может лишь догадываться, зачем он пришел, – наверное, решил, что здесь смогут отследить отправителя писем. Другого объяснения она не находит. Но спросить у него ничего нельзя – он молчит, просто уставился в пустоту.

Лив осторожно берет Тео под руку и уводит от дверей. Тело его кажется деревянным, скованным, походка – тяжелая, шаткая, будто он еле держится на ногах. Он должен сесть. Прийти в себя.

Вдалеке Лив замечает скамейку. Они медленно идут туда и садятся. Лив устраивается так близко, что их бедра соприкасаются, – чтобы почувствовать малейшее движение. Чтобы, если Тео вдруг снова решит куда-то уйти, успеть его остановить.

Она снова раскрывает ноутбук. Ей нужны доказательства.

– Джули, – произносит Лив медленно и четко. – Подумай о Джули, Тео. Что первое приходит тебе в голову?

Сначала Тео улыбается, но уже в следующую секунду на лице появляются слезы. Он начинает напевать мелодию, которую Лив однажды уже слышала. Или нет – не однажды. Ее пальцы скользят по клавиатуре:

«Напиши, под какую песню мы танцевали последний танец на выпускном. Иначе я обращусь в полицию. Я не шучу».

«Отправить».

Лив делает глубокий вдох. Осторожно ставит ноутбук рядом, на свободное место на скамейке, одну руку кладет Тео на колено, а другой медленно гладит его по спине. Он не сопротивляется. Просто сидит, напевает и всхлипывает. Проходит несколько минут – и Лив тоже начинает плакать. Чертова болезнь. Чертова ситуация. Все это – слишком.

* * *

Лив отвезла Тео домой. Сейчас он спит, а у нее нет ни времени, ни возможности сидеть и ждать, пока он проснется, – не говоря уже о том, чтобы следить за тем, чтобы он чего не натворил. На столе стоит ноутбук. Каждые несколько минут Лив обновляет страницу с входящими, а в перерывах то делает пометки в блокноте, то берет в руки телефон.

Она уже пыталась дозвониться до Софии. Хотела, чтобы та приехала и сменила ее. Но София не отвечает. Наверное, уже спит. В конце концов, уже почти половина одиннадцатого. Но ведь София сама просила сообщить, если с Тео что-то случится. Параллельно Лив снова и снова возвращается к переписке с Филом, где взгляд каждый раз цепляется за адрес Даниэля Вагнера. С ним тоже нужно поговорить. Срочно. Но правда в том, что Лив боится. Она не хочет быть предвзятой, не хочет считать его опасным только потому, что он – бывший Джули. Да, его довольно быстро исключили из списка подозреваемых, но некоторое время он все же считался причастным. Однако, если уж на то пошло, зачем бы ему приходить к Джейсону Вильмерсу, если не в поисках Джули? Чего он хотел?

Нет, Лив тревожит совсем не то, что Даниэль был подозреваемым, а то, как они с Филом говорили о нем в подкасте. Если уж Майя Вильмерс – чье имя они даже не упомянули – была в ярости, то чего ждать от Даниэля Вагнера, если Лив вдруг заявится к нему на порог и попросит об интервью? Ей придется объясниться – только она и сама не знает как. И вряд ли Вагнеру будет достаточно невнятного «извините» и виновато опущенной головы.

«Я должна быть готова, – думает Лив. – Должна быть готова ко всему». Вагнер не должен счесть ее слабой или некомпетентной. «Алиби!» – вспыхивает в голове. Если Лив покажет, насколько глубоко погрузилась в дело, – возможно, он начнет воспринимать ее всерьез.

Лив снова тянется к блокноту, пролистывает страницы – до той, где записан номер Конрада Бергмана. Гудки идут один за другим, так долго, что Лив уже готова отключиться. «Наверное, Бергман тоже уже спит», – думает она, как вдруг раздается голос:

– Алло?

– Господин Бергман, простите, что так поздно. Это Лив Келлер. Мы вчера записывали интервью по делу Джули Новак. Надеюсь, вы меня помните?

Бергман смеется:

– Да-да, не волнуйтесь. Конечно, помню.

«Конечно», – мысленно повторяет Лив и закатывает глаза, поражаясь самой себе. Ну да, не все ее собеседники страдают потерей памяти.

– В общем… Уже после интервью у меня возникли еще кое-какие вопросы. Я надеялась, что вы еще не спите и сможете на них ответить.

– Не волнуйтесь, я вполне бодр. Правда, как раз собирался на рыбалку… Такая она, жизнь на пенсии. На рыбалку надо ходить либо очень рано, либо очень поздно – тогда клюет лучше… – Бергман снова смеется. – Но ничего страшного. Думаю, рыбки еще немного подождут. Спрашивайте.

– Речь о Даниэле Вагнере. Точнее, об алиби, которое было у него на ночь исчезновения Джули.

– А, да. Друг Джули видел Вагнера в ночном клубе возле главного вокзала. Сейчас, подождите, не хочу напутать…

Раздается шорох – похоже, Бергман снова берет в руки материалы дела.

– В общем, той ночью он видел Вагнера дважды – сначала около полуночи, а потом ближе к пяти, перед самым закрытием клуба. Мы признали показания достоверными – на следующий день у Вагнера еще оставался штамп, который ставят при входе в клуб.

– Да-да, вы упоминали. Но меня интересует вот что: чисто теоретически, возможно ли, что свидетель перепутал день? Или что штамп поставили раньше? Или что Даниэль Вагнер мог незаметно уйти из клуба между полуночью и пятью утра?

– Чтобы что? Быстренько похитить девочку и вернуться обратно, чтобы обеспечить себе алиби?

– Разве это невозможно?

Бергман вздыхает:

– Ну, чисто теоретически – возможно. Но на практике… Мы сочли такую вероятность крайне низкой. Слишком мало времени, к тому же это потребовало бы идеальной подготовки. Нужно было не просто похитить Джули Новак, но и куда-нибудь ее увезти, спрятать. А такое место вряд ли находилось бы где-то рядом.

– То есть вы считаете, он должен был отвезти ее куда-то в уединенное место?

– Ну да, чтобы свести к минимуму риск быть замеченным. Это само собой.

– Понятно. А что насчет второго варианта? Что свидетель действительно перепутал день?

Бергман усмехается:

– Забавно, что вы об этом упомянули. Именно так он и сказал, когда отозвал свои показания.

– Простите, что? – Лив, которая до этого расхаживала по кухне в раздумьях, резко замирает и опускается на ближайший стул. – И вы не восприняли его слова всерьез? Но ведь это может означать…

– Это не означает ровным счетом ничего, госпожа Келлер, – перебивает Бергман. – Парнишка просто хотел привлечь к себе внимание.

– Можете дать мне его имя? Я бы хотела с ним поговорить.

– Госпожа Келлер, – отвечает Бергман тоном школьного учителя, – вы же знаете: закон о защите свидетелей.

На этом он прощается, чтобы, как сам говорит, «отправиться к рыбкам».

Лив едва успевает попрощаться, как открывается дверь в спальню. В коридор выходит Тео – с небрежно скрученным одеялом под мышкой и в дурацкой рыбацкой панамке на голове.

– Почему ты дала мне уснуть, Лиза?

Лив откладывает телефон и ручку в сторону:

– Ты очень устал, Тео. Тебе нужно было хоть немного передохнуть.

– Есть новое письмо?

Лив качает головой – и только потом вспоминает, что так увлеклась разговором с Бергманом, что совсем забыла обновить почту. Она тянется через стол за ноутбуком. Новых писем действительно нет.

– Увы, ничего, – говорит Лив и поднимает взгляд на Тео, все еще стоящего посреди комнаты с одеялом и в шляпе. – А ты куда собрался?

Он смотрит на нее с упреком, будто уже сто раз объяснял, а она опять не поняла.

– Я не собираюсь проводить еще одну ночь в неудобной долке.

Лив недоуменно моргает:

– Где?

– Мы отправимся на наблюдательный пост!

Она по-прежнему ничего не понимает, и тогда Тео взрывается:

– Ну, к дому же! Вдруг этот ублюдок вернется? Пусть возвращается! Я буду ждать его!

Он бросает одеяло на спинку стула и молча направляется к холодильнику. Через секунду Лив слышит скрежет и напряженное пыхтение – Тео сдвигает старенький, чуть выше метра, холодильник.

– Что ты… – начинает Лив, но не успевает закончить вопрос – Тео просовывает руку в образовавшуюся щель между холодильником и стеной и вытаскивает старое охотничье ружье.

ДАНИЭЛЬ

За рулем – Бишоп-Петерсен, я указываю дорогу. Боковым зрением замечаю, как у него дрожат пальцы на руле и как он то и дело бросает на меня тревожные взгляды. Он боится, и ему не удается скрыть свой страх. Я в этом лучше. По крайней мере, мне хочется в это верить. Сжимаю челюсти, чтобы не выдать эмоций, и упрямо смотрю вперед, на дорогу. Хочется сказать тысячу вещей, но я заставляю себя молчать. Чем неувереннее чувствует себя Бишоп-Петерсен, чем хуже понимает, что происходит, тем лучше для меня. Я знаю, что совершаю ошибку, – понял еще тогда, когда ткнул ему зажигалкой под ребра и приказал сесть в машину. Но пути назад больше нет – ни для него, ни для меня.

– Куда мы едем? – спрашивает он тихо. Между строк читается: «Только не трогай меня». Я улавливаю мольбу в его голосе – и наслаждаюсь ею.

Я не отвечаю. Мучаю его. Так же, как он мучил меня. Потом говорю:

– Вы хотели правду. Я вам ее покажу.

Снова указываю, куда ехать, – в свой район. Сначала я думал припарковаться подальше от дома, чтобы никто не увидел его машину у моего дома. Но тогда нам пришлось бы идти пешком, а я не хочу рисковать: вдруг он попытается сбежать или начнет звать на помощь и поднимет на уши всю округу? К тому же у нас машины одной марки – даже цвет совпадает. Различить их можно только по номеру, но кто вообще смотрит на номера? Кому когда было дело до деталей, когда речь шла обо мне и моей истории?

Позволяю ему подъехать прямо к дому, рассчитывая, что нескольких шагов до двери ему не хватит, чтобы собраться с духом – и тем более с планом – и попытаться сбежать. Судя по тому, с каким трудом он выбирается из машины, я не ошибся. Он дрожит с головы до пят, будто в лихорадке, и даже послушно остается стоять у двери, опершись рукой о кузов, словно ищет хоть какую-то опору. Я обхожу машину и кладу ему ладонь на плечо – мягко, но настойчиво. Направляю к дому.

Но когда пытаюсь открыть дверь – не так-то просто вставить в замок ключ при тусклом свете фонаря, особенно одной рукой – во взгляде Бишоп-Петерсена что-то меняется. Он не знает, что ждет внутри, но понимает: стоит переступить порог – и он окажется полностью в моей власти. И он прав. Дом небольшой, но старый. Толстые стены глушат любой звук. Жалюзи опущены – как почти всегда. Бишоп-Петерсен вздрагивает и начинает вертеть головой, будто ищет путь к бегству. Но я уже открываю дверь и, не давая ему времени, заталкиваю внутрь – в узкий, темный коридор. Щелкаю выключателем. Вставляю ключ с внутренней стороны и нарочито медленно поворачиваю его вправо.

Бишоп-Петерсен сдавленно всхлипывает.

– Почему… почему мы здесь? Что вы собираетесь со мной сделать? – спрашивает он.

Я не спешу с ответом – сначала медленно вытаскиваю ключ из замка, убираю в карман и только потом спокойно говорю:

– Я хочу кое-что прояснить. Пожалуйста, отдайте мне ваш телефон.

– Прояснить? Что именно? – Он нервно переступает с ноги на ногу. – Послушайте, мы же даже незнакомы, так ведь?

– Незнакомы? Вы не знаете, кто я? Телефон, пожалуйста.

Он еле заметно качает головой.

– Даниэль Вагнер, – представляюсь я. – Полоса двенадцать.

В его лице что-то меняется. Похоже, до него начинает доходить.

– Вспомнили? – уточняю. – Это ведь вы написали вчерашнюю статью в «Абендблатт»?

– Да… да, я. Но…

– Но?

Бишоп-Петерсен медлит, потом расправляет плечи.

– Послушайте, господин Вагнер, если вы недовольны подачей материала, мы можем это обсудить.

– Именно этим мы и займемся, – киваю я.

– Только вы должны понимать: в нашей стране существует свобода прессы. Кроме того, я ничего не выдумал – по каждому пункту статьи у меня есть источники. И с точки зрения закона…

– С точки зрения закона? – Я коротко смеюсь. – Знаете, мне уже давно плевать на закон. Я еще много лет назад понял, как все устроено. Быть правым и добиться правды – две большие разницы. А людям – вашим читателям – вообще плевать. Для них напечатанное слово – истина в последней инстанции.

Во время моего монолога Бишоп-Петерсен вытягивает перед собой руки и начинает поднимать и опускать их в каком-то нелепом ритме – наверное, пытается меня успокоить. Но я и так спокоен. Настолько спокоен и собран, что самому странно. От того жалкого парня-тряпки, который когда-то струсил после обычного разговора с отцом своей девушки, не осталось ни следа. Как и от человека, который всего несколько минут назад сидел в машине на пассажирском сиденье, пряча трясущиеся руки под бедрами, лишь бы водитель не заметил, как сильно он нервничает. Будто я не только смирился с неизбежностью происходящего, но даже начал получать удовольствие.

– Опровержение? – предлагает Бишоп-Петерсен, все еще размахивая руками. – Если речь об этом… ну, мы можем обсудить…

– Неплохое начало, – улыбаюсь я. – Но мне вот что интересно: кто тогда брал у меня интервью для «Берлинер рундшау»?

Прищурившись, Бишоп-Петерсен переспрашивает:

– Тогда?

Я киваю:

– Примерно через год после исчезновения Джули. Мне написали в «Фейсбуке» – от вашего имени. Пообещали дать мне возможность рассказать свою версию.

Бишоп-Петерсен растерянно моргает:

– Это был не я.

– Конечно, не вы. Я уже и сам это понял. Тем более что я тогда лично встречался с тем, кто выдавал себя за вас.

– Ну, значит… кто-то пошутил, – говорит он и торопливо добавляет: – Неудачно пошутил.

Делаю шаг к нему, он машинально пятится и натыкается спиной на вешалку у входа. Быстро оглядывается, потом снова смотрит на меня. Ах, эти глазки, маленькие, глупые, поросячьи глазки, которые смотрят на меня так испуганно… Лицо бледное как мел.

– Не держите меня за идиота, – говорю я все так же спокойно, без намека на раздражение, и это дается мне удивительно легко. Приятно, чертовски приятно оказаться тем, у кого власть. Не быть жертвой – хотя бы раз. – В конце концов, статью опубликовали. А вы работали в редакции.

Делаю еще один шаг вперед; он отступает, на этот раз лишь слегка задевая плечом вешалку.

– Я был стажером! – выпаливает он в панике. – Мне тридцать девять, господин Вагнер! Двадцать лет назад я разве что кофе разносил и бумагу копировал! Кто бы доверил мне статью? Да еще такую!

– Тогда кто использовал ваше имя? – Голос у меня становится резче, я делаю еще один шаг вперед, и мужчина снова отступает.

– Откуда мне знать?! – взвизгивает он.

Внезапно бросается на меня, сбивает с ног, и я с грохотом ударяюсь затылком о запертую входную дверь. Бишоп-Петерсен, похоже, осознает, что это его шанс, и валит меня на пол. Рана на затылке пульсирует – адская боль. Одной рукой он вцепляется мне в лицо, сминая нос, – по губе течет кровь. Второй рукой шарит у меня по штанам – прямо там, где в кармане лежит связка ключей. До меня резко доходит, что будет, если ему удастся сейчас выбраться из дома. Что со мной будет потом.

Я открываю рот, кричу – и одновременно вгрызаюсь в него, выплескивая всю злость, что копилась годами. Во рту – вкус крови. Чувствую, как его сопротивление слабеет. Сбрасываю его с себя, поднимаюсь, встаю над ним, широко расставив ноги, смотрю сверху вниз. Провожу рукой по лицу – смешались слезы, пот, кровь. Потом дотрагиваюсь до затылка. Рана снова кровоточит.

– Простите, – говорю, – но в таком виде я вас отпустить не могу. Так вы ничего не поймете. А теперь дайте мне, пожалуйста, ваш телефон.

ТЕО

Лиза – да она вся на взводе, еще и бледная как полотно… Железо, девочка, ну сколько можно тебе повторять?! Я подхожу к ней с ружьем в руках. Из этого самого ружья мой отец усмирил проклятых тварей во время нашествия кабанов в пятьдесят четвертом. Мясо – хороший источник железа. Или свекла, на худой конец. Но она будто нарочно меня не слушает. А ведь я – врач. И к тому же в шляпе. А мужчина в шляпе – он всегда с планом.

– Двустволка «Зауэр», – говорю я, протягивая красавицу в сторону Лизы. Та отшатывается.

– Тео… – Голос у нее испуганный.

– Не самый надежный вариант, знаю, – соглашаюсь я и засовываю указательный палец в верхний ствол. – Даже будь у меня подходящие патроны, эта штука настолько старая, что спусковой крючок не двигается уже с семидесятых. Но… – Меняю положение ружья в руках – теперь оно лежит по диагонали: ствол смотрит вниз и влево, деревянный приклад – вверх и вправо, – и делаю им несколько размашистых движений. – Шишку набить хватит с лихвой.

– То есть… оно не стреляет?

– Увы, дорогая моя, именно так.

– Точно?

Я вскидываю ружье, прицеливаюсь, нажимаю на спуск – все за долю секунды, и Лиза разве что успевает от удивления открыть рот.

– Видишь? – говорю. – Не стреляет.

Тем не менее Лиза оседает на пол, будто ее подстрелили. Шмяк – и ноги подкашиваются, и вот она уже сидит на заднице. Давление, наверное. У пациентов с железодефицитом оно слабое. У Веры тоже было слабое – из-за болезни, лейкемии. Новая терапия казалась многообещающей; коллеги из Штатов убедили даже меня, старого циника. И действительно, некоторое время казалось, что все может наладиться – настолько, насколько вообще могло наладиться без Джули. Последнее, что сказала Вера, когда лежала в больничной палате, держась за мою руку из последних сил, было: «Джули…»

Я опускаю ружье, хватаю с кресла одеяло и говорю Лизе:

– Нам пора.

Ну да, сообразительной эту девочку не назовешь. Кажется, только когда мы уже мчимся в ее маленькой серебристой жестянке в сторону Груневальда, до нее по-настоящему доходит, что к чему. Ведь очевидно, что мы должны устроить засаду. Она же сама все видела и сняла на камеру: кто-то был в комнате Джули. Кто-то, кто вполне может вернуться. И я буду поджидать его с ружьишком, чтобы врезать по башке и наконец получить ответ на главный вопрос: где моя дочь?

То же самое я спрашиваю у чертова компьютера, который Лиза снова усадила мне на колени, чтобы я мог проверять почту прямо в пути. Лиза говорит, нам лучше говорить, будто мы ждем ответа от Щелкунчика, а не утверждать, что письма правда от Джули. Я ответил: «Бла-бла», и потом: «Ладно», потому что мы уже тысячу раз все это пережевали и каждый раз упирались в один и тот же вопрос: откуда посторонний человек может знать слово «небесноземельносиний»? А с другой стороны, мне не хочется расстраивать Лизу еще больше. Это работа не для молодых женщин с анемией, а для мужчин в шляпе и с ружьем.

– Где моя дочь?

Экран упрямо молчит. Ни одного нового письма. Дергаю крышку ноутбука.

– Осторожнее, Тео, – говорит Лив. – Он нам еще пригодится.

– Смотри лучше на дорогу, – отвечаю я.

Однажды Лиза чуть нас не угробила, когда на полной скорости – сто километров в час – дернула руль прямо посреди автобана. Похоже, сейчас она немного не в духе – возможно, из-за того, что ружье оказалось неисправным. По ее мнению, я вообще должен был оставить его дома, но об этом, конечно, и речи быть не могло. Я больше и шагу без него не сделаю. А может, она злится из-за того, что сама не догадалась устроить засаду в моем старом доме… Впрочем, мне все равно – с женскими капризами я умею справляться. Веру можно было отвлечь цветами, Софию я водил на ярмарку, мы катались на каруселях, а потом я покупал ей яблоко в карамели – и она снова улыбалась. Только Джули была крепким орешком.

Я невольно усмехаюсь.

– Что? – спрашивает Лиза.

– Джули, – объясняю я. – Если она на меня злилась, то могла по две недели со мной не разговаривать. Передавала мне все через Веру или Софию, даже если мы находились в одной комнате.

– Часто такое бывало?

Я качаю головой:

– Всего несколько раз.

– Помнишь, когда именно? – Лиза тянется к самодельной конструкции из толстого черного скотча, с помощью которой закрепила на панели мигающую красным лампочку видеокамеру – наверное, проверяет, все ли держится при ее манере вождения. – Например, когда ты запретил ей встречаться с Даниэлем Вагнером? – добавляет она, когда я не сразу отвечаю.

– Нет, встречаться им запретила Вера, – говорю я. – Но я считал, что Вера права. Джули была для него слишком юна. И вообще слишком хороша. Мы с Джули ругались по другим поводам. Она тоже считала, что из-за работы меня никогда не бывает рядом. Но это неправда – ну, по большей части. Клянусь, я всегда брал выходной, если у моих дочек намечалось что-то важное. Просто если в середине мероприятия начинал пищать пейджер, то мне приходилось уйти. Она не могла этого понять. Впрочем, как и Вера. Знаешь, смерти плевать…

– Знаю, – перебивает меня Лиза, наверное, чтобы я не начал сердиться. – Ты ведь был директором клиники торакальной и сердечной хирургии.

– И сосудистой тоже, – добавляю я для полноты картины и вижу, как Лиза кивает.

– Значит, ты был не против того, что Джули встречалась с Даниэлем Вагнером?

– Ну, как сказать… Был, конечно. Я же сказал: Вера была права. Поэтому по ее просьбе я позвонил этому болвану и все с ним прояснил. Но я думал, что все закончится само собой. У Джули всегда была толпа поклонников – она же такая красивая, умная, могла обворожить любого…

– Однако после ее исчезновения ты поехал прямиком к Даниэлю Вагнеру и напал на него. Почему? Ведь ты сам говоришь, что считал его болваном и не воспринимал их отношения всерьез?

Мне приходится подумать, но потом я вспоминаю:

– Мы с Верой сразу решили: если кто и был замешан, то только он.

– Почему?

– Ну, остальные были еще мальчишками. А этот, как его там… – Я бросаю взгляд на Лизу. – Вера ведь была права. Он был уже взрослым и сам должен был понимать, что Джули для него слишком юна. Ну скажи, какой нормальный взрослый мужчина всерьез верит, что шестнадцатилетняя девочка – его большая любовь? Это же ненормально.

– Но потом ты отказался от своих подозрений.

Я бормочу:

– Ну, была та бумажка, и мне больше нельзя было к нему приближаться. Поэтому мы наняли частного детектива, чтобы следить за ним.

– Вы… – Лиза резко дергает руль. – И ты рассказываешь мне об этом только сейчас?!

– Детектив ничего не выяснил! Неделями таскался за этим… этим, как его там…

– Вагнером.

– Да-да, за ним. Неделями по пятам ходил – и всё впустую. Этот…

– Вагнер.

– Да. Он вообще из дома не выходил. Сидел там с матерью, они что-то обсуждали, кричали, рольставни были опущены… Даже за продуктами не выходил. Я вообще не знаю, как они там выживали. – Ноутбук у меня на коленях съезжает, я начинаю дрожать. – Думаешь, это все-таки был он? Вера была права? Это он? Это он забрал мою Джули? – Я решительно хватаюсь за руль и ору: – Разворачивайся! Мы едем к нему! Немедленно, прямо сейчас!

Ноутбук падает набок, Лиза отбрасывает мою руку. А я все кричу, чтобы она, черт возьми, разворачивалась, что этот, как его там… все это время нас обманывал, водил за нос уже двадцать лет, избавился от меня с помощью полиции и прокурора, который поставил свою печать на бумажке, и если б я тогда снова к нему сунулся, меня посадили бы, что он не болван, а сам дьявол, он забрал Джули и держит ее у себя, Лиза, черт возьми, я кричу, она кричит, мы оба кричим, и вдруг… этот, как его…

ДАНИЭЛЬ

Мне почти жаль этого Бишоп-Петерсена. Он поднимается по лестнице, то и дело оглядываясь через плечо – вернее, через мою голову – и бросая взгляд на входную дверь, будто надеется, что вот-вот кто-нибудь войдет и придет ему на помощь. Но такова уж надежда. Она заставляет людей делать глупости, соблазняет их возможностью, которой на самом деле не существует. Впрочем, осознание этого не заложено в нашей природе. На одном из поворотов Бишоп-Петерсен в очередной раз оборачивается, цепляется носком ботинка за ковер на ступенях и спотыкается. Я киваю, давая знак двигаться дальше. Он вздрагивает, втягивает плечи, будто его поймали с поличным, отворачивается и покорно идет дальше.

Тринадцать ступеней. Всего тринадцать, но, наверное, они кажутся длиннее, если не знаешь, что ждет наверху. И снова я не могу сдержать легкое удовлетворение. Когда он лежал на полу после нашей возни, то пытался делать вид, будто серьезно ранен, – держался за ребра и, притворно постанывая, умолял отвезти его в больницу. Клялся, что никто ничего не узнает. Но стоило мне сделать шаг в его сторону – и он тут же вскочил на ноги, как молодая лань.

Оказавшись наверху, я говорю:

– Вторая дверь слева.

Та самая, которую по ошибке пыталась открыть Вики во время нашего с ней «свидания». Комната, как всегда, заперта. Ключ от нее я ношу вместе с ключом от входной двери на связке, которую теперь вытаскиваю из кармана. Бишоп-Петерсен с широко раскрытыми глазами следит сначала за моими руками, потом за замком. Я стараюсь открыть дверь как можно тише и, впуская его внутрь, шепотом прошу не шуметь.

В комнате темно – не кромешно, но достаточно, чтобы отгородиться от внешнего мира. Верхняя часть жалюзи приподнята: несколько щелей остаются открытыми, так что днем сквозь прорези пробивается немного солнца, а ночью – немного света от уличных фонарей. Этого хватает, чтобы не терять счет времени и не теряться в пространстве. Сейчас еще и в коридоре горит свет, так что Бишоп-Петерсену проще сориентироваться.

Он делает всего два шага в комнату и замирает. Тело будто прирастает к месту, только шея и голова медленно поворачиваются во все стороны. Я становлюсь рядом, чтобы ничего не упустить, наблюдаю, как его взгляд скользит от затемненных окон к остальной части комнаты. Скользит по фотографиям – старым, еще в рамках, на которых я маленький, с мамой, и относительно новым, которые я просто распечатал и кнопками приколол к стенам. Часто это одни и те же фотографии, пять или шесть подряд. Но Джули была так хороша, и я всегда жалел, что не сделал больше фотографий за то время, что мы были вместе… Моя любимая – с лодочной прогулки по озеру возле ее дома, слегка засвеченная летним солнцем. Лицо Джули крупным планом, голова слегка наклонена, легкий ветерок развевает пряди ярко-рыжих волос, на губах играет беззаботная улыбка. Она сосредоточенно читает книгу Пастернака – вслух, для меня.

Бишоп-Петерсен приоткрывает рот, но молчит, и взгляд его скользит дальше – к шкафу, где на вешалке в правой дверце висит старое свадебное платье. История этого платья грустная и короткая. Моя мать была влюблена в моего отца, которого я никогда не знал. Она хотела выйти за него замуж, но для этого ему пришлось бы оставить свою жену. Вместо этого он бросил мою маму, взял свою семью и уехал «к черту на кулички», как сказал бы мой дед. Мама сшила это платье, когда была полна надежд, но так и не надела. Долгое время я даже не знал о его существовании, пока в тот роковой день мама не велела мне достать его из шкафа. «Для Джули», – сказала она дрожащим голосом и слабо улыбнулась.

Словно читая мои мысли, Бишоп-Петерсен переводит взгляд со старого свадебного платья на засохший букет на тумбочке, потом – на кровать. Слышу, как он сглатывает, и вижу, как он, словно в замедленной съемке, поворачивается к тому, что, без сомнения, уже заметил краем глаза, а потом замирает, будто его ударило молнией.

– Я хочу знать, кто тогда встретился со мной под видом вас, – говорю я настолько спокойно, насколько это возможно в таких обстоятельствах.

ЛИВ

Испуг оказался хуже самого ущерба, который могла бы причинить встреча легковушки с дорожным столбом. Вмятина огромная, а сдутые подушки безопасности беспомощно свисают с руля и передней панели. Но главное, что никто не пострадал. Они отделались несколькими царапинами. Желто-красные огоньки эвакуатора и синие огоньки полицейской машины танцуют в темноте. Лив приходится объяснять, как произошла авария, и она говорит, что на дорогу выбежал какой-то зверек, отчего она потеряла управление. Лив сама не понимает, почему придумала именно эту версию; она просто слетает с языка. Возможно, из страха за Тео, который схватился за руль и стал причиной аварии. А если вдруг его заберут? Арестуют или увезут на обследование?

Не стоит забывать, что на полу за передним сиденьем лежит ружье. Пусть и неисправное, но все же ружье. К счастью, Лив не кажется подозрительной, и Тео молчит, поэтому у полиции нет причин заглядывать в салон. Тем не менее Лив приходится сдать тест на алкоголь. Разумеется, она трезва, но в присутствии полицейских сердце колотится так, будто она действительно что-то скрывает. В каком-то смысле действительно скрывает – новые, шокирующие улики в уголовном деле. Есть три странных письма, таинственная смерть учителя физкультуры, который завел роман с сестрой пропавшей девочки, ссора между ним и пропавшей девочкой и, наконец, несостыковка в алиби бывшего парня пропавшей девочки. Может, у Лив нет ничего, а может, есть что-то. Просто она пока не может собрать все эти кусочки в единое целое. Голова гудит от обилия информации и удара о подушку безопасности. Лив боится рассказать Филу об аварии, потому что теперь ее ждет утомительная бумажная волокита со страховой компанией, а также объяснения со спонсором.

Лив уже на пределе: она как никогда остро чувствует, что не справляется с происходящим.

По крайней мере, полицейские довольно милы – и Лив на мгновение подумывает рассказать им все как есть. Попросить помощи. В конце концов, им – точнее, их коллегам из другого отдела – наверняка не составит труда выяснить, откуда пришли письма. Возможно, одно это помогло бы распутать все остальное.

И, как назло, один из полицейских спрашивает, не нужна ли им помощь. Лив поворачивает голову к эвакуатору, на который уже погрузили ее машину. В кабине на пассажирском сиденье сидит Тео – в панамке, сигнальном жилете и, главное, снова с ноутбуком на коленях. На шее у него болтается шнурок с ее телефоном – чтобы точка доступа продолжала работать. Лив вздыхает и отвечает:

– Нет, спасибо. Мы справимся.

Она рада, когда полицейские наконец уезжают.

Эвакуатор доставляет их на площадку автосалона, который предоставил подкасту машину. Автосалон и прилегающая мастерская, конечно, уже давно закрыты. Лив и Тео ждут, пока здоровенный эвакуатор не вырулит с территории, и только потом возвращаются к машине за вещами – включая ружье. Мастерская находится в промышленной зоне – пешком не дойдешь. Впрочем, сейчас Лив не знает, куда идти. В Груневальд, к старому дому Новаков, где они собирались устроить засаду? Обратно в квартиру Тео, чтобы хотя бы немного прийти в себя и собраться с мыслями? Такси отпадает – из-за ружья. Фил – тоже не вариант. Во-первых, у него вообще нет машины. Во-вторых, Лив совсем не улыбается объясняться с ним посреди ночи на темной территории автосервиса.

Значит, остается София. Лив как раз собирается нажать кнопку вызова – к этому времени Тео уже вернул ей телефон, – когда слышит крик Тео. Он все еще в сигнальном жилете, который в тусклом освещении промзоны нелепо светится неоново-желтым пятном. Сидит в нескольких метрах от нее – на ступенях у клиентского входа.

– Лив! Лив, скорей сюда!

Лив. Он назвал ее настоящим именем – и это кажется ей хорошим знаком, проблеском ясности. Она не злится на него из-за аварии. Потому что, говорит она себе, тем, кто вцепился в руль, был не Тео. Это была его болезнь. Как и тогда, в его квартире, – именно болезнь заставила его направить на Лив ружье. Тео – хороший человек. Любящий отец. Он готов на все ради своих дочерей. Лив прекрасно понимает Софию, которая в отчаянии от того, насколько тяжело стало с ним справляться, однако она без колебаний поменялась бы с ней местами. Потому что больной отец – все еще отец.

Через несколько шагов Лив уже рядом – и сразу догадывается: пришло новое письмо.

И оказывается права. Nutcracker11 ответил на вопрос о том, под какую песню Джули с отцом танцевали последний танец на выпускном, причем ответил правильно: «Вальс цветов» Чайковского. А дальше написано: «Пожалуйста, папа, не говори ничего полиции».

Тео смотрит на Лив.

– Она боится, – шепчет он дрожащим голосом. – Она боится за свою жизнь.

А потом, не дожидаясь ответа, снова поворачивается к ноутбуку и начинает печатать. Лив хочет вмешаться – сказать, что сначала стоило бы обсудить, что именно он собирается написать. Теперь она уже не уверена, что одно знание о последней песне на выпускном балу является стопроцентным доказательством того, что за ником Nutcracker11 действительно скрывается Джули. София могла это знать. Могли знать и какие-нибудь подруги Джули, с кем она ходила на танцы. Даниэль Вагнер – тоже. Или кто-то еще, кто даже не приходит Лив в голову, потому что она слишком мало знает о людях, окружавших Джули. Но кто из них стал бы писать такие письма – и зачем?

София – точно нет, это очевидно. Даниэль Вагнер тоже – особенно если он действительно причастен к исчезновению Джули. Нет. Лив уверена: если письма пишет не сама Джули, а кто-то другой – особенно сейчас, когда спустя столько лет это дело снова на слуху, – значит, причина именно в том, что дело снова на слуху. Кто-то хочет вмешаться. Как тот парень из компании Джули, о котором рассказывал Бергман. Может, чтобы привлечь к себе внимание. А может, ему просто нравится водить близких за нос и он получает извращенное удовольствие от их страданий. Факт остается фактом: этот человек должен был знать Джули достаточно хорошо, чтобы понимать, что «Вальс цветов» имеет для нее особое значение.

Тео заканчивает и протягивает Лив ноутбук, чтобы она прочитала, что он написал.

Джули, это папа, ТВОЙ ПАПА, который всегда тебя любил и обещал защищать тебя, пока жив. Я поклялся тебе в этом в день твоего рождения, ангел мой. Я уже многое забываю – голова порой играет со мной злую шутку, – но все еще помню главное. А воспоминания – это ведь не просто картинки в голове, это чувства, которые остаются в сердце. Даже если твое лицо начнет стираться из памяти, я все равно буду знать, как сильно я тебя любил. Я буду помнить, что чувствовал, когда ты сидела у меня на плечах, смотрела вдаль и придумала слово «небесноземельносиний». Буду помнить, как гордился каждым твоим шагом вперед.

Кажется, это я научил тебя кататься на велосипеде. И плавать тоже. Я утешал тебя и всегда старался поддержать. Ты всегда была одним из самых важных людей в моей жизни – важнее многих других и, даже если ты в это порой не верила, важнее, чем работа.

И я хочу извиниться, Джули. В первую очередь за все те разы, когда ты чувствовала, что для меня есть что-то важнее, чем ты. Буду честным: если б я по-прежнему был директором клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, и если б сработал мой пейджер, то я все равно ушел бы с твоего школьного спектакля. Потому что я поклялся спасать жизни. Но я говорил бы с тобой по-другому. Я не пообещал бы «все исправить» – а действительно исправил бы. Знаю, ты сейчас думаешь, что есть вещи, которые уже нельзя изменить, и ты права. Конечно, я не могу изменить прошлое и исправить те ситуации, когда разочаровал тебя. Но я теперь стар, Джули. Твоей матери больше нет. Я не могу последовать за ней, пока не найду тебя. Позволь мне провести с тобой еще немного времени, пока я еще могу. Позволь исправить все те разы, когда ты чувствовала, что я тебя подвел. Прошу, позволь тебе помочь. Позволь забрать тебя домой. Скажи, где ты. Тебе нечего бояться. Папа приедет и заберет тебя. Обещаю.

* * *

Час спустя София заезжает на территорию автосервиса. Лив пришлось позвонить ей полдюжины раз, прежде чем она наконец взяла трубку. Неудивительно – в такое-то время… София выглядит так, будто ее выдернули из глубокого сна: лицо опухшее, глаза красные, узкие, слипшиеся.

Лив снова ожидает бурю, как будто это она, а не Тео, виновна в аварии, которая могла закончиться для них обоих плачевно, но, похоже, София просто рада, что все обошлось. Тем не менее она пытается уговорить отца обратиться к своему врачу, Клаусу Делларду. Тот упрямо отказывается, а потом не менее упрямо оправдывается за то, что взял с собой старое ружье и собирается до утра остаться в старом доме. София сопротивляется недолго – может, сказывается усталость, а может, она просто поняла, что Тео все равно сделает по-своему. Возможно, из-за всего вместе, и за последние дни она так устала, что просто не в состоянии больше сопротивляться. Кто-кто, а Лив ее прекрасно понимает. Тем удивительнее, что, доехав до старого дома Новаков в Груневальде, София вдруг говорит, что останется с ними. Видно, что ей не по себе: походка неуверенная, как будто она все еще не до конца проснулась, а когда они останавливаются у ржавых железных ворот, выражение лица у нее такое, будто она и сама не уверена, зачем пришла.

– Тебе не обязательно идти, – тихо говорит Лив, пока Тео, зажав ружье под мышкой, использует свой старый трюк, чтобы открыть ворота.

– Знаю, – отвечает София. – Но я не могу перестать думать, что…

– …что письмо с «небесноземельносиним» действительно могла отправить Джули, – заканчивает за нее Лив и кивает. – Я тоже все время об этом думаю.

Она закусывает губу. Рассказать ли Софии о том, что с тех пор пришло еще два письма от nutcracker11? Но это означало бы переступить через обиду за то, что София скрыла от Лив отношения с Джейсоном Вильмерсом. Лив вздыхает и снова думает о стыде. Будь она на месте Софии, рассказала бы – чужому человеку и еще и в присутствии отца? Нет, точно нет.

– Нам нужно поговорить с глазу на глаз, – говорит Лив и кладет руку Софии на плечо, когда они проходят за Тео через железные ворота.

Включив фонарик на телефоне, она освещает тропинку к дому – и наконец направляет свет прямо на дверной замок. Но Тео не двигается, просто смотрит на нее в полном недоумении.

– Ключ? – осторожно напоминает Лив.

– Ключ? – переспрашивает Тео.

Лив обменяется растерянным взглядом с Софией, которая потом объясняет своему отцу:

– У тебя же был ключ, папа. Ты разве не помнишь?

Тео решительно качает головой.

– Нет у меня никакого ключа. Если б был, я не ночевал бы в той жуткой солодке!

– М-м… вспомни, Тео, – мягко вмешивается Лив. – Ты сам положил ключ в карман, когда мы были здесь вчера. Сказал, что он твой.

– Нет у меня никакого… – начинает он раздраженно, передает Софии ружье и начинает шарить по карманам. И тут: – О.

Конечно, у него есть ключ. Больше к этому никто не возвращается.

* * *

Тео называет это «постом наблюдения» – место слева от кровати Джули, которое не увидеть с порога. Комната выглядит так, будто сюда никто не возвращался. Алтаря нет – словно его и не было. Тем не менее Тео надеется, что нарушитель вернется. Честно говоря, Лив в это не верит – не после того, как они с Филом чуть его не поймали. Но Тео упрямо пропускает этот аргумент мимо ушей. Он сидит на полу рядом с кроватью, прислонившись спиной к стене, и держит ружье. Время от времени усталость начинает брать свое, и ему приходится перехватывать ствол, чтобы тот не выскользнул из рук. Лив и София устроились на другой стороне комнаты, прямо за дверью. Рядом на черной сумке с оборудованием стоит ноутбук; время от времени Лив приоткрывает его, чтобы проверить почту, и тут же закрывает – боится, что свет экрана выдаст их, если кто-то посмотрит в окно.

– Я была у вдовы тренера по карате, – шепчет она Софии. Та вздрагивает. – Можем не обсуждать детали твоих отношений с Джейсоном Вильмерсом, если не хочешь.

София качает головой.

– Не хочу.

– Хорошо. Но одно ты все-таки должна мне сказать. Ради Джули. И потому что я клянусь – никаких скрытых мотивов; я просто пытаюсь понять, что с ней случилось.

– Что тебя интересует?

– Твоя сестра знала? Ну, о вас с Джейсоном Вильмерсом? Может, их ссора была как-то связана с тобой? Может, Джули велела ему держаться от тебя подальше?

– Нет. Она ничего не знала.

– Ты ей не рассказывала?

– Я вообще никому не рассказывала. Джейсон запретил. Сказал, никто не поймет, ведь я такая юная…

В полумраке Лив замечает, как София прячет лицо в руках.

– Я была такой дурой… Сделала бы все, что он попросит. – Она сдерживает всхлип. – Только пожалуйста, не рассказывай ничего моему отцу.

– Не расскажу, не переживай. Я просто хочу выяснить, связано ли исчезновение Джули с Джейсоном Вильмерсом.

– Нет, я… Я все равно не осталась бы с Джейсоном. Не после того, как его жена нас застукала. Она вытащила меня за руку из квартиры, швырнула мою сумку в багажник, отвезла домой и дала понять, что будет, если я не отстану от ее мужа.

– И что же?

София не отвечает, лишь громко сглатывает.

– Она тебе угрожала?

– Сказала, что превратит мою жизнь в ад.

– Что она имела в виду? Что хотела сделать?

София смеется – тихо, горько.

– Ей даже не пришлось ничего делать.

– В смысле?

– Моя сестра пропала. – София указывает на другую сторону комнаты, где рядом с кроватью сидит Тео. – Думаешь, с тех пор мы жили нормальной жизнью?

– Хм…

– О черт… – София закрывает рот рукой.

– Что? Что-то вспомнила?

– Муж! Мне надо написать ему, что я у папы и сегодня не вернусь. А не то он начнет волноваться. – София начинает шарить рукой по полу. – Не могу найти телефон, – говорит она. – Ничего не вижу…

– Подожди, я посвечу. – Лив тянется к спортивной сумке, на которой лежат ноутбук и ее собственный телефон, и замечает, что несколько распущенных нитей шнурка от телефона застряли в молнии сумки. Лив тянет, дергает – и молча ругается и на шнурок, и на сумку.

Сумка! Лив замирает.

– Всё в порядке? – спрашивает София.

– Черная спортивная сумка, – говорит Лив словно в трансе. – Ты и твоя сестра.

– Да? – София явно озадачена.

– Вы были похожи.

– Ну да, как обычно похожи сестры с разницей в два года.

– У обеих длинные рыжие волосы.

– Лив, я не понимаю…

– В письме о выкупе речь шла о твоей сумке.

– Что?

– Сумка была твоя, не Джули.

– Ну да. Джули взяла на тренировку мою сумку, потому что у ее сумки порвался ремешок. А потом в бешенстве пнула ее через кухню…

– Я не об этом. – Лив смотрит на Софию, однако в темноте видит лишь смутные очертания ее лица. – А что, если похититель перепутал?

– Что, сумки? – София, похоже, все еще не понимает.

– Нет, – говорит Лив немного громче, чем собиралась, и из угла, где сидит Тео, слышится храп. – Сестер. Может, похитить хотели тебя, а не Джули! – объясняет она, когда София не реагирует. – Подумай. В письме с требованием выкупа ни разу не называлось имя. Просто: «Ваша дочь у нас». Не «ваша дочь Джули у нас». Понимаешь? В этом письме ни разу не упомянуто имя.

– Лив… – София качает головой. – Ты ведь не думаешь, что Майя Вильмерс…

– Нет, – Лив машинально касается лба, ощупывая шишку, которая появилась за прошедшие после аварии несколько часов.

София права: Майя Вильмерс – хрупкая женщина, она не справилась бы со спортивной Джули – если, конечно, у нее не было оружия. Лив качает головой. Ерунда. Майя Вильмерс не могла перепутать Джули с Софией. Если только…

– А что, если она кого-то наняла? Кого-то, кто никогда не видел ни тебя, ни Джули и ориентировался только на описание? Эта комната ближе к лестнице, чем твоя. Может, это была первая дверь, в которую он заглянул. Девочка с длинными рыжими волосами – что еще могла указать Майя Вильмерс в качестве описания? – Слова вырываются раньше, чем Лив успевает их сдержать. – О боже, – говорит она, осознавая, что только что поделилась своей теорией с Софией, вместо которой, если все это правда, похитили Джули – и вот уже двадцать лет держат в плену…

ЛАРА

Изабель везет меня в инвалидном кресле по больничному коридору. Тихое, робкое счастье от мысли о семье, о свободе. Как же я ошибалась… Все происходило словно в кино: кадры, прерываемые черными вспышками, перемежающиеся с глухими ударами сердца.

Вот дверь в сестринскую – открывается.

Бум-бум. Вот человек, спокойно развалившийся в кресле за столом.

Бум-бум. Вот его лицо крупным планом – бум-бум – и осознание: он будто ждал меня в этом разыгранном как по нотам спектакле.

Бум-бум. Резкий переход – лицо Изабель. Сожаление. Ресницы опущены, губы дрожат. Она меня предала. Поддалась на его ложь, позволила себя уговорить. Такая глупая. Такая наивная. Она же читала обо всем в интернете, но все равно помогла ему, а не мне.

Бум-бум. А потом я – с широко раскрытыми глазами и ртом, готовым закричать, размахивающая руками, отчаянно пытающаяся вылезти из коляски.

Бум-бум. Он – с улыбкой, как в замедленной съемке – тянется к телефону, снимает трубку и протягивает ее мне.

Бум-бум. И снова я. Застывшая в беспомощных движениях слабого, больного тела, взгляд прикован к телефонной трубке.

Бум-бум. Это была ловушка, я знала. Ловушка – как и все вокруг. Изабель, которая притворялась моей союзницей, а на самом деле работала на него. Я услышала:

– Я слышал, ты хочешь кому-то позвонить, Лара…

Бум-бум. Ловушка, ловушка – я ведь знала, знала! Я уставилась на телефонную трубку в его руке.

Бум-бум. Боишься, да?

Бум-бум. Он пожимает плечами и кладет трубку.

Бум-бум.

– Некоторые предпочитают писать, – говорит он. – Хочешь кому-нибудь написать, Лара? – Разворачивает монитор в мою сторону, задевая стакан с шариковыми ручками. – Подойди. Не бойся.

Бум-бум. В кадре снова Изабель – подхватывает меня под руки, помогает подняться из кресла.

Бум-бум. Поддерживает, пока я, словно во сне, направляюсь к столу. К нему. К компьютеру.

Бум-бум. Зум на стакан с ручками. Между ними – ножницы.

Бум-бум. Моя рука – несмотря на мое состояние – тянется к ней с нечеловеческой скоростью.

Бум-бум. Ножницы в воздухе.

Бум-бум. Я каким-то чудом перепрыгиваю через стол.

Бум-бум. Столкновение.

Бум-бум. Лезвие лишь задевает плечо, но я нахожу равновесие – бум-бум – и со всей силы вонзаю ножницы ему в бедро.

Бум-бум. Кровь, кровь, много, очень много крови – она хлещет, попадает на его штаны, на пол, на наши лица.

Бум-бум. Соскальзываю с него, а он – со своего кресла, и мы оба падаем на пол.

Бум-бум. Вот он кричит, а его руки дрожат, не решаясь выдернуть ножницы.

Бум-бум. Я делаю это за него – и кровь бьет еще сильнее, маленьким фонтаном, прямо вверх.

Бум-бум. Он вопит, извивается, зажимает рану.

Бум-бум. Я хватаюсь за край стола, поднимаюсь. Все еще с окровавленными ножницами в руке, на подгибающихся ногах, иду к Изабель.

Бум-бум. Она пятится. Упирается в стену.

Бум-бум. Говорю ей, чтобы немедленно вывела меня отсюда. Знаю – она подчинится. Теперь она поняла: я способна на все, чтобы вернуть себе свою жизнь.

Бум-бум. Устало улыбаюсь, стираю с лица кровь рукой, в которой все еще сжимаю ножницы, а другой рукой хватаюсь за Изабель, чтобы не упасть.

Бум-бум. Вот мы выходим из комнаты. Он остается там – в луже своей крови.

Бум-бум. Мы медленно, с той скоростью, на которую еще способен мой изможденный организм, двигаемся по пустому коридору – я еще думаю: как странно, что никого нет. Конечно, ночью персонала намного меньше, но крики невозможно было не услышать.

Потом до меня доходит: это не случайность. Все так и задумывалось – заманить меня в ловушку именно тогда, когда никто ничего не заметит. Только вот они не могли предугадать, что мне удастся их переиграть.

Так же, как и я не могла тогда предугадать, что человек, который лежал на полу сестринской в луже собственной крови, еще не мертв.

ЛИВ

Ночь прошла впустую – без теней, без скрипящих шагов, без того самого ощущения, когда сердце стучит так громко, что гул отдается во всем теле; когда забываешь, как дышать; когда на несколько секунд превращаешься в один сплошной адреналин, пот и инстинкт. Ни одного незваного гостя. Ни единого повода пустить в ход ружье. Лив почувствовала, что была права – ведь она с самого начала не верила, что тот, кого они с Филом едва не поймали здесь совсем недавно, рискнет вернуться. С какой стати? И теперь, убедившись, что предчувствие ее не подвело, она даже почувствовала некое облегчение. Впервые после дней сомнений и самобичевания.

Тео, напротив, с утра был раздражен. Сознание у него прояснилось, и он все еще помнил, зачем прошлой ночью они устроили засаду в комнате Джули. Ночью Тео то и дело проваливался в дрему, и Лив боялась, что к утру он ничего не вспомнит. Что набросится на них с Софией, не понимая, где находится и что происходит. Но этого не случилось. Он просто был мрачен – спокойно-разочарованно мрачен. Потому что ему не довелось воспользоваться ружьем. Он хотел развязки – как в кино, когда хорошие наконец одерживают верх над плохими. Лив было его жаль – как и Софию, которая, после того как Лив все-таки обнаружила возможную связь между Джули и Джейсоном Вильмерсом (а точнее – его женой Майей), оставшуюся часть ночи провела словно в оцепенении.

Ничего удивительного: если целью похищения была София, значит, в каком-то смысле она была виновата в том, через что пришлось пройти Джули. Не по-настоящему, конечно, – но все равно вина наверняка съедала ее изнутри. После того как Лив выдвинула предположение о возможной путанице, София ненадолго ушла в ванную – хотела побыть одна и написать мужу. Лив представила, как София сидит на кафельном полу перед душевой кабиной, сгорбившись под тяжестью вины и стыда, и дрожащими пальцами пишет Рихарду о том, что осталась у отца и вернется домой только утром. Лив хотелось выть от несправедливости: всегда больше всего достается тем, кому и так тяжело.

Они пока не рассказали Тео о догадке Лив. Решили – пусть сначала придет в себя после бессонной ночи.

Сейчас их пути разошлись. София отвезла домой и Тео, которому стоило немного отдохнуть, и Лив. В машине они напоследок вместе проверили его почту – от nutcracker11 по-прежнему ни слова. Лив предложила следить за входящими письмами вместо Тео, но он отказался. Сказал:

– Если ты боишься, что я забуду, то зря. Я не забуду свою Джули.

Лив поняла: Тео важно чувствовать, что у него есть задача. Что он нужен. И просто попросила – пусть позвонит, если nutcracker11 снова даст о себе знать. Он пообещал.

Лив тем временем уже дома. Она вздрагивает, когда после нажатия на кнопку кофемашина начинает привычно гудеть. В столь ранний час звук кажется слишком громким – сейчас только начало седьмого, и Фил еще спит. Он ничего не знает ни об аварии, ни о новой версии, связанной с Майей Вильмерс. Даже не знает, где Лив провела ночь. Впрочем, он и сам не написал, не спросил, почему она не вернулась домой.

Лив берет кружку, закидывает на плечо спортивную сумку с камерой, прижимает к боку ноутбук и тихо выходит из квартиры. Она направляется на чердак – в спартанское помещение, где все и началось. В те времена им действительно были важны сами дела. Люди. А не количество подписчиков.

Лив обустраивается: снимает с полки простыню, возвращает на место уайтборд, находит маркер и начинает писать. Наверху – имя Джули. Ниже – имена всех остальных, кто всплывал в деле: Даниэль Вагнер, Джейсон и Майя Вильмерс, а также «X» – неизвестный свидетель, способный подтвердить или опровергнуть алиби Вагнера. Лив только начинает соединять имена стрелками, пытаясь понять, кто и как был связан с Джули, и попробовать выявить из этого возможные мотивы, как вдруг телефон издает сигнал – сообщение от Фила. Он спрашивает, где она.

«Чердак», – коротко отвечает она.

– Вау, – первым делом говорит Фил, заходя в помещение. – Дай-ка сфоткаю для соцсетей.

– С ума сошел? – Только этого не хватало – чтобы кто-то увидел, над чем она работает. Да и вообще, как она сейчас выглядит?

Лив машинально трогает волосы, которые, кажется, не мыла уже целую вечность. На ней все та же вчерашняя футболка, и ей явно не помешал бы душ.

– Посмотри, на кого я похожа!

Но Фил уже наводит на нее камеру телефона.

– Вот именно. Ты выглядишь так, будто готова умереть ради этого расследования.

Лив раздраженно упирается руками в бока, и он добавляет:

– Ну или так, будто не спала несколько дней. Поверь, это соберет кучу лайков, – он делает жест рукой. – Встань чуть поближе к доске и не смотри так испуганно. Не переживай – само собой, имена я замажу. – Поворачивает телефон, подбирая нужный ракурс, но потом опускает его и щурится: – У тебя что, шишка на лбу?

– Черт, Фил, я просто хочу…

– Все, готово. Можно выкладывать. Вместе с объяснением, которое ты дала в последнем выпуске. По поводу обвинения в плагиате, ну ты поняла…

Лив не успевает ничего ответить – Фил вдруг обнимает ее. Сначала она замирает, а потом расслабляется, вдыхает знакомый запах Фила и на секунду закрывает глаза. Как же ей этого не хватало… Его не хватало…

– Ну что ж, – говорит Фил, уже отстраняясь. – Вообще-то я искал тебя, чтобы сказать: пора в студию – записывать вторую часть выпуска про Владо Танески. Я хочу сегодня же начать монтаж. – Он оглядывается. – У тебя тут логово настоящего детектива…

Медленно скользит взглядом по именам на доске, по складному столику, где стоит ноутбук Лив, по лежащему рядом блокноту… Подходит ближе. Его внимание привлекает желтый стикер, приклеенный к исписанной странице. Фил отклеивает его и зачитывает вслух указанный на нем адрес. Тот самый, который он вчера скинул Лив в «Вотсапп» – адрес Даниэля Вагнера. Лив переписала его не в блокнот, а на маленький стикер с кухонного стола Тео. Такой стикер легко переклеить с одной страницы на другую – он не выглядит как обязательный и неотложный пункт в списке дел – скорее как напоминание, к которому можно вернуться потом.

– Ты к нему не ездила, – догадывается Фил. В его голосе слышится разочарование.

– Времени не было, – отвечает Лив. «И смелости тоже», – добавляет она про себя.

Встреча с Даниэлем Вагнером по-прежнему кажется ей самой пугающей частью всего дела. Он может оказаться преступником. А может – невиновным человеком, которого годами считали виновным из-за таких, как она. Человеком, который либо по-настоящему опасен, либо просто безумно зол. Мысль о встрече с ним вызывает у Лив тревогу, похожую на то, что она чувствовала когда-то с Хайнцем. Лив слишком хорошо знает, каково это – стоять перед человеком, в котором бурлит темная ярость. Это всегда кончается плохо.

– Зато я вчера была у жены Джейсона Вильмерса, – продолжает она. – И ты не поверишь, но…

– Какого еще Джейсона Вильмерса?

– Ну как – тренера по карате! Я же рассказывала, что Джули поссорилась с ним прямо перед исчезновением…

Фил с раздражением шлепает стикер о стол, хватает маркер и жирно обводит имя Вагнера на доске.

– Ты тратишь время впустую, Лив! Преступник – он!

Лив выхватывает у него маркер.

– Ты этого не знаешь! Вчера, когда я была у Майи Вильмерс…

– Забудь ты эту Таню Вильмерс!

– Майю!

– А как же тот парень, который отозвал алиби Вагнера?

– Бергман не дал мне ни имени, ни номера. Говорит, это конфиденциальная информация.

Фил тяжело вздыхает, разворачивается и на выходе из помещения бросает:

– Я этим займусь.

Через несколько минут он возвращается и протягивает Лив стикер с номером.

– На, звони.

– Бергман просто так тебе его дал?..

– Давай, звони уже.

Лив берет телефон и набирает номер. Почти с облегчением понимает, что даже с третьей попытки никто не отвечает. Резкая смена настроения Фила – от объятий к жесткой, нетерпеливой манере, с полным игнорированием возможной новой зацепки после разговора с Майей Вильмерс – больно ее задевает.

– Попробую еще раз попозже, – обещает она.

Фил кивает.

– Ладно. Тогда поехали.

– А может, запишем прямо здесь?

Фил кривится.

– Хорошо, – говорит Лив. – Только тогда нам нужно вызвать такси.

– Почему вдруг такси?

Она опускает глаза. Фил точно взбесится, когда узнает, что вдобавок ко всему Лив еще и разбила их машину.

– Просто вчера много всего произошло…

ДАНИЭЛЬ

Из-за Джули мне пришлось побывать в полиции дважды. В первый раз – на следующий день после ее исчезновения, во второй – после того, как накрылось мое алиби. Примерно через неделю я оказался там в третий раз – уже из-за ее отца, который на меня напал. В четвертый, пятый и шестой раз я приходил в полицию сам – хотел, чтобы журналисты убрались от моего дома. Хотел добиться запрета на публикации – для всех, кто не просто пытался меня очернить (притом что полиция уже исключила меня из подозреваемых!), но еще и печатал мои фотографии без разрешения, выкладывал скриншоты постов с моей тогда еще активной страницы в «Фейсбуке» или моей анкеты на сайте знакомств. Возможно, я приходил туда и в седьмой, и в восьмой, и в девятый раз – в какой-то момент я просто перестал считать и теперь даже не знаю, которым по счету был мой вчерашний визит, когда я пришел подать заявление об очередном нападении – и снова ушел ни с чем. Знаю лишь одно: за все это время я провел в полицейском участке столько часов, что в сумме наберется несколько дней.

– Ладно, – говорю я Бишоп-Петерсену. Мы сидим за столом на кухне, я сварил нам кофе. – Признаю, первые два раза были самыми долгими. Меня даже оставили на ночь. Скажем так: в общей сложности получилось около пятидесяти часов.

Замечаю, как он начинает ерзать на стуле.

– Третий раз я был из-за Тео Новака. Он избил меня прямо перед моим домом. На глазах у всех этих журналистов. Тогда я был потерпевшим, и все прошло быстрее. Часа за три. Ладно, пусть будет четыре, – с учетом того, что мне пришлось поехать в больницу, чтобы зафиксировать травмы и получить помощь. Сколько в итоге получается, господин Бишоп-Петерсен?

– Пятьдесят четыре, – неуверенно отвечает тот.

Думаю, он уже догадывается, к чему я веду. Он спросил, когда я его отпущу. У него, мол, жена и двое детей. А у меня – нет. Именно так я и ответил, прежде чем начал подсчитывать, сколько времени мне – как теперь ему – пришлось провести в месте, где я совсем не хотел находиться. В моем случае – в полицейском участке. Конечно, Бишоп-Петерсен и его коллеги не виноваты в том, что меня допрашивали как парня Джули. Это было формальностью, я понимаю. Но они приложили руку к тому, что у меня больше никогда не было нормальной жизни, а теперь нет ни жены, ни детей, которые волновались бы, если б я не вернулся домой.

Я качаю головой и вздыхаю:

– Если подумать, то, наверное, нельзя столь буквально проецировать мой опыт на вас. Но с чего-то ведь надо начинать, правда?

Бишоп-Петерсен смотрит на меня покрасневшими глазами.

– Вы меня не отпустите, да? Ни через пятьдесят четыре часа, ни через шестьдесят, ни вообще когда-нибудь… Вы вообще не собираетесь меня отпускать, верно?

Я улыбаюсь.

– Я уже сказал, чего хочу: имя того, кто взял у меня интервью для «Берлинер рундшау».

– Но зачем? Ведь он был не единственным, кто о вас писал.

– Вы до сих пор не поняли, да? У него был шанс – шанс рассказать мою версию событий. И если б он это сделал, возможно, люди запомнили бы меня не как подозреваемого, а как парня Джули, который любил ее больше всего на свете. И который, несмотря на все дерьмо, через которое ему пришлось пройти после ее исчезновения, заслуживал хотя бы каплю счастья.

Бишоп-Петерсен вздрагивает, его взгляд почти машинально уходит вверх – туда, к потолку, в сторону спальни моей матери.

– Какие у меня гарантии, что вы сдержите слово и отпустите меня?

– Хм… – Делаю вид, что обдумываю вопрос. Тяну время: откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки и на секунду тоже поднимаю взгляд к потолку. А потом снова смотрю на него и спокойно отвечаю: – Никаких. Тут вы правы. Но поверьте моему опыту: в жизни вообще не бывает гарантий. Возьмите хотя бы меня и Джули. Я был уверен, что мы любим друг друга. Но если б это действительно было так, Джули не ушла бы. Она боролась бы за нас, несмотря ни на что. Так же, как боролся бы я… Ну да ладно. – Я пожимаю плечами, будто все это уже не имеет значения. – Выбор за вами, Макс. Хотите рискнуть – ваше право.

– Господин Вагнер… одумайтесь. Кто-нибудь начнет меня искать. Я не вернулся домой. Я не появился сегодня на работе…

Я киваю. Бишоп-Петерсен прав – кто-то должен его искать. Но чем больше я думаю об этом, тем страннее звучат его слова. Жена, двое детей… Телефон, который я вчера забрал у него, все еще лежит у меня в кармане. Он ни разу не зазвонил. Если у него действительно есть семья, почему никто не звонит? Почему никто не волнуется?

Редакция – ладно, допустим, коллеги привыкли, что он порой опаздывает или не приходит вовсе, потому что пописывает свои грязные статейки из дома…

– Как зовут вашу жену? – спрашиваю я с подозрением.

Бишоп-Петерсен открывает рот, но не произносит ни слова.

– Значит, врать вы умеете только на бумаге, – замечаю я с усмешкой. Тем не менее достаю его телефон и кладу на стол. – Позвоните в редакцию. Скажите, что работаете над статьей. Придумайте что-нибудь. И если у вас действительно кто-то есть… то позвоните ему. Хотя бы матери, если уж больше некому. Кому-то, кому не все равно, что вы пропали.

Он нерешительно тянется к телефону.

– Без глупостей, – добавляю я.

ЛИВ

Фил: Добро пожаловать на новый выпуск Two Crime – подкаста о настоящих преступлениях с…

Лив: Лив Келлер.

Фил: …и Филиппом Хендриксом. Сегодня у нас вторая часть выпуска о македонском журналисте Владо Танески. Но сперва мы хотели бы поблагодарить наших слушателей, которые тепло и с пониманием отнеслись к объяснению по выпуску о пропаже Джули Новак. Мы – вернее, Лив, которая всем рулит, – по-прежнему по уши в расследовании. Народ, поверьте: будет жарко! А теперь давайте вернемся к Владо Танески. Лив, можешь коротко напомнить, в чем суть?

Лив: Да, конечно, м-м… Останови меня, если я забуду что-то важное.

Фил: Само собой.

Лив: Отлично. Итак… В одном маленьком македонском городке за четыре года пропадают три женщины. Всем около шестидесяти, все работают уборщицами. Их тела находят только через несколько недель, а то и месяцев. Как выясняется, перед смертью всех женщин долго удерживали в плену, били, насиловали, а потом душили. Владо первым замечает, что дела похожи, и пишет об этом несколько статей – к большому неудовольствию местных властей, которые еще после первого убийства арестовали двоих мужчин и поспешили объявить дело закрытым. Владо начинает собственное расследование и становится народным героем – в отличие от полиции, которая ничего не делает.

Фил: Отлично! Спасибо, Лив. А помнишь, на чем мы остановились в прошлый раз?

Лив: Как такое забудешь? Ты закончил на дурацком клиффхэнгере – на том, что следующим пропадает сам Владо.

Фил: Мне кажется или ты уже выдвинула какую-то теорию?

Лив: Да, точно. Мне пришла в голову мысль, что полиция могла вывести Владо из игры. Он ведь постоянно подчеркивал, насколько плохо они ведут расследование. Но, конечно, у меня есть и другая версия.

Фил: Какая же?

Лив: А что, если Владо написал что-то, что напугало убийцу? Может, он почти вышел на него?

Фил: То есть ты думаешь, что убийца похитил Владо, испугавшись, что тот его раскроет?

Лив: Может, Владо уже написал статью, которая представляла для убийцы опасность… Может, речь о какой-то мелочи, которой он не придал значения, не понимая, насколько близко подобрался к разгадке?

Фил: Ого! Веришь или нет – но дело действительно в мелочи. В детали. И эта деталь – телефонный кабель.

Лив: Телефонный кабель?

Фил: Именно! В статье про третье – последнее – убийство Владо написал, что жертву задушили телефонным кабелем, который потом нашли вместе с телом. Но вот в чем загвоздка: эта информация нигде не разглашалась. Ни в прессе, ни в официальных сводках – вообще нигде. Публично сообщалось только, что жертвы были задушены. А значит…

Лив: Это мог знать только преступник!

Фил: Вот-вот.

Лив: Что?! Ты хочешь сказать, что Владо…

Фил: Был убийцей? Именно это полиция и попыталась выяснить. Помнишь, на телах нашли следы крови и ДНК одного и того же мужчины? Но было неизвестно, кому они принадлежат. Так вот, твоя первая теория оказалась верной: полиция и правда «вывела Владо из игры». Точнее – его арестовали как подозреваемого и сравнили его ДНК с той, что нашли на жертвах. И что ты думаешь? Совпадение!

Лив: Не может быть…

Фил: Еще как может! Результаты подтвердили сразу три независимых анализа. Кроме того, у Владо дома нашли женскую одежду, которую опознали родственники жертв. А теперь самое жуткое: наряды, в которых нашли тела, раньше принадлежали матери Владо.

Лив: То есть он держал женщин у себя дома и заставлял носить вещи своей матери?

Фил: Именно. Полиция начинает копаться в прошлом Владо и выясняет, что отец не уделял ему внимания, а иногда и руку поднимал. Но мать – которая, кстати, работала уборщицей, – была, по словам соседей, еще хуже. Ее описывали как женщину злобную, властную и жестокую по отношению к сыну. Тем не менее Владо ее обожал. Его жена, Весна, рассказывала, что они всей семьей жили под одной крышей и Владо частенько ссорился с матерью. Но если Весна позволяла себе сказать хоть слово против свекрови, он взрывался. Весна мечтала съехать – из-за постоянных ссор и давления со стороны свекрови, – но Владо и слышать об этом не хотел. Говорил, что «мама расстроится». В итоге она уехала с детьми в Скопье, а он остался в доме родителей. Даже после их смерти.

Лив: И поэтому Весна не знала, что он…

Фил: Никто не знал. Владо всегда был один. Одиночка, тихоня, почти без друзей. Следствие считает, что мотивом преступлений стала месть. Владо так и не смирился с холодностью своей матери, а после ее смерти стал искать замену – и мстил другим женщинам за то, что не получил от матери любви, которую хотел.

Лив: Звучит как сюжет плохого фильма.

Фил: Увы. Реальность не всегда оригинальна. Иногда она пугает своей банальностью.

Лив: Да, но чтобы настолько… Не могу поверить, что он еще и писал о своих преступлениях в газете.

Фил: Жажда внимания. Эго. Желание показать, что он умнее всех.

Лив: То есть он получал двойное удовольствие. Убивал – и потом еще хвастался этим в газетах…

Фил: Именно. Как журналист, Владо пользовался уважением – по крайней мере у местных жителей. А вот коллеги… не слишком его жаловали. Мягко говоря. Например, еще до начала всех этих убийств произошел инцидент: один из сотрудников редакции заметил, что Владо регулярно ворует у него тексты – прямо целыми абзацами. Он возмутился – и вскоре ему кто-то позвонил и угрожал убить.

Лив: Думаешь, это был Владо?

Фил: Он уверен, что узнал голос. Если сложить все вместе, то получается довольно цельный портрет: Владо убивал из ненависти к матери – и заодно хотел продвинуться по карьерной лестнице.

Лив: Господи… Кто вообще на такое способен?

Фил: Ну, сам Владо, конечно, все отрицал. До последнего говорил, что полиция решила повесить на него всех собак – мол, он слишком часто им мешал.

Лив: Ну… допустим. Чисто теоретически, женскую одежду ему могли подбросить. Но как быть с телефонным кабелем? Это ведь была закрытая информация – никто, кроме полиции и… убийцы, не знал, чем именно их душили. Если допустить, что информацию слил один из полицейских, то Владо мог бы использовать это в свою защиту. И потом, на жертвах нашли его ДНК…

Фил: По крайней мере, так утверждает полиция. Но потом происходит кое-что еще, что снова порождает сомнения в вине Владо. Через три дня после ареста, двадцать третьего июня две тысячи восьмого года, его находят мертвым в камере. По официальной версии он покончил с собой – утопился в пластиковом ведре с водой.

Лив: Что?!

Фил: Да, в камере действительно стояло ведро с водой – и по официальной версии Владо засунул в него голову и утопился. Под подушкой нашли предсмертную записку, где он писал, что никого не убивал и любит свою семью.

Лив: Подозрительно все это…

Фил: Многие тоже так считают. Скептики уверены: записку подделали, а Владо умер во время допроса. Мол, его пытали водой, чтобы выбить признание, – и не рассчитали…

Лив: А что говорят криминологи?

Фил: Большинство склоняется к более банальной версии: он не выдержал. Позор, страх перед судом, желание защитить семью – все это могло подтолкнуть его к самоубийству.

Лив: Звучит правдоподобно. Но вообще – разве возможно утопиться в пластиковом ведре? Мне вот кажется, если засунуть туда голову, тело инстинктивно попытается ее вытащить.

Фил: Вот именно. С другой стороны, остается еще один важный момент.

Лив: Какой?

Фил: После смерти Владо убийства прекратились. Ни одного нового случая.

Лив: Ну, это уже весомый аргумент в пользу его виновности… Хотя, возможно… Настоящий убийца оказался достаточно умен, чтобы сообразить: раз уж появился идеальный козел отпущения, пора остановиться.

Фил: Такое тоже возможно. А у тебя какое мнение?

Лив: Хм… Я все-таки склоняюсь к тому, что Владо и был убийцей. У него, судя по всему, были серьезные психологические проблемы, плюс он хотел добиться признания. В целом звучит убедительно. По крайней мере, куда убедительнее, чем всякие теории заговоров. Ты сам сказал: иногда реальность пугает своей банальностью. Просто мы так не хотим в нее верить, что ищем что-то глубже, сложнее – и в итоге не видим очевидного.

Фил: Полностью согласен. Владо по всем параметрам подходит на роль убийцы. Поэтому полиция и закрыла дело. Для них все ясно: Владо Танески – монстр из Кичево. Точка.

Лив: С ума сойти! И ведь он еще и сам писал об этом…

Фил: Надо сказать, Владо был довольно умен… но недостаточно, чтобы просчитать все на несколько шагов вперед.

ЛАРА

Я до сих пор помню, как медленно тянулось время и каким бесконечно длинным казался больничный коридор. Мне хотелось бежать, но я не могла. Тело было на пределе, казалось, еще немного – и оно просто распадется на части и я останусь лежать прямо здесь, в коридоре, среди собственных осколков. Я с трудом передвигала ноги, шаг за шагом – и только потому, что опиралась на Изабель. На Изабель, эту предательницу. Она заставила меня поверить, что скоро я буду дома, и даже не постыдилась осквернить это святое слово – дом, – подменив его чужим смыслом. Сколько раз мне приходилось это выслушивать, сколько раз он пытался внушить мне эту ложь? «Это и есть твой дом, Лара», – говорил он и при этом противно улыбался.

Но мой дом – не та комната, где он держал меня взаперти. Не та кровать, на которой я лежала, накачанная препаратами, чтобы он мог держать меня под контролем. Мой дом в Груневальде. Я зажмурилась, пытаясь вспомнить адрес, и на миг запаниковала, когда снова поняла, насколько сильно лекарства за эти годы повредили мой мозг.

И тогда на помощь пришел мамин голос. Нежно, с любовью, она произнесла наш адрес – и добавила: «Мы ждем тебя, милая».

Я кивнула в пустоту и сжала руку Изабель покрепче, давая понять: нам надо поторопиться. Мама, моя красивая, ласковая мама… Она обязательно приготовит мое любимое блюдо, чтобы я скорее поправилась. Папа – мой глупенький, старенький, самый лучший папа на свете… Мы пойдем купаться в нашем озере. И София. Моя милая, надоедливая сестренка… Я оттаскаю ее за уши, если она опять без спроса стащила мою одежду, испачкала и запихнула в корзину для белья. Мы поругаемся, но потом будем вместе смеяться – как это всегда бывает у сестер… Слезы покатились по щекам, стоило представить, как они обрадуются, заключив меня в объятия. Как заплачут от радости, что я вернулась. Выжила. Пережила его – пережила дьявола. Именно об этом я думала в ту секунду, когда сработала сигнализация – резкий, пронзительный звук разнесся по коридору. От испуга я выронила ножницы и закричала Изабель:

– Нам надо уходить!

– Это невозможно, Лара, – ответила она. – Как только срабатывает тревога, отделение автоматически блокируется. Мы отсюда не выберемся.

Позади послышался хрип. Мы обернулись. В дверях сестринской, едва держась на трясущихся ногах и весь залитый кровью, стоял он – дьявол. Но прошло всего несколько секунд – и силы покинули его. Он рухнул.

Один только его вид, одно лишь осознание того, что он еще жив, выбило почву у меня из-под ног – я осела на пол. Изабель этим воспользовалась – схватила ножницы и бросилась к нему, прямо на ходу срывая с себя халат. Скомкала его и, опустившись рядом, прижала ткань к его бедру. Все это время он не сводил с меня глаз. Я видела, как он слабо покачал головой – словно говорил: «У тебя ничего не выйдет. Ты никогда от меня не уйдешь».

– Держитесь, – сказала ему Изабель. – Помощь уже в пути.

И правда – в следующую секунду со всех сторон сбежались люди, началась суматоха. Одни бросились к дьяволу, другие – ко мне. И я поняла: он снова оказался прав. Мне не сбежать. Я принадлежу ему. Навсегда.

ЛИВ

Лив снова дома – в своей маленькой берлоге на чердаке. Как и ожидалось, Фил был не в восторге от аварии, но отреагировал на удивление спокойно. Даже предложил заняться всеми делами – ремонтом, бумажной волокитой со страховкой и переговорами со спонсором. Лив это оценила – весьма мило и заботливо со стороны Фила, особенно учитывая, сколько у нее дел. Нитей слишком много, они тянутся в разные стороны, и ухватиться за все сразу просто невозможно.

Лив смотрит на уайтборд, на «Х», обозначающий неизвестного свидетеля, который изменил свои показания по поводу алиби Даниэля Вагнера. Как именно Филу удалось выудить у Бергмана номер телефона – загадка, но по крайней мере теперь одной заботой меньше. Остается просто набрать и выяснить: видел ли этот человек Вагнера в ту ночь, когда исчезла Джули? Почему сначала подтвердил алиби, а потом отказался от своих слов? Хотел внимания?

Один гудок. Второй. Третий… Лив уже хочет положить трубку, как на том конце вдруг берут трубку. Сначала до нее доносится сбивчивое дыхание – похоже, кто-то очень торопился, чтобы успеть ответить на звонок. Потом слышится женский голос:

– Да? Дом Деллардов, слушаю.

Лив испуганно отдергивает телефон от уха и сбрасывает вызов.

Деллард.

Деллард, Деллард, Деллард – имя стучит в висках.

Та же фамилия, что у врача Тео. Крестного Джули. И Софии. Неужели на другом конце провода была его жена? Лив опускается на складной стул – тот жалобно скрипит под ее весом. Бергман называл свидетеля «другом Джули». Так, может, речь шла о сыне Делларда? Лив подтягивает ноутбук, быстро вбивает в строку поиска: «профессор доктор Клаус Деллард Берлин семья».

– Ты ночевать тут собралась?

Лив вздрагивает. Фил стоит в дверях и улыбается, но недолго – выражение лица Лив быстро стирает эту улыбку. Несколько шагов – и Фил уже рядом, опускается перед ней на корточки.

– Лив? Что случилось? Ты в порядке?

– Телефон, который тебе дал Бергман…

– Ну?

– Это домашний номер Деллардов.

Лив ставит ноутбук на столик, встает и подходит к уайтборду. Тряпкой стирает букву «Х» и пишет на ее месте новое имя: Бенджамин Деллард. Потом поворачивается к Филу:

– Бенджамин Деллард – сын профессора доктора Клауса Делларда, заведующего отделением неврологии и психиатрии в «Шарите». Лечащего врача Тео. Крестного Джули и Софии. А его сын, Бенджамин, был ровесником Джули и, по словам Бергмана, хорошо ее знал.

Фил молчит, но смотрит на нее сосредоточенно и внимательно. Потом опускается на стул, где только что сидела Лив.

– Бенджамин Деллард – тот самый парень, который утверждал, что видел Даниэля Вагнера в клубе. А потом вдруг взял и отказался от своих слов. И дал интервью, где рассказывал о том, насколько токсичными были отношения Вагнера и Джули. А теперь слушай внимательно: он мертв. Я нашла его некролог. Дата смерти – двадцать седьмого октября две тысячи третьего года. Прошло всего три недели после интервью и шесть – после исчезновения Джули. Почему Бергман не сказал об этом? Такое ведь не может быть просто совпадением!

Фил потирает подбородок, хмурится:

– Да, ты права, – соглашается он, а Лив только качает головой в изумлении. Впервые за последние несколько дней он, кажется, по-настоящему ее слушает.

– Значит, ты тоже так считаешь, да? – уточняет она на всякий случай и, когда Фил кивает, продолжает: – Я не знаю, что именно с ним случилось. В некрологе – только общие фразы: мол, «преждевременно» и «неожиданно», но…

Фил вскакивает, хватает маркер – совсем как сегодня утром – и снова обводит на доске имя: Даниэль Вагнер.

– И я серьезно. Шестнадцатилетний парень вмешивается в расследование, дает неудобные показания против главного подозреваемого – и вдруг умирает… Если это не подозрительно, то я даже не знаю, что еще может быть подозрительным.

– Хочешь сказать, Вагнер его убил? Да ты шутишь…

– Лив. – Фил сухо усмехается. – Сколько лет мы уже ведем подкаст? Сколько дел разобрали? Мы, как никто другой, должны понимать, на что способны люди!

Лив задумчиво говорит:

– Спрашивать у Бергмана о смерти Бенджамина Делларда смысла нет: он опять начнет втирать что-нибудь про конфиденциальность. Но я же не могу заявиться к семье Деллардов и сказать: «Здравствуйте, скажите, как умер ваш сын?»

– В крайнем случае – можешь, – пожимает плечами Фил.

– Нет, Фил. Так не делается. – Лив вспоминает встречу с Майей Вильмерс и как мерзко она себя чувствовала, расспрашивая ее о смерти ее мужа. Это ощущение отпустило ее только после разговора с Софией.

Она забирает у Фила маркер и постукивает им по уайтборду, по имени Майи Вильмерс.

– Честно говоря, я все еще думаю, что это верный след. Не могу объяснить почему, просто… такое ощущение.

Фил щурится из-за стекол очков.

– Почему ты так упорно избегаешь встречи с Вагнером?

Лив замирает.

– Не избегаю, просто я…

– Еще как избегаешь, – перебивает Фил и склоняет голову набок. – В отличие от всех остальных, – он указывает на имена на доске, – за исключением семьи Новак, Вагнер был у нас в списке с самого начала. Но ты до сих пор с ним не встретилась.

– Я просто не знала, как до него добраться.

– Я достал тебе его адрес. – Фил кивает на стикер, лежащий на столе.

– А во-вторых, у меня просто не было времени, – бурчит Лив. – Меня кидает из одной передряги в другую. Черт побери, Фил, я уже не вывожу. – Она вскидывает руки. – Я почти не сплю, не мылась сто лет. Мозг кипит, а ты только и делаешь, что орешь, стоит мне ошибиться… Мне уже тошно слышать, как ты в подкасте говоришь «мы», «наш выпуск», – потому что все, все тяну я. И ты сам знаешь, что мне это не по силам! – Она говорит все быстрее, голос срывается, в глазах стоят слезы. – Я не профессиональный журналист, Фил. Я просто Лив. Которая… старается как может.

Фил молча подходит и обнимает ее. Крепко, крепче, чем утром. Лив всхлипывает, уткнувшись ему в грудь. Этот срыв давно назревал. Если несколько минут назад ей показалось, что Фил впервые за долгое время по-настоящему ее слушает, то сейчас он, кажется, впервые за долгое время по-настоящему ее видит.

– Прости, – шепчет Фил, прижавшись губами к ее макушке. – Прости, Ливи. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя брошенной. Я ни за что так не поступил бы, ты же знаешь.

Он немного отстраняется, чтобы заглянуть Лив в глаза, и в его взгляде – молчаливое напоминание о прошлом. О том, как он спас ее от Хайнца и помог начать новую жизнь. «Вот он, настоящий Фил, – думает Лив. – Фил, которого я знаю. Которого люблю».

Он достает из кармана платок и протягивает Лив. Она громко высмаркивается.

– Дай мне смонтировать выпуск про Танески, и с завтрашнего дня я весь твой, ладно? Я тебя не подведу. Обещаю.

Лив кивает.

– Я пока займусь Вагнером. – Она берет со стола стикер с адресом и приклеивает на доску – прямо под Вагнером. – Но сначала хочу подготовиться. Прежде чем кидаться обвинениями, нужно выяснить, что на самом деле произошло с Бенджамином Деллардом.

Фил кивает. И только после того как он уходит с чердака, Лив осознает: она так радовалась, что они снова на одной волне, что напрочь забыла рассказать о важнейшем повороте в деле – о письмах от nutcracker11! Лив хлопает себя ладонью по лбу – и сразу же жалеет: шишка, оставшаяся после аварии, болезненно напоминает о себе.

«Сегодня вечером, – думает она. – Сегодня вечером я попрошу Фила, чтобы он выделил время, и мы спокойно пройдемся по всем зацепкам и выводам, что у нас есть».

Лив вызывает такси и едет в Шпандау – к Тео. Она позвонила и предупредила о визите. София уже на месте – и, судя по всему, давно. В квартире чисто, пахнет чистящими средствами. У окна стоит гладильная доска. На столе, за которым сидит Тео, постелена свежая скатерть. Перед ним – чашка кофе и нетронутый кусочек пирога. Он выглядит замкнутым. Волосы растрепаны, руки сжаты на коленях, взгляд прикован к тарелке.

– Ему грустно, – тихо говорит София, пока они с Лив стоят в дверях кухни и смотрят на Тео.

– Значит, нового письма не было?

София качает головой.

– Я же говорила: кто-то просто решил подшутить.

– Но это слово… «небесноземельносиний»? Откуда посторонний о нем узнал бы?

– Может, папа кому-то о нем рассказал… – София пожимает плечами. – Но он совершенно уверен, что письма от Джули. А теперь, когда новых нет, думает, что она до сих пор на него сердится.

– Да, он мне тоже что-то такое говорил. Что он имел в виду?

– Джули вообще редко сердилась на папу. Только когда из-за работы он пропускал что-то важное, – отвечает София, снова пожимая плечами. – Ну ты знаешь это его: «Я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, такая у меня работа. Смерти плевать, Рождество сейчас, Пасха, отпуск или выпускной».

На лице Софии появляется легкая улыбка, а Лив на глаза снова наворачиваются слезы. Да что же с ней сегодня такое?! Она быстро стирает слезы рукой.

– А он ведь так старался, когда писал свое последнее письмо этому nutcracker11, – говорит Лив и прижимает руку к груди. – У меня аж сердце сжалось, пока я читала.

София кивает в третий раз и подходит к Тео:

– Пап, смотри, Лив пришла. Я пойду домой, ладно?

Тео поднимает взгляд от кусочка пирога, к которому так и не притронулся. Глаза у него покрасневшие – Лив замечает это, когда садится напротив.

– Не переживай, – говорит она Софии с легкой улыбкой. – Мы тут справимся.

ТЕО

– Тео, – зовет Лив, когда Джули уходит. Какая жалость. У нее вечно нет на меня времени. Надеюсь, она пошла в парикмахерскую – мне не нравятся ее черные волосы. Вере они тоже не понравились бы.

Лив кладет правую руку на стол и шевелит пальцами. Я тоже достаю правую руку, которой вместе с левой держал шляпу под столом. Я попросил Софию погладить ее, раз уж она все равно гладила скатерть. Но София отказалась. Посмотрела на меня как-то странно, и я подумал: наверное, ей не нравится моя шляпа. Вот я и спрятал ее поскорее под стол.

– Твоя рыбацкая панамка, – улыбается Лив.

– Это шляпа, – говорю я. – Не такая, как была у моего отца, но лучше, чем ничего.

– Хочешь надеть?

Я качаю головой:

– Посмотри на нее. Она же вся мятная. В таком виде выходить нельзя.

Лив забирает у меня шляпу и подходит к гладильной доске.

– Думаю, это наименьшая из наших проблем, – говорит она и принимается за дело.

Когда шляпа возвращается ко мне на голову, я наконец ем пирог. Говорю Лив, чтобы она взяла себе ложку. У меня было четверо братьев и сестер – я умею делиться. Впрочем, теперь уже и незачем – они все или старые, или мертвые.

Лив радуется.

– Я хотела кое-что с тобой обсудить, Тео.

Я не отвечаю – с полным ртом не разговаривают. Лив, кажется, голодна.

– Ты вообще в состоянии? – спрашивает она.

Что за глупый вопрос? Она ведь сама погладила мне шляпу. Отцу никто не посмел бы даже намекнуть, что он «не в состоянии», если на нем шляпа. За такое вполне могло прилететь.

– Еще как! – отвечаю и стучу пальцем по виску, чтобы показать, что у меня сегодня светлая полоса. Если не считать того, что Джули не ответила на мое письмо. Это меня тревожит. Я ведь постарался все объяснить… Надеюсь, она больше не сердится. – Все из-за этого, как его там… ну, ты поняла, – киваю в сторону холодильника, за которым спрятано ружье моего отца. Оно там, в тайнике, ждет своего часа. Я бы и на стол его положил – чтоб под рукой, – да подумал: раз уж София посмела покуситься на мою шляпу, ружье, скорее всего, будет следующим. Не понимаю эту девчонку. Вот Джули – другое дело. Ей нравилось дедово ружье и истории, которые я про него рассказывал. Как он расправился с кабанами в пятьдесят четвертом и получил за это награду. Я поднимаю кулак. – Можем выдвигаться хоть сейчас.

– Нет, – говорит Лив. – Сначала я хочу кое-что обсудить. Нам нужна информация, понимаешь? На задание надо идти подготовленными.

Я понимаю. Мой отец тоже без плана в лес не ходил. Я киваю.

– Речь о семье Деллардов, – говорит Лив и склоняет голову набок, будто проверяет, действительно ли у меня сегодня светлая полоса.

– Клаус Деллард, – выдаю я сразу. – Считает себя какой-то карифлеей в области неврологии и психиатрии, – пренебрежительно фыркаю. – Напыщенный индюк.

Лив кивает.

– А Бенджамина Делларда ты тоже помнишь?

– Бенджамин, Бенджамин, Бенджамин, – бормочу я себе под нос, как стишок, который надо выучить наизусть. Срабатывает – прямо как с «Лесным царем» в шестом классе. – Ты про того щуплого мальчишку с очками и петушиным носом? Точно, Бенджамин. Я ведь совсем недавно пытался вспомнить, как его там звали. Клаус мне фотографию показывал. Мы с Клаусом… когда-то мы вроде как дружили, но это было очень давно.

– Ты и правда помнишь! – Лив улыбается до ушей.

Говорю, что у нее на губе крем от пирога.

У Веры пироги были в сто раз вкуснее. Софии б не реветь у себя в комнате, а хотя бы иногда помогать матери на кухне. Не пришлось бы теперь покупать в пекарнях эту сладкую гадость… Надеюсь, она успеет чему-нибудь научиться до того, как тетка из службы усыпления вручит ей младенца.

– Тео?

– Моя Вера была бы чудесной бабушкой, – говорю я с улыбкой. – Она хорошо ладила с детьми, не только с нашими. Знаешь, она ведь работала волонтером в молодежном центре. Там такие экземпляры бывали – настоящие психи, но даже с ними она справлялась. Спокойно, терпеливо.

– Бенджамин Деллард, – говорит Лив.

Чего она вдруг о нем вспомнила?

– Сын Клауса? Да, тот еще дурень. Никогда не понимал, что Джули в нем нашла. Зазнайка – весь в отца. После ее исчезновения дал интервью какой-то газете. Имя там, конечно, не назвали – он ведь еще несовершеннолетний был, – но я сразу понял, что это он. Мы все поняли.

Я замолкаю. Вспоминаю, из-за чего тогда повздорил с Клаусом и почему мы больше никогда не фотографировались вместе у озера.

– Я тогда поехал к Клаусу домой – хотел поговорить с этим мелким засранцем. Не из-за того, что он наговорил в интервью. Честно говоря, в чем-то он даже был прав. Джули действительно изменилась, когда связалась с этим, как его там… с этим Вегнером. Но Вера считала, что Бенджамину нечего было лезть – не его дело. А Клаус меня не пустил. Тогда я прямо сказал: ты, мол, никудышный отец, раз позволяешь сыну творить что вздумается. Он вообще не мог с сыном справиться. Мальчишка вечно лез куда не надо. Сбегал по ночам, шлялся по дискотекам, пил…

Я ненадолго замолкаю. Да, все вспоминается. Бенджамин, Бенджамин, Бенджамин…

– Он иногда пропадал на несколько дней, и Клаус каждый раз с ума сходил. А мы уже и не удивлялись – все равно ведь возвращался, мелкий засранец…

Я замечаю, что Лив что-то записывает в блокнотик. Не понимаю зачем – видеокамера стоит на гладильной доске с тех пор, как Лив вернула мне шляпу. Вытягиваю шею. Почерк у нее как у врача, сплошные каракули. Лив поднимает голову.

– У моей Веры был красивый почерк. Да и писала она красиво. Я про слова. Всегда подбирала выражения с душой. Всегда старалась. И читала много, очень много. Джули пошла в нее. Обожала «Доктора Живаго», особенно роман, но и фильм тоже.

– Бенджамин, – говорит Лив.

– Бенджамин? – Не понимаю, что с ней сегодня творится. Мы скачем с темы на тему, как кузнечики на сковородке. Похоже, у нее в голове настоящий бардак. Наверное, из-за дефицита железа. Дефицит железа вызывает усталость, истощение, проблемы с концентрацией и забывчивость.

– Ты про того дурня, который полез в канализационный колодец и покончил с собой?

ЛИВ

Лив роняет ручку, которой записывала рассказ.

– Он… что?

– Да, – подтверждает Тео, горячо кивая. – Об этом даже в газете писали, разве нет? – Он морщит лоб, пытаясь вспомнить. – Точно писали. Ах да… В статье не было имен. Да и вообще это была короткая заметка – ясно же было, что парень покончил с собой. Понимаешь, журналисты не имеют права писать о таких вещах подробно. А то найдется какой-нибудь другой придурок, который повторит, и придется судиться. Вот меня тоже вызывали в суд, из-за этого, как его… Вегнера. Он обвинил меня в побоях. Неприятная история. После такого приходится вести себя осторожно…

– Подожди, Тео, – перебивает Лив, оправившись от потрясения. – Расскажи о канализационном люке.

– А что тут рассказывать? Ты о канализации не слышала никогда? Ка-на-ли-за-ци-я, – отчетливо проговаривает он по слогам. – Только это был не люк, в который надо спускаться, а что-то вроде туннеля, ведущего в систему стоков.

Лив кивает.

– Хорошо, хорошо, поняла. Но что там произошло? – И, на всякий случай, чтобы Тео вновь не отвлекся, уточняет: – С Бенджамином Деллардом.

– Ах да, Бенджамин… Он тогда снова пропал, а Клаус и Ханна завели пластинку про барракуд – Джули ведь пропала совсем недавно. Клаус уверял, что Бенджамина тоже похитили. Все твердил: «Подумай, Тео! Может, у нас был общий пациент? Пациент, которого мы недосмотрели? А он затаил обиду и теперь мстит». Я ответил, что он совсем рехнулся. У меня за все время работы никогда не было «недосмотров». Бог знает, что там случалось у Клауса, но у меня – никаких сбоев, никаких происшествий. Клаус уже собрался в полицию, но даже его жена согласилась со мной: мальчишка ведь и раньше убегал. Я тогда подумал, он просто выпендриться хотел. Моя Джули пропала, весь город только о ней и говорил, и этот паршивец тоже решил прославиться – спрятался на пару дней. Но дня через два или три его нашли работники водоканала. Возле входа в туннель валялись две пустые бутылки из-под шнапса. Видать, набрался, а потом… – Тео проводит указательным пальцем по запястью левой руки: – Раз-два – и всё. После интервью у него были одни неприятности. Да он, честно говоря, и до этого не совсем в себе был. – Тем же пальцем Тео крутит у виска. – Клаус и Ханна были убиты горем, да и понятно. Сначала говорили, что он не мог покончить с собой – мол, никто добровольно не полезет умирать в вонючий туннель, кишащий этими, как их там… крысами. Но потом Ханна сказала, может, он чувствовал, что там ему самое место… – Тео снова пожимает плечами. – Плохо он, конечно, поступил – вынес семейное горе на публику, начал болтать о Джули. Но смерти, конечно, ему никто не желал.

– Значит, мать Бенджамина смогла смириться с тем, что произошло? А отец? Клаус упрекал вас с Верой? За то, что вы подняли шум из-за интервью? Из-за этого ваша дружба закончилась?

– Нет, – Тео качает головой. – Клаус просто воспользовался ситуацией, чтобы подкатить к Вере. Он же весь такой в трауре, ему, видите ли, утешение нужно было. – Тео закатывает глаза. – Глупый, самодовольный петух.

– Как думаешь, он согласится со мной поговорить? Для репортажа?

Тео скрещивает руки на груди.

– Вот уж чего не хватало – чтобы он снова засунул свой дурацкий клюв в мои дела.

Лив сует себе в рот еще одну ложку пирога – хотя бы чтобы не возражать. Но поговорить с Клаусом Деллардом или его женой ей все равно придется – нравится это Тео или нет. Ей нужно узнать об алиби, которое Бенджамин сначала дал Даниэлю Вагнеру, а потом почему-то отозвал. Несмотря на то, что интуиция по-прежнему указывает на Майю Вильмерс, пришло время заняться человеком, имя которого с самого начала было в списке: Даниэль Вагнер. Как бы сильно ни пугала Лив мысль об этой встрече.

ДАНИЭЛЬ

Я отключаю вайфай и передаю Бишоп-Петерсену ноутбук. Пусть пишет – я жду от него лучшую статью в его жизни, не меньше. Монотонный стук клавиш действует почти как мантра; если он прекращается, я настораживаюсь. Я устал, едва не засыпаю прямо в кресле. И вместе с усталостью приходят сомнения. Мне становится плохо.

– Пишите, и без глупостей, – приказываю я, стараясь, чтобы голос не выдал того нового чувства, которое меня охватывает. На всякий прячу его телефон в карман, прежде чем покинуть кухню. Перед дверью стою еще несколько секунд, чтобы убедиться, что стук клавиш не смолкнет. Он не смолкает – нам обоим повезло.

Я пересекаю коридор и сажусь на нижнюю ступеньку лестницы. Только сейчас до меня по-настоящему доходит, что я натворил. Прокручиваю последние часы в голове, дышать становится все тяжелее, а потом я начинаю задыхаться.

И вдруг – будто вспышка.

Вот мы с Бишоп-Петерсеном стоим в спальне моей матери. Мне нравится смотреть, как его взгляд скользит по комнате, нравится слушать его сбивчивое дыхание. Тишину нарушает только оно. Я подскакиваю и бегу вверх по лестнице. Дрожащими руками достаю связку ключей и вставляю ключ в замок. Поворачиваю, распахиваю дверь. Несусь к ней. Она лежит в той же позе, что и вчера вечером, в той же абсолютной тишине. Неправильной тишине.

Куин не дышит.

Она больше не дышит.

ТЕО

– Вера! – Я моргаю.

Вера не откликается. Мы еще никогда не останавливались в таком захудалом отеле. Кровать скрипит, стоит шевельнуться. Я трогаю шею – она затекла от лежания на дешевом матрасе. Нам нужно экономить, но это уже перебор. Поворачиваюсь к окну. Никакого синего неба, даже пальм не видно, только мрачная серая стена соседнего дома. И это, по-вашему, отпуск? И ради этого я оставил операционную?

– Вера!

Что-то царапает мне ухо, когда я сажусь. Срываю с изголовья маленький желтый стикер. Почерк кажется мне знакомым. «Все хорошо, папа. Ты здесь живешь. Я очень тебя люблю. София». Что это за!.. Я мну записку, вскакиваю с кровати и начинаю кружиться вокруг себя.

– Вера?

Вера не откликается. Мы еще никогда не останавливались в таком захудалом отеле. Как она только уговорила меня на этот притон? Как ей удается каждый раз добиваться своего? Устало опускаюсь на кровать и жду.

Жду Веру.

Вера не откликается. Я всплакиваю.

Ах, думаю я через некоторое время, можно не плакать, ведь все хорошо. Я здесь живу, и София меня очень любит. Отец всегда учил быть благодарным за то, что имеешь. Он был охотником и героем. Он всегда знал, что делать. У него всегда был план. Например, во время нашествия кабанов в пятьдесят четвертом. Отец всегда носил шляпу. Оглядываюсь в поисках своей шляпы и нахожу ее на столе. Кто же додумался втиснуть такую громоздкую мебель в такую маленькую комнату? Наверное, София. Такая мебель должна стоять отдельно, вокруг должно быть много пространства, чтобы она выглядела величественно. Я так и скажу, непременно скажу, как только София вернется из школы. Подхожу к столу и надеваю шляпу. Задеваю мышку, и экран загорается. Моя электронная почта. Новое письмо. Я задыхаюсь, потому что только что плакал, а теперь смеюсь. Смеюсь громко и взволнованно. Теперь я снова все помню. Джули. Лив. И… Щелкунчик. Я нахожу очки и садюсь читать.

Спасибо за письмо, папа. На самом деле я хотела всего этого избежать, но теперь понимаю, что уже не могу. Я знаю, что ты ищешь меня. Но меня не нужно искать, пап. Мне хорошо там, где я сейчас. Я счастлива. Мне ничто не угрожает – и никогда не угрожало. Я просто следовала за своим сердцем. Ты ведь помнишь, что всегда говорила мама? Что сердце никогда не ошибается, потому что оно гораздо умнее всех нас. Я знаю, что причинила вам много боли, и искренне прошу прощения. Но, пожалуйста, прими и уважай то, что это моя жизнь, и я буду жить так, как считаю нужным. Оставь поиски и не сообщай ни о чем в полицию, очень тебя прошу. Меня ведь арестуют, папа! Не дай этому случиться. Пожалуйста, папа. Ты должен перестать меня искать.

Лив!

Я должен немедленно позвонить Лив. Набираю ее номер, кричу в телефон: «Лив!», и что Джули снова написала, и что она говорит, что с ней все хорошо, но это не может быть правдой, и что она извиняется за то, что исчезла и причинила нам боль, но Джули никогда не причинила бы нам такую боль, потому что она любила свою семью, и вообще она никогда не написала бы такого, наверняка кто-то ее заставил, и она говорит, что ее арестуют, если ее найдут, арестуют, да за что ее арестовывать, она же никому не сделала ничего плохого, она же здесь жертва, моя Джули, которая говорит, что с ней все хорошо, но это же не может быть правдой, не может быть…

– Тео! Тео! Тео!

Лив тоже кричит в телефон, и, похоже, она тоже очень взволнована, потому что Джули снова написала, наконец-то она написала, но что она написала, я просто не могу поверить, что она добровольно написала что-то подобное…

– Тео, пожалуйста! Пожалуйста, Тео, послушай меня!

– Хорошо. – Мне все равно нужно немного отдышаться, да и присесть тоже, а то в груди что-то давит, дыхание сбилось, и сердце тоже, я дышу, дышу, дышу и молчу, но Лив не пользуется моментом, она вообще ничего не говорит. – Ну так скажи что-нибудь!

– Мне нужно срочно с тобой поговорить, Тео. Но будет лучше, если мы поговорим у меня. Ты можешь приехать? Вызвать тебе такси?

Мне кажется, что я ослышался.

– Я сам вызову себе такси. Любой дурак может вызвать себе такси!

Лив вздыхает.

– Оденься, спустись вниз и жди возле дома. Я сейчас закажу такси, хорошо? Водитель будет знать, куда ехать; тебе останется только сесть в машину. А когда водитель остановится, выйдешь и позвонишь в звонок, под которым написано «Келлер/Хендрикс». Все понятно?

– Нам нужно ружье?

– Что? Нет, боже упаси! Ружье остается дома.

Одеться. Надеть штаны. Ружье не брать. Спускаюсь вниз и жду возле дома. Подъезжает такси. Сажусь. Каждый дурак может поехать на такси. Но сама поездка длится довольно долго, и я нервничаю, как никогда раньше. Нервного человека никогда не взяли бы директором клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии. Да и Вера никогда не влюбилась бы в истерика.

– Вы в порядке? – спрашивает таксист. Я быстро убираю руку с груди. Не хочу, чтобы он подумал, что у меня инфаркт, и отвез в больницу к Клаусу, этому глупому петуху.

– Да. Нам еще долго?

Мы приехали, я выхожу. Звоню в звонок, под которым написано «Келлер/Хендрикс», и жду, когда откроется дверь. Поднимаюсь по лестнице. На пороге мужчина.

– Господин Новак? – спрашивает он немного озадаченно.

– Я хочу увидеть Лив, – отвечаю я. – Ей срочно нужно со мной поговорить.

Мужчина протягивает мне руку.

– Фил Хендрикс. Рад наконец-то встретиться с вами лично. Я – партнер Лив в Two Crime.

– А, тот самый, – понимаю я. – Перестаньте ее ругать. Она списала только потому, что ей нужно было идти к парикмахеру. Но она все исправит. – Смотрю мимо него в сторону квартиры. – Где она? Где Лив? Она сказала, что это срочно.

Фил оборачивается, а потом снова смотрит на меня.

– Здесь ее нет. Но, кажется, я знаю, где мы ее найдем. – Он вытаскивает ключ из замка, закрывает за собой дверь и говорит: – Пойдемте.

Мы поднимаемся еще на несколько этажей, пока не оказываемся у железной двери. За ней начинается неотделанный чердак, и я уже думаю, что этот Фил, наверное, не в себе. Но потом он объясняет, что раньше они работали на чердаке и что с недавних пор Лив предпочитает заниматься расследованием здесь. Мы почти доходим до конца коридора, когда достигаем нужной комнаты. Дверь открыта, а внутри, на одной из этих, как их там, балок… боже мой…