ЛАРА

С того самого мгновения, как я почувствовала действие успокоительного, я поняла – всё. Конец. Дьявол победил. Он скрывался в деталях – и во всем целиком. Он был повсюду, и власть его не знала границ. Я тонула в тумане, будто в трясине, и была уверена, что больше не всплыву. Тело он, возможно, оставит в живых – как трофей. Как чучело мертвого зверя, голову которого гордый охотник вешает на стену. Он заберет меня домой, положит на кровать и запрёт. Три приема пищи в день – а может, и ни одного, в зависимости от того, как часто и насколько долго я буду приходить в сознание. Если, конечно, после всех таблеток от моего сознания что-нибудь остается.

Тем больше было мое изумление, когда я очнулась. И снова шелест деревьев, и плеск воды, и слепящий свет… Но я по-прежнему была в больнице. Рядом стояла та женщина – врач или медсестра. Изабель, вспомнилось мне. Так он ее называл. Она вешала капельницу на штатив над моей головой. Я осторожно прищурилась, пытаясь разглядеть, нет ли его рядом. Потому что теперь-то я знала: если я его не вижу, это вовсе не значит, что его нет. Или что он не появится в следующую секунду.

– Изабель, – прошептала я, неуверенно и хрипло. Она не услышала. – Изабель, – повторила я, может, всего на полтона громче, но мне показалось, будто я кричу, и я вздрогнула от собственного голоса.

– Лара, – доброжелательно откликнулась Изабель и повернулась ко мне.

– Тс-с, – прошипела я и попыталась приложить палец к губам, но рука – да и все тело – была тяжелой, как свинец. Я не могла пошевелиться. Изабель удивленно посмотрела на меня, но послушно села на край кровати. Сейчас она казалась моложе, чем я подумала при первой встрече. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Светлые волосы до плеч, румяные щеки – воплощение самой жизни. Не то что я – кожа, натянутая на выпирающие кости.

– Всё в порядке? У вас что-то болит, Лара?

Лара. Меня снова передернуло. Впрочем, я должна была догадаться, что он назовет меня этим именем. У каждого пациента должно быть имя. Мое – Лара. Как Лара Антипова из «Доктора Живаго».

– Не волнуйтесь, – добавила Изабель. – Нам нужно провести еще несколько анализов – например, взять кровь. Поэтому мы пока не можем повысить дозировку, но…

– Нет! – перебила я, с трудом выговаривая слова. – Боли нет. Я… должна… оставаться в сознании. Помогите мне!

Изабель прищурилась.

– Он здесь? – поспешно добавила я, прежде чем она успела потратить наше драгоценное время на что-то другое.

– Кто? – спросила Изабель и посмотрела в сторону двери.

Этого ответа мне хватило.

– Какое сегодня число?

– Третье августа, – ответила она, немного опешив.

У меня на глазах выступили слезы.

– А год?

– Две тысячи двадцать третий. Лара?

Она коснулась моей руки – той, что судорожно сжимала край одеяла. Я знала, что прошли годы. Чувствовала, как сдает мое тело. Видела, как за окном одна зима сменяет другую. Но…

– Почти двадцать лет? – Этого я не ожидала. Двадцать лет я была его пленницей. Из горла вырвался хриплый звук – как у раненого зверя. – Прошу… Вы должны меня выслушать… Слышите, Изабель?

Она растерянно кивнула.

– Спасибо, – прошептала я и попыталась улыбнуться. Возможно, мне выпал еще один шанс. Самый последний.

ЛИВ

«Настроение Фила значительно улучшилось», – отмечает Лив, когда они садятся друг напротив друга в студии на Кнезебекштрассе. Вот-вот начнется запись выпуска о деле Владо Танески, но сперва им нужно «кое-что прояснить». По крайней мере, так объявил Фил, чем сразу выбил Лив из колеи. Хайнц обладал таким же «талантом»: умел говорить самые ужасные вещи самым дружелюбным тоном. Завуалированные угрозы звучали только убедительнее, когда произносились спокойно.

Решимость, которую Лив чувствовала после разговора с Тео, куда-то исчезает. Внутри снова поднимается знакомая тревога – та самая, что не давала уснуть и заставила до рассвета сидеть перед экраном ноутбука. По крайней мере, за завтраком она смогла рассказать Филу, что всю ночь искала информацию о Джейсоне, тренере по карате, и наткнулась на старые статьи об успехах клуба боевых искусств в Груневальде. Одна из статей сопровождалась фотографией, на которой Джейсон позировал с учениками. По рыжим волосам она сразу узнала Джули и Софию. Но главное, в подписи к снимку была указана фамилия Джейсона – Вильмерс.

Потом Лив узнала и кое-что другое: клуб боевых искусств Груневальда распался больше пяти лет назад – а значит, обратиться туда за информацией не получится. Тогда Лив просто забила нужное имя в поисковике и нашла запись из телефонной книги: Джейсон и Майя Вильмерс, адрес в Груневальде. Фил еще не проснулся, а Лив уже набрала номер. Но линия оказалась отключена.

– Пока рано делать выводы, – сказала она Филу за завтраком с наигранным энтузиазмом. – Ну отключили они телефон – это еще не значит, что переехали.

Фил не ответил.

– Может, они просто отказались от стационарного телефона, – поспешно добавила Лив. – В наше время это неудивительно, правда? У всех сейчас мобильники.

Фил лишь пожал плечами и продолжил мазать булочку маслом. Лив почувствовала себя до омерзения глупой. Глупой – и одинокой. Мало того, что она всю ночь просидела в интернете, пытаясь отыскать Джейсона Вильмерса, так еще утром надела футболку, которую Фил когда-то подарил ей на день рождения. Даже волосы распустила – как он любит. Все ради того, чтобы немного его задобрить, показать, что она старается. И всё впустую. Ни слова. Только монотонный скрежет ножа по булочке – масло оказалось слишком твердым.

Лив не выдержала. Ей нужно было выбраться. Сбежать.

– Увидимся в студии, – выдавила она, поднялась из-за стола и вышла из квартиры.

* * *

Лив села в машину, поехала куда глаза глядят и через некоторое время оказалась у старого дома Новаков. Повторила трюк Тео, чтобы открыть ворота, и медленно прошла через сад к озеру – мимо двух девочек с рыжими косичками, которых не было на самом деле: они жили только в воображении. Вскоре она наткнулась на Тео, который спал в старой лодке, свернувшись калачиком. Выглядел он жалко – особенно учитывая, что после пробуждения он, скорее всего, уже не вспомнит, как здесь оказался.

На секунду Лив подумала просто уйти, но в его неудобной, беззащитной позе было что-то трогательное – что-то, что задело Лив за живое. Сейчас ей особенно хотелось почувствовать рядом живого человека. Отца. Или просто кого-нибудь. Кого угодно. Например, этого старика, лежащего перед ней в лодке. Они узнали друг друга, подумала Лив – одинокие, отчаявшиеся, израненные. Их словно магнитом тянет друг к другу, как когда-то тянуло их с Филом. Давно. Будто в другой жизни.

Она осторожно потянулась к плечу Тео; сначала нерешительно коснулась, потом – настойчиво, чтобы разбудить. И Тео проснулся – испуганный, сбитый с толку, но полный какой-то странной решимости. Не задав ни единого вопроса, он выскочил из лодки, бросился в сарай и вернулся с лопатой. Пробормотал, что должен привести сад в порядок, и принялся за дело. Это было не то, чего ожидала Лив. Но все же лучше, чем пустота. Пока Тео, словно одержимый, выковыривал из земли комья, она рассказала ему о ссоре с Филом. Стало легче – даже если Тео, скорее всего, понял только половину. Но он был рядом, и этого хватило, чтобы одиночество отступило.

Впрочем, отступило оно ненадолго – и сейчас, когда Тео уже давно дома, а Лив сидит напротив Фила в студии, она осознает это особенно ясно. Она чувствует, как ее снова накрывает, несмотря на – или, может, именно из-за – его внезапно дружелюбного тона.

Лив надеется, что запись закончится как можно скорее и она сможет отправиться в Груневальд, к Вильмерсам. Все лучше, чем ходить вокруг Фила на цыпочках, боясь снова его разозлить.

– Я тут кое-что придумал, – объявляет Фил и передает ей через стол листок бумаги. – Точнее, даже кое-что подготовил.

Лив наклоняется, чтобы прочитать, что там написано.

– Народ думает, что мы украли материал у Mordstalk, правильно? – Фил тоже наклоняется и указывает пальцем на конкретный абзац. – А ведь никто не знает, что так и было задумано.

Он довольно усмехается.

Лив бегло просматривает текст, который ей предстоит зачитать, и с трудом сдерживает вздох. То, что Фил, по всей видимости, считает гениальным планом по умиротворению комьюнити, кажется ей надуманным и откровенно нелепым. Слушатели оказались достаточно умными и внимательными, чтобы уличить ее в плагиате, – неужели Фил правда думает, что они купятся на этот текст? «Да никогда в жизни», – думает Лив. Но все равно кивает. Она сделает все, что скажет Фил, – лишь бы помириться и как можно скорее уйти из студии.

– Отлично, – довольно говорит он. – Тогда начинаем запись.

* * *

Фил: Дорогие сообщники, добро пожаловать на новый выпуск Two Crime – подкаста о настоящих преступлениях с…

Лив: Лив Келлер.

Фил: И Филиппом Хендриксом! Сегодня вас ждет первая часть невероятной истории о мести, и мы обещаем: вы до самого конца не догадаетесь, что причина именно в мести. Но прежде чем мы перейдем к сегодняшнему делу, Лив хочет кое-что сказать. Лив?

Лив: Да, Фил. В последние дни мы получили множество сообщений по поводу выпуска, посвященного делу Джули Новак. Некоторые из вас заметили, что наш выпуск подозрительно напоминает выпуск наших уважаемых коллег из подкаста Mordstalk. И что я могу сказать? Поздравляю – вы абсолютно правы! Эксперимент удался! Как мы с тревогой заметили, в жанре тру-крайм слишком часто происходит так, что сами истории перестают восприниматься как трагедии, которые произошли с настоящими людьми. Их слушают вполуха – пока чистят картошку, убираются или пытаются уснуть. Мы сознательно построили выпуск – который, как вы теперь знаете, стал вступлением к нашему большому репортажу – таким образом, чтобы он напоминал выпуск наших коллег из Mordstalk. Мы хотели понять, насколько внимательно вы нас слушаете, – и, надо сказать, мы в полном восторге. Народ, вы доказали, что у нас такое комьюнити, о каком только можно мечтать. Вы не просто слушаете, вы действительно хотите разобраться. И этим подтверждаете нашу цель – делать не просто интересный, а ответственный и осмысленный тру-крайм подкаст. Спасибо вам!

Фил: Всё так. Это был эксперимент, ребята. Поздравляю, и огромное вам спасибо. А теперь перейдем к нашему сегодняшнему делу – а точнее, к его первой части. Лив, возможно, завязка напомнит тебе то, как мы сейчас расследуем дело Джули Новак. Для этого давайте вернемся в две тысячи четвертый год. Место действия – Северная Македония. На протяжении нескольких лет небольшой городок Кичево держит в страхе серийный убийца, выбирающий своими жертвами пожилых женщин. Полиция бессильна – или попросту бездействует. И тогда местный журналист Владо Танески решает начать собственное расследование – и тем самым пишет историю всей своей жизни.

Лив: Ого! Звучит интригующе.

Фил: И это только начало. Итак, мы в Кичево. Представь себе несколько унылый городок: около тридцати тысяч жителей, многие живут в обшарпанных панельках, оставшихся еще с коммунистических времен, безработица… Но большинство это совершенно не смущает – люди здесь привязаны к родным местам и с ностальгией вспоминают старую Югославию – времена до капитализма. Таким был и журналист Владо Танески. Он работал в крупнейшей газете Македонии «Нова Македония» и писал о жизни в Кичево. Писал небольшие статьи и репортажи – о местной политике, загрязнении воздуха из-за горнодобывающей промышленности, или, скажем, об урожае кукурузы.

Фил: Владо родился в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, он женат, у них с Весной – так зовут жену – двое детей. Все четверо живут с родителями Владо, пока летом две тысячи второго года не умирает его отец, а спустя полгода – мать. В две тысячи четвертом году жена Владо получает предложение о работе в столице. Владо решает не переезжать вместе с семьей, а остаться верным родному Кичево. Супруги договариваются, что Весна с детьми будут приезжать по выходным. Для семьи разлука становится серьезным испытанием. И Весна, и Владо с головой уходят в работу.

Фил: А в конце года, в ноябре две тысячи четвертого, происходит нечто, что захватывает все внимание Владо: бесследно пропадает шестидесятичетырехлетняя уборщица по имени Митра Симьяновска. В последний раз ее видели в супермаркете – она покупала продукты. И только в середине января, то есть спустя целых два месяца, находят ее тело. Митру избили, изнасиловали и подвергли пыткам. Однако, как устанавливает судмедэкспертиза, умерла она примерно за две недели до того, как ее нашли, от удушения. Это значит, что после исчезновения она еще более месяца находилась в заточении.

Фил: К счастью, полиция довольно быстро выходит на возможных подозреваемых. Незадолго до этого были арестованы двое молодых мужчин: Игор Мирчески и Анте Ристески. Установлено, что в декабре две тысячи четвертого года – то есть в период между исчезновением Митры и обнаружением ее тела – они ворвались в дом к пожилому мужчине в соседнем поселке Малкоец, ограбили и убили его. Причем не просто убили, но и подвергли сексуальным пыткам. Например, они…

Лив: Фил, прошу тебя, давай без подробностей.

Фил: Ладно-ладно, ты права. Достаточно знать, что бедный старик умер страшной смертью после издевательств – и что характер этих издевательств совпадает с тем, что пережила Митра. Но Мирчески и Ристески, которые признались в убийстве старика, клянутся, что к смерти Митры не имеют никакого отношения. Более того, обнаруженная на теле Митры мужская ДНК не принадлежит ни одному из них. Тем не менее прокурор убежден в их виновности. Суд соглашается и приговаривает обоих мужчин к пожизненному заключению.

Лив: Несмотря на то, что ДНК не совпадает?

Фил: Да. Думаю, власти были крайне заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее закрыть дело Митры и успокоить общественность, поэтому на несоответствие ДНК просто закрыли глаза. Владо освещал процесс в суде. Сначала он тоже считает, что с арестом Мирчески и Ристески дело Митры раскрыто. По крайней мере, так он пишет в своей статье. Правда, потом у него появляются первые сомнения – а все потому, что в начале ноября две тысячи седьмого года, то есть спустя три года после убийства Митры, в Кичево снова исчезает пожилая женщина: пятидесятишестилетняя Любица Личоска, которая, держись крепче… тоже работала уборщицей.

Лив: Ты шутишь.

Фил: Никак нет. И это еще не всё: тело Любицы находят только в феврале две тысячи восьмого года, то есть спустя три месяца после исчезновения. Ее тоже били, пытали, насиловали – и, судя по всему, задушили буквально за несколько дней до того, как нашли.

Лив: Значит, ее тоже неделями удерживали в плену…

Фил: В точку. Владо пишет статью, в которой указывает на параллели между делами Митры и Любицы, и резко критикует работу полиции и прокуратуры. Ведь, как мы помним, за убийство Митры уже осуждены Мирчески и Ристески. Статья Владо быстро становится сенсацией и разлетается по всей Македонии. Тем временем власти оказываются под давлением: общественность соглашается с Владо – сходство между убийствами слишком очевидное, чтобы не увидеть связи. Следователи же не знают, с чего начать, и, скажем прямо, начинают выглядеть в глазах общественности полнейшими идиотами.

Лив: И заслуженно. Те двое ведь действительно убили старика, в чем даже признались.

Фил: Именно.

Лив: Получается, сидят они за дело. Но вешать на них еще одно убийство просто потому, что лень искать настоящего виновного – это уже за гранью.

Фил: Население с тобой согласно. Но проходят месяцы, а расследование стоит на месте – пока седьмого мая две тысячи восьмого года не пропадает еще одна женщина: шестидесятипятилетняя уборщица Живана Темелоска. Правда, ее тело находят уже через неделю.

Лив: Неожиданно.

Фил: Но это, пожалуй, единственное отличие. Все остальное – как под копирку. Иными словами, Живану тоже изнасиловали, пытали и в конце концов…

Лив: …задушили.

Фил: Именно. Владо публикует еще статью, в которой пишет: «Кичево охвачено страхом – в выходные нашли тело еще одной женщины». Он называет преступника серийным убийцей и дает ему имя: «Монстр из Кичево».

Лив: Что? Почему ты так на меня смотришь?

Фил: Честно говоря, я ожидал, что ты сейчас вставишь какой-нибудь комментарий. Ну, не знаю… Что убийца – это какой-нибудь мужик, недовольный своей домработницей… Что с тобой? Заболела?

Лив: Да нет. Просто… Не знаю. Не в настроении.

Фил: Ребята, как видите, Лив сегодня не совсем с нами. Она с головой ушла в расследование дела Джули Новак. Скоро мы сможем сообщить вам больше, но одно скажу уже сейчас: это будет сенсацией. Кстати, Лив, можно маленький совет, на случай, если почувствуешь, что тебе нужно сделать паузу? Наш спонсор на этой неделе – HolyGlow, комплексный ритуал расслабления для дома, в который входят пена для ванны, лосьон для тела, набор ароматических палочек и код доступа к HolyGlow-Aura-Page – эксклюзивной странице с медитациями на любое время дня и под любое настроение. И главное – с промокодом twocrime10 ты и наши слушатели получите десятипроцентную скидку. Ну чем не повод порадовать себя?

Фил: А теперь давайте вернемся к нашему делу. Статьи Владо вызывают большой общественный резонанс. Теперь его знают по всей стране – знают как человека, который, в отличие от полиции, всем сердцем радеет за жертв монстра из Кичево. И Владо понимает, что должен продолжать. Он начинает собственное расследование и опрашивает родственников погибших. Так, например, он узнает, что последнюю жертву обманом выманили из дома. Позвонили и сообщили, что ее сын попал в аварию и находится в больнице. Живана выбежала из дома, столкнулась с соседкой и в двух словах рассказала о звонке. С тех пор ее никто больше не видел. А вечером домой вернулся сын Живаны – тот самый, который якобы лежал в больнице, – начал искать мать, расспросил соседку и узнал о странном звонке.

Лив: Господи, какой кошмар… Наверное, бедняга с ума сходил от тревоги. А потом еще узнал, что это из-за него мать вышла из дома и попала в руки убийцы… Это же двойной удар.

Фил: Неудивительно, что и сын Живаны, и другие ее родственники безмерно благодарны Владо за участие. Тем более что они были знакомы лично: семьи жили буквально по соседству. Владо также берет интервью у одного из следователей и позже пишет: «По словам полиции, в разное время под подозрение попадали несколько человек – все из Кичево. Но после многочисленных допросов их отпустили. Также подтверждено, что на телах жертв найдены следы убийцы». Вскоре становится ясно, что речь о крови и ДНК, которые однозначно принадлежат одному и тому же мужчине. Но кто он – остается загадкой… Лив, если б ты была следователем, то какой профиль преступника составила бы?

Лив: Эм… Я бы предположила, что он тоже из Кичево. И, скорее всего, знал жертв лично, потому что третью жертву выманили из дома звонком.

Фил: Ну, номер он мог взять из телефонного справочника.

Лив: Но убийца знал, что у нее есть сын. Значит, или был знаком с ней лично, или давно за ней наблюдал. А еще… Думаю, он умен и умеет себя контролировать. Он убивает регулярно, но между преступлениями проходит несколько лет. То есть он хочет убивать, но может сдерживаться. Видимо, это навязчивое желание – но такое, которое он в состоянии подавлять.

Фил: Неплохо, Лив. Что-нибудь еще? Подумай хорошенько.

Лив: Ну смотри, мы говорим о городке с населением в тридцать тысяч человек. И первых двух женщин он, судя по всему, держал в плену месяцами – и никто ничего не заметил. Это еще суметь надо. Поэтому, я думаю, убийца живет один. И действует тоже один.

Фил: Почему?

Лив: Во-первых, сообщник – это всегда риск, особенно в маленьком городке, где, как ты сам говорил, проблем хватает – безработица и все такое. Люди зависают в барах, заливают алкоголем тоску, а под градусом легко сболтнуть лишнее. Ты же знаешь поговорку: «Двое могут сохранить тайну, только если один из них мертв». Кроме того, типаж жертв слишком специфический. Ну серьезно, чтобы сразу у двоих или троих совпали такие специфические предпочтения? Маловероятно.

Фил: Слышите, народ? Наша Лив начинает разгоняться… Но ты права: все женщины были примерно шестидесяти лет и работали уборщицами – это и вправду очень специфическая выборка.

Лив: Он насиловал своих жертв, а значит, точно мужчина.

Фил: Верно.

Лив: И он довольно сильный, раз душит их. Я бы предположила, что преступник – мужчина средних лет с личной неприязнью к пожилым женщинам. Возможно, к собственной матери…

Фил: Звучит как по учебнику. Банальнее не придумаешь.

Лив: В основе многих таких историй лежат банальные мотивы. Ты и сам в начале сказал – все дело в мести. А месть – один из древнейших мотивов.

Фил: И очень человеческий.

Лив: Желание отомстить – может быть. Но не сам поступок.

Фил: Разве что это желание становится настолько сильным, что подчиняет себе всю жизнь… Представь, что кто-то сделал что-то ужасное с самым дорогим тебе человеком. Уверена, что не захочешь отомстить?

Лив: Нет, не уверена. Но ведь наш убийца – серийщик. Возможно, у него есть конкретный объект ненависти, и он снова и снова мстит ему – только через других, случайных женщин, которых выбирает как замену.

Фил: Бинго, Лив. Именно так считает и полиция.

Лив: Значит, полиция еще в деле? А то у меня сложилось впечатление, что один только Владо по-настоящему пытается понять, что произошло. И главное – кто виноват.

Фил: Именно такое впечатление и складывается, да. И властям, разумеется, совсем не нравится, что Владо выставляет их некомпетентными болванами. Теперь им приходится работать с утроенной скоростью – Владо постоянно мешает им своими статьями и публикует в том числе сведения, которые полиция хотела бы держать в секрете. Например, то, что третью жертву – Живану – задушили телефонным шнуром и потом этим же шнуром обмотали тело.

Лив: Понятно. Значит, дело приобретает политический оттенок.

Фил: Именно. И тут вдруг пропадает еще один человек.

Лив: Дай угадаю… Женщина лет шестидесяти, уборщица?

Фил: Мимо. На этот раз пропадает сам Владо.

Лив: Что? Только не говори, что власти решили убрать его из-за статей.

Фил: Все куда сложнее, чем ты думаешь, Лив. Гораздо сложнее. Но об этом я расскажу тебе – и вам, наши дорогие сообщники, – в следующем выпуске.

Лив: Что? Нет, я хочу знать, чем все закончилось!

Фил: Придется немного потерпеть. Услышимся на следующей неделе в подкасте о настоящих преступлениях Two Crime. С вами были…

Лив: …разочарованная Лив Келлер.

Фил: …и терпеливый Филипп Хендрикс. Простите, друзья, что сегодняшний выпуск получился чуть короче обычного: расследование по делу Джули Новак отнимает у нас сейчас очень много времени и сил. А вы знаете, как важно нам все делать основательно. До встречи на следующей неделе – во второй части дела журналиста Владо Танески. Берегите себя и своих близких – и не забудьте воспользоваться нашим промокодом twocrime10 на сайте HolyGlow. Пока-пока!

ТЕО

«Щелк» – и что-то переключается у меня в голове. «Щелк» – как старый тумблер. Загорается свет, и я понимаю, что сижу на смотровой кушетке. Но я на нее не садился. И уж точно не стал бы рассиживаться здесь в одном белье. Что подумают люди?

– Немедленно снимите мой халат! – кричу на стоящего передо мной мужчину.

– Тео…

Откуда он знает мое имя? Что вообще происходит? Я вскакиваю с кушетки – прямо на него. Он отшатывается, спотыкается. Сдавленно говорит:

– Все хорошо.

Но по голосу не похоже. Он тяжело дышит – явный признак волнения. Опипрамол, думаю я. C₂₃H₂₉N₃O. Трициклический антидепрессант – успокаивает, поднимает настроение, снимает тревожность и напряжение. Опипрамол, точно! Вот что ему нужно. Вере я дал бы таблетку без колебаний. Но не ему. Пусть даже не надеется. Вор! Он надел мой халат!

Мои руки взлетают – они в отличной форме, ведь я три года подряд брал серебро на чемпионате по плаванию вольным стилем среди юниоров в клубе «Альбатрос» – с шестьдесят седьмого по шестьдесят девятый. Отталкиваю его с такой силой, что он снова отшатывается. Так ему и надо! Вор! Похититель! Он ударил меня по голове – моим же шпателем, из моего же сада – и притащил сюда!

Я бросаюсь к двери, и тут – щелк – меня озаряет. Я вспоминаю. Этот мужчина – вовсе не опасный незнакомец, а глупый напыщенный индюк. Оборачиваюсь. Он уже оправился и, прихрамывая, идет за мной. Теперь мы стоим так близко, что я почти касаюсь носом его лба. Он заметно ниже меня. Наверняка это всегда его бесило.

– Мне нужно идти, – твердо говорю я, глядя поверх его макушки. – У меня экстренный вызов.

– Экстренный вызов – это ты сам, Тео, – отвечает он и поднимает руку, в которой держит тонкую папку – медкарту. – Помнишь, что произошло несколько минут назад?

Да, помню. На секунду мир исчез. Щелчок – свет погас. Щелчок – включился. Электронное письмо. Но Клаусу я про письмо ничего не скажу – ему доверять нельзя. Вот Лив – другое дело. Мне нужна Лив. Я направлялся к ней, а потом оказался здесь. У Клауса Делларда, этого надутого индюка, этого ля-ля-ля, который мнит себя корифеем и думает, что знает все обо мне и моей «болезни». Болезни. Ха. Да не смешите. Клаус Деллард – вот моя болезнь. Он – чесотка. Но сейчас не время с ним спорить, даже если очень хочется.

– Как скажешь, – бурчу я. – Рубашку верни.

Клаус кивает в сторону кушетки, потом отворачивается и прихрамывая идет к своему столу. Стол вроде бы из вешенок, а может, красного дерева. Выпендрежник.

– Что с ногой? – спрашиваю, пока он неуклюже опускается на стул. Честно говоря, мне плевать. Ставлю на то, что он поскользнулся на кривой дорожке. Но до чего же приятно ткнуть этого… этого самодовольного всезнайчика в его очевидную ущербность.

– Небольшой инцидент… с экстренным вызовом. – Он выдавливает дурацкую улыбку. – Не стоит об этом.

Усмехаюсь. Хочется съязвить – мол, ну и что ты за корифей такой, если экстренный вызов довел тебя до хромоты? Но потом вспоминаю, что Клаус только что назвал экстренным вызовом меня. А ведь я действительно его толкнул. Сегодня – точно. А может, и раньше тоже, кто знает… Не хочется услышать, что это я его покалечил. Поэтому просто говорю:

– Хм.

И:

– Моя Вера терпеть не могла хлюпиков. – Демонстративно напрягаю бицепс.

Клаус, разумеется, не реагирует. Конечно. Он и сам знает, что хлюпик. Вместо ответа открывает мою карту, берет шариковую ручку из стакана и начинает чирикать ею по бумаге. Наверняка опять пишет какую-нибудь гадость. Надо сохранять самообладание. Спокойствие, четкость, собранность – вот мои сильные стороны. Именно за них Вера меня и любила.

Подхожу к кушетке и хватаю свою… как ее там… рубашку. Слышу, как вздыхает Клаус у меня за спиной. Раз вздыхает. Потом другой. На третий – когда одна рука уже в рукаве – я резко оборачиваюсь.

– Ты что, совсем спятил?

Он поднимает взгляд. Очки сползли на самый кончик носа.

– А?

– Ты чего тут устроил, спрашиваю?

– Я молчу.

– Ты вздыхаешь!

– И что?

– У меня нет времени на твою чушь! – Я вылезаю из рубашки – не тот рукав, все наперекосяк, придется начинать сначала. Все из-за Клауса с его идиотскими вздохами, сбивает меня с толку… Не отвлекайся, Тео. Письмо. Нужно найти Лив. Дурацкий рукав, дурацкий Клаус. – Да, чтоб ты знал: я не хотел твоих денег!

– Каких еще денег? – спрашивает Клаус.

Каких денег? Вот ведь. Ведет себя так, будто сто тысяч – это ерунда. Впрочем, за целый дом – действительно ерунда, учитывая, что стоит он в разы больше. Но для простых трудяг, для людей, которые, в отличие от него, не из богатой семьи, это состояние. Целое состояние, черт возьми.

– Ты нас обобрал! Не думай, что я ничего не понимаю! Тебе просто повезло, что у нас не было времени искать другого покупателя. Такого, который предложил бы честную цену – в отличие от тебя.

– Ты про ту историю?

– Ты воспользовался нашей бедой, а потом имел наглость строить из себя благодетеля! – Моя правая рука, которая только что беспомощно путалась в рукаве, вдруг сама по себе взмывает в воздух. Я мог бы одним ударом сломать Клаусу его петушиный клюв. Сил мне хватит, ведь я был в клубе «Альбатрос». – Она была больна, ты, мразь!

– Ты про…

– Про сто тысяч, которые ты дал нам за дом! При том, что он стоит в десять раз больше! И самое отвратительное – это то, как ты его запустил!

Клаус качает головой и собирается что-то сказать. Но нет, дружочек, я еще не закончил, о нет…

– Не ожидал, да? А я там был! Своими глазами видел, во что ты превратил мой дом! Сад зарос до безобразия…

– Тео…

– А внутри воняет плесенью!

Наконец справляюсь со вторым рукавом и принимаюсь за пуговицы. Мне нужно к Лив. Лив похожа на мою Джули. Лив – моя подруга. Лив мне поможет.

– Тео… – Опять этот Клаус.

Смотрю на него, но только мельком. Эти проклятые пуговицы как будто сам дьявол придумал.

– Я ведь не покупал у вас дом. Я просто дал вам ссуду.

Я замираю. Смотрю на Клауса во все глаза. Он откладывает ручку и поправляет рамку с фотографией, которая стоит у него на столе. Я прищуриваюсь.

Мое воспоминание.

Мы с Верой на кухне. Я ведь сам слышал, как она говорила, что Клаус предлагает нам сто тысяч за дом и обещает никого туда не пускать. Слышу, как начинаю возмущаться. Но Вера была права. Мне еще нужно найти покупателя, который предложит больше, да еще и заплатит быстро.

– Нет! – возражаю я. – Все было не так! Ты хотел заполучить дом! Как и все остальное, что когда-либо принадлежало мне!

– Я действительно предлагал купить у вас дом. Но ты отказался. Посчитал, что восемьсот тысяч, которые я мог тогда предложить, – это слишком мало. Ты попросил ссуду. – Клаус снова смотрит на фотографию и снова вздыхает. – Которую я, между прочим, так и не потребовал вернуть.

Я потираю лоб. Неужели это правда? Снова прокручиваю ту самую сцену – воспоминание о том, как мы с Верой сидим на кухне. Мы обсуждаем, продавать ли дом Клаусу, и я кричу: «Цена, Вера!»

Точно. Цена. Ни слова о ста тысячах. Вспоминаю дальше.

Вот я стою у кухонного окна, указывая в сторону озера. Говорю:

– Вот там, Вера! Вот там я хочу однажды умереть!

Вот Вера отвечает:

– Знаю.

– Я ведь говорил тебе, когда мы только въехали: мы останемся здесь до конца наших дней. Это наш дом!

Вот Вера начинает плакать, потому что мы оба понимаем: «конец наших дней» наступит совсем скоро, если она как можно скорее не начнет новый курс терапии в Штатах.

Вот я опускаю руку. В чайнике булькает вода.

– Ну ладно, – говорю я, наливая Вере чай. – Ты права, нам нужны деньги. Нам нужен Клаус. Но дом мы ему не отдадим!

– И что нам делать?

– Я переступлю через себя и попрошу его о ссуде. Сто тысяч должно хватить. А как только ты поправишься и я снова смогу работать, он получит все обратно. Поняла? Пусть не думает, будто мы какие-то попрошайки.

Да. Клаус прав. Все было именно так, а не иначе. Почему я сразу не вспомнил?

– Веришь ты или нет, Тео, – прерывает мои мысли Клаус, – но я ни на секунду не колебался, помогать вам или нет. Мне было плевать, вернешь ли ты эти деньги. Я просто хотел, чтобы Вера смогла пройти лечение. Я так надеялся, что она…

– Замолчи, Клаус, – рычу я. – Пожалуйста.

Он кивает.

– Я просто хочу, чтобы ты знал: для меня ничего не изменилось.

Он поворачивает ко мне рамку. На фотографии – он и я, стоим на берегу озера, обнявшись за плечи. На другом плече у меня сидит трехлетняя София, похожая на маленького гномика. На переднем плане Джули делает стойку на руках в траве, а сын Клауса поддерживает ее за ноги. Сын Клауса. Щуплый мальчишка с костлявыми руками и толстыми очками на длинном носу, который он унаследовал от отца. Имя вылетело из головы, но я точно помню, что он всегда казался мне страшненьким. А вот Джули в нем души не чаяла – это я тоже помню.

– Для меня, – продолжает Клаус, – ты был и остаешься лучшим другом. Пусть даже ты об этом не помнишь. – Он возвращает рамку на место и указывает на мою медкарту. – И сейчас я тоже хочу быть рядом с тобой.

Не знаю, что и сказать. Возможно, когда-то мы с Клаусом и правда были друзьями; где-то глубоко внутри я чувствую, что он прав. Но я давно перестал его любить – и уж точно не начну вновь только потому, что он показал мне старую фотографию. Мне нужно идти. Мне нужно найти Лив. Письмо. Письмо. Письмо.

Но перед тем как уйти, я должен выяснить еще одну вещь.

– Значит… дом до сих пор принадлежит мне?

– Нет, Тео, – говорит Клаус, и в голосе его звучит недоумение. – Конечно, нет.

– Но если ты его не покупал… то кому он теперь принадлежит?

ЛАРА

Дьявол приходил ко мне в палату по нескольку раз в день, и каждый раз я притворялась спящей. Чувствовала, как он садится на край больничной койки и, затаив дыхание, ждет – не дрогнут ли мои веки, не шевельнется ли палец. Но я лежала неподвижно, словно мертвая. Именно такой он и любил меня видеть, когда я была под действием его препаратов. И мне даже не нужно было особо стараться: в его присутствии мое тело само замирало, словно парализованное. Я почти физически ощущала, как он нервничает, как становится все раздраженнее.

Раньше это дьявол решал, что со мной делать, но теперь, когда я лежала в больнице, окруженная врачами и медсестрами, он утратил свою власть. Иногда спрашивал Изабель о моем состоянии – мол, есть ли какой-то прогресс, разве я не должна была пройти детоксикацию… Изабель уходила от ответа, ссылалась на лечащего врача и осторожно добавляла, что мне не мешало бы немного набрать вес, прежде чем выписываться. Я понимала: мой рассказ заставил ее сомневаться. А ведь я рассказала далеко не всё. Во-первых, говорить по-прежнему было очень тяжело – требовалось много сил. А во-вторых, мне приходилось быть осторожной. Что, если он появится в дверях и услышит, как я пытаюсь сделать Изабель своей сообщницей? Теперь она знала, как меня зовут на самом деле. И знала, что меня похитили. Похитил он. Дьявол.

Сначала Изабель считала, что я брежу или даже сошла с ума, – что было бы ему только на руку. Она говорила что-то вроде: «Успокойтесь, Лара. Скоро вам станет лучше». Это повторялось несколько раз, по кругу, и сводило меня с ума. Но потом я поняла, как доказать, что говорю правду: «Пожалуйста, просто введите мое имя в интернете».

В следующий раз, когда Изабель зашла в палату и подошла к моей кровати, лицо у нее было белее простыни. Она взяла меня за руку, посмотрела на меня – и в ее глазах читался чистый, неподдельный ужас. Теперь я знала: она мне поможет.

Главное – не думать о том, что дьявол сделает с нами обеими, если поймет, что мы заодно.

ЛИВ

Однажды Лив тоже сбежала из дома. Ей тогда было пятнадцать. Она побросала кое-какие вещи в рюкзак и выбралась из окна своей комнаты, поскольку боялась, что если посреди ночи откроет входную дверь, то наделает слишком много шума. Лив жила в комнате на втором этаже, которая столь удобно располагалась рядом с кабинетом Хайнца, тогда как спальня, которую он делил с матерью Лив, находилась этажом выше. Хайнц частенько работал допоздна, а мать обычно ложилась спать около девяти.

Лив составила план – или, по крайней мере, обдумала несколько возможных вариантов. Она собиралась сесть на поезд до Гамбурга, а оттуда рвануть в Лондон. Туда, куда несколько месяцев назад отправилась бы с классом на экскурсию, если б Хайнц не снял ее с поездки. По официальной версии она заболела. Грипп, с кем не бывает. На самом же деле, как признался Хайнц ночью накануне поездки, тяжело дыша ей в ухо, – он просто не хотел ее отпускать.

Лив где-то слышала, что мужчины вроде него обычно останавливаются, когда девочка вступает в пубертат и ее тело начинает меняться. Но Хайнц был другим – наоборот, ее новые формы, казалось, возбуждали его еще сильнее.

Она должна была поехать в Лондон хотя бы потому, что Хайнц украл у нее этот опыт. Но дальше берлинского вокзала она не уехала. Там ее остановили двое охранников – им показалось странным, что девочка ее возраста бродит по седьмому пути в час ночи.

Охранники отвели Лив в служебное помещение и попытались разговорить, угощая какао из автомата. Когда она отказалась называть свое имя, они предупредили, что будут вынуждены вызвать полицию. Лив испугалась – а в следующую секунду уже держала в руке телефонную трубку.

Когда приехал Хайнц, она была готова к худшему – была уверена, что, как только они окажутся в машине, он сорвется. Но Хайнц оставался совершенно спокойным. Более того, улыбался, пока Лив, сжавшись, сидела на пассажирском сиденье.

– Значит, ты считаешь себя взрослой и самостоятельной? – спросил он.

Лив не ответила.

– Я все понимаю, Ливи. Когда взрослеешь, хочется новых впечатлений, это совершенно естественно. Уверен, здесь я смогу тебе помочь.

И снова – улыбка. Хищный, выжидающий взгляд.

На следующий день в школе Лив испытывала еще больший стыд, чем обычно, а сидеть на жестком деревянном стуле было почти невыносимо. Но она все равно никому ничего не рассказала. Ни охранникам на вокзале той ночью, ни учителям на следующий день.

Стыд, думает она, – чувство, которое нельзя недооценивать. Стыд мешает людям просить о помощи. А может, в случае с Джули, и признаться в ошибке. Может, Джули и правда сбежала. Но даже если так, сама она не справилась бы. Джули было шестнадцать – всего на год больше, чем Лив, которую поймали на вокзале уже через час после побега.

Нет, думает она. Столь юная девушка не останется незамеченной, если будет бродить по городу в странное время.

Разве что рядом с ней был взрослый. Даниэль Вагнер? Лив качает головой. Бергман сказал, что у Вагнера было алиби. Правда, подтвердивший это алиби свидетель – один из друзей Джули – позже взял свои слова обратно. К тому же Фил прав: клубные штампы, как тот, что обнаружили на руке Вагнера во время допроса, держатся на коже довольно долго.

Лив определяет план дальнейших действий: поговорить с Джейсоном, тренером по карате. Уговорить Даниэля Вагнера дать интервью. Найти того парня из компании Джули и выяснить, почему он сначала подтвердил алиби Вагнера, а потом дал задний ход. Разговоры, разговоры, разговоры – в надежде на то, что в одном из них кроется разгадка. Главное сейчас – не распыляться, действовать поэтапно, спокойно, без суеты.

Именно поэтому после записи подкаста Лив отправляется прямиком в Груневальд – по адресу Джейсона Вильмерса. Она почти на месте, когда звонит телефон. На экране – незнакомый номер. Оказывается, он принадлежит Софии. После короткого разговора Лив резко разворачивается. Теперь ее цель – клиника «Шарите».

* * *

Вбежав в приемное отделение, Лив сразу же видит Софию – она сидит на одном из стульев, подтянув колени к груди. Рядом мужчина со смуглой кожей, который обнимает ее за плечи. София снова плачет – это Лив понимает еще издалека.

– Что случилось? – запыхавшись, спрашивает она.

София вскакивает и бросается ей на шею. Сначала Лив не знает, как себя вести, а потом неловко обнимает Софию в ответ.

– Он выбежал на дорогу и чуть не попал под машину, – всхлипывает София у нее на плече. – Кажется, он не пострадал. Но кто знает, чем бы все закончилось, если б не вмешались соседи…

– Ничего не понимаю… Зачем он это сделал? Зачем выбежал на дорогу?

София отстраняется и смотрит на Лив.

– Хотел догнать тебя. Все звал тебя по имени.

Лив ничего не понимает. Или… все-таки понимает. Видимо, у Тео снова случился один из тех эпизодов, когда его, как по щелчку, выбрасывает из реальности. Как вчера, когда он чуть не выпрыгнул из машины посреди автобана, или как сегодня утром, когда внезапно начал вскапывать землю в саду у своего старого дома.

– Мне очень жаль, – тихо говорит Лив.

Она ждет, что София – та самая София, что только что прижималась к ней – сейчас переменится в лице и обрушится на нее с упреками: мол, Тео и так болен, а Лив со своими визитами и расспросами его только расстраивает. Но ничего не происходит. София остается спокойной – и грустной. Только теперь Лив замечает, что София перешла на «ты». Не то чтобы она возражала, просто… странно, учитывая, какой холодной и сдержанной та была прежде.

– Все хорошо, дорогая, – говорит спутник Софии, который тем временем подошел к ним. – Не хочешь сесть?

София кивает, но не двигается с места.

– Это Рихард, мой муж, – говорит она Лив, и та вежливо протягивает Рихарду руку. Рукопожатие у него крепкое и теплое.

– Очень приятно.

После этого Лив немного теряется и растерянно осматривается по сторонам. Скорее всего, Тео сейчас на осмотре. Больше всего ей хочется расспросить Софию о том, как именно произошел этот почти несчастный случай и почему Тео побежал за ней, за Лив. Но вместе с тем она боится показаться навязчивой журналисткой, у которой на уме только репортаж. Затянувшуюся неловкую паузу прерывает Рихард: предлагает принести кофе, и обе с благодарностью соглашаются. Он уходит по длинному коридору, и София с любовью смотрит ему вслед.

– Мы собираемся усыновить ребенка.

– Вау, здорово, – Лив тоже улыбается. – И, наверное, очень волнительно.

София кивает и возвращается на тот самый стул, на котором сидела до появления Лив.

– Рихард давно хочет ребенка, – говорит она. – Я сначала сомневалась, но теперь… теперь хочу этого больше всего на свете. А у тебя есть дети?

– Нет. Если честно, я боюсь заводить детей. – Лив опускает взгляд, чувствуя, что в груди неприятно кольнуло. – Мое детство нельзя назвать счастливым. Порой мне кажется, что я только сейчас, во взрослом возрасте, начинаю наверстывать упущенное или просто учусь тем вещам, которые должна была усвоить раньше. Пытаюсь понять, кто я такая. – Она усмехается. – И все равно продолжаю делать кучу ошибок.

– Понимаю… – София задумчиво кивает. – Даже не знаю, сколько времени я пыталась заменить родителям Джули. Даже подумывала пойти учиться на морского биолога, как хотела Джули. Но в итоге выбрала медицину. Правда, после двух семестров бросила. Не выношу вида крови.

– Я тоже.

– Но ведь ты ведешь подкаст о преступлениях!

Лив пожимает плечами:

– В центре нашей работы не столько криминалистика, сколько психология преступлений. Конечно, время от времени попадаются фото с мест преступления, но это не главное.

– Классическая разница между теорией и практикой.

– Типа того… Кстати, я читала на каком-то форуме, что ты училась на социального педагога?

София качает головой:

– Это устаревшая информация. Да, я начинала… наверное, из-за мамы. Она занималась благотворительностью, ты знала? Помогала бездомным, работала с детьми и подростками с психическими расстройствами. Но у меня самой дальше практики дело не пошло. Мне вообще некомфортно, когда вокруг слишком много людей, а если при этом у каждого за плечами еще и трагическая история – всё, я пас. Просто не могу такое слушать.

Лив понимающе кивает. «У Софии за плечами еще и своя трагическая история», – думает она. Очень легко забыть, что «родные», о которых упоминают при освещении уголовных дел, – это не только родители, но и братья, и сестры, и бабушки с дедушками, и дяди с тетями, и друзья… Все те, чья привычная жизнь в одночасье рушится и уже никогда не вернется в прежнее русло.

Лив осторожно накрывает своей рукой руку Софии:

– Я понимаю, о чем ты.

– Очень сомневаюсь, – отвечает София, но, к облегчению Лив, в ее голосе не слышно упрека.

– А сейчас ты чем занимаешься, если не секрет?

– Работаю в отделе статистики в строительной администрации. Цифры говорят сами за себя. Их не нужно ни подгонять, ни оспаривать, ни обсуждать. Есть в этом что-то… успокаивающее. Мне нравится.

Лив снова кивает. Она все еще накрывает своей рукой руку Софии, пока та смотрит прямо перед собой – на дверь одной из смотровых. Видимо, там сейчас находится Тео. Лив отмечает, что София очень бледна. Причем не только сейчас, от пережитого, – она вообще всегда бледная. Кожа почти прозрачная, с красноватыми высыпаниями. Заостренный подбородок, черные окрашенные волосы – сухие и безжизненные. Лив подумывает спросить, не согласится ли София дать интервью, но в итоге решает, что сейчас не время.

– Спасибо, что позвонила, – вместо этого говорит она. И говорит совершенно искренне.

– Только не пойми меня неправильно: я ничего против тебя не имею – и не имела. Просто… я хочу, чтобы мой отец…

Дверь кабинета распахивается. Тео Новак вылетает в коридор и направляется к ним. В одно мгновение хватает Софию за руку и рывком поднимает со стула.

– Ты мне лгала! – кричит он.

София качает головой, лепечет что-то невнятное, пытается вырваться. Лив уже собирается вмешаться, но Тео отпускает дочь так же внезапно, как и схватил. Разворачивается и бросается прочь по коридору, а спустя несколько шагов оборачивается и кричит:

– Идем, Лив! Быстрее! Я должен тебе кое-что показать!

Лив смотрит на Софию – та стоит в оцепенении, растерянная, испуганная, явно не понимающая, что происходит, – а потом бежит за Тео, который уже почти добрался до лифтов.

– Тео! Объясни, что случилось? Что происходит? – спрашивает она на ходу, а где-то позади София срывающимся голосом зовет:

– Папа?..

ДАНИЭЛЬ

Я рассказал полицейскому о вчерашнем, о своей вспышке – необдуманной, постыдной, за которую до сих пор себя корю. Рассказал, как с газетенкой под мышкой ворвался в здание, где располагается редакция «Абендблатт». Мне хотелось побеседовать с этим Максом Бишоп-Петерсеном. Так я и сказал девушке на ресепшене, когда она поинтересовалась, назначена ли мне встреча. Потом потянулась к трубке и спросила, как меня представить.

Я хлопнул газетой по стойке, открыл на нужной странице и процедил:

– Как главного героя этой лживой статьи!

Девушка приподняла брови. По выражению лица было видно, что она подумывает повесить трубку. Но потом она тяжело вздохнула, набрала нужный номер и вскоре уже говорила с Бишоп-Петерсеном:

– У нас тут господин… – Она осеклась и посмотрела на меня.

– Даниэль Вагнер, – рявкнул я. – Двенадцатая страница. Он поймет.

Девушка передала слово в слово, понимающе хмыкнула и повесила трубку:

– Простите, господин Вагнер. Господин Бишоп-Петерсен сейчас уходит на совещание и, к сожалению, не сможет вас принять.

Я ожидал чего-то подобного и попросил соединить меня с главным редактором.

– Простите, – повторила девушка. – Без предварительной записи это, к сожалению, невозможно.

Потом она опустила взгляд и застучала по клавиатуре, словно меня не было.

Но я был. Был, черт подери.

– Пожалуйста, – сказал я, и это «пожалуйста» должно было означать все сразу. Пожалуйста, дайте мне поговорить с Бишоп-Петерсеном. Пожалуйста, не игнорируйте меня. Пожалуйста, почувствуйте мою боль. Пожалуйста, верните мне двадцать лет жизни.

Через несколько секунд девушка и правда подняла взгляд. Посмотрела на меня с жалостью и натянуто улыбнулась. Потом демонстративно придвинула ко мне газету, все еще лежавшую на стойке, и как ни в чем не бывало продолжила печатать. «Уходите», – всем своим поведением говорила она. Но я не мог просто уйти. Я почувствовал, как лицо налилось жаром. Злость волной прокатилась по всему телу и в одно мгновение испепелила остатки самообладания.

– Я хочу поговорить с этим ублюдком! Сейчас же!

Я схватил газету, свернул в трубку и начал со всей силы колотить ею по стойке. Бах. Бах. Бах. Девушка отпрянула в кресле, вскочила, закричала – звала ли на помощь, охрану или кого-то еще, я не знаю, потому что больше ничего не слышал. Кровь в ушах шумела, как водопад, я видел ее широко открытый рот и мог лишь догадываться, какие звуки оттуда вырываются. Началась суматоха. Люди стали собираться у ресепшена, кто-то оттащил меня, толкнул, я споткнулся…

И вот я уже стою на улице перед зданием. Один. Всхлипывающий. Никому не нужный.

Полицейский, который слушал мой рассказ, посмотрел на меня с недоумением.

– Получается, вчера вы даже не встретились с господином Бишоп-Петерсеном лично, – сказал он. – Почему же вы считаете, что на вас напал он?

– Потому что он хочет меня запугать! – выкрикнул я. – Он не мог не узнать о скандале на ресепшене! Он боится за свое место!

Я и сам понимал, насколько нелепо, насколько драматично звучат мои слова. Стал бы журналист марать руки и идти на такой риск – риск быть обвиненным в нападении или даже в убийстве, – только чтобы заткнуть жертву своей позорной статьи? В конце концов, офицер был прав: если б статья не касалась меня лично, то, возможно, не показалась бы мне настолько ужасной.

– Я просто знаю, что на меня напал Бишоп-Петерсен, – выдавил я жалко, неубедительно. – То есть… я просто чувствую, что это он, и…

– Господин Вагнер, – вздохнул офицер, – я не могу оформить заявление на основании одного лишь чувства.

– Но кто, если не он? Так внезапно, спустя столько лет…

– Господин Вагнер, – повторил он и покачал головой. – Если хотите, я могу позвонить господину Бишоп-Петерсену, но…

Теперь уже я покачал головой.

– Не утруждайтесь. – Схватил со стола газету и вышел.

Никто не собирался мне помогать. Да и что тут можно сделать? У меня не было никаких доказательств против Бишоп-Петерсена. Я даже не мог с уверенностью сказать, что это он на меня напал. И да, возможно, я вел себя как параноик – что неудивительно, ведь нападение произошло сразу после моего визита в редакцию.

Добавим сюда разочарование из-за госпожи Лессинг и мысль об Анне, которая наверняка уже растрезвонила мою историю – или ту ее версию, которую она себе нафантазировала – по всему пансионату. К счастью, из-за травмы головы я сейчас на больничном, но когда утром я позвонил своей начальнице и сказал, что не приду, ее голос говорил сам за себя. И это лицемерно-фальшивое: «Да-да, конечно… что ж, поправляйтесь, Даниэль». Готов поспорить, что она позвонит мне еще до того, как закончится срок больничного. Я буквально слышу, как она объясняет, что не может оставить меня на работе. Потому что человеку с моей историей нет места среди других людей. Никто не хочет иметь со мной дело.

Мне вспомнилась Вики – симпатичная молодая женщина, с которой я познакомился несколько лет назад на сайте знакомств. О, как решительно я тогда стремился оставить прошлое позади и начать все с чистого листа! Вики была матерью-одиночкой и воспитывала двухлетнего сына – тем лучше, думал я: одним махом у меня появится своя семья!

Мы ходили в кафе, пили кофе, ели мороженое, гуляли с ее сыном на детской площадке, бывали у нее дома. Встречи это были невинными – никакой страсти, разве что тоска, смутное желание близости. Я снова начал пользоваться парфюмом, который когда-то так нравился Джули – Subtil pour Homme, – начал бегать по утрам, чтобы прийти в форму, и следить за прической. Я больше не был похож на молодого Джеймса Дина, но вполне мог сойти за заботливого партнера и отца маленького ребенка. Я был счастлив – или, по крайней мере, почти.

Но спустя несколько недель Вики начала спрашивать, почему мы никогда не встречаемся у меня. И тогда я решился – и пригласил ее в гости. Вики оставила сына у бабушки с дедушкой, и в нашем распоряжении была вся ночь. После ужина, который я приготовил сам, Вики захотела воспользоваться уборной, но, несмотря на мои объяснения, ошиблась дверью и попыталась открыть ту, что была заперта. Я объяснил, что за ней – спальня моей покойной матери. Вики насторожилась. Возможно, она ждала, что я открою и покажу, что внутри. Но сама мысль об этом вызвала во мне резкое отторжение. Это казалось слишком личным, и, возможно, я отреагировал резче, чем следовало бы.

А ведь у меня действительно были к ней чувства. Но она – не Джули. Просто Вики, которой через пятнадцать минут позвонили родители: сын плакал, звал маму, и ей пришлось уйти. Просто Вики, которая после этого больше никогда мне не писала. Я снова попался. Снова поверил этой гулящей девке по имени надежда. Поверил, что смогу влюбиться, смогу построить семью и обрести дом, который будет чем-то большим, чем просто крыша и стены.

Порой я думал о том, чтобы уехать – уехать из Берлина, может, даже из Германии. Но я остался. Одна только мысль о связанных с переездом хлопотах утомляла меня до мозга костей. Здесь у меня хотя бы есть дом. И моя Куин. И, возможно, в глубине души я никогда по-настоящему не избавился от нее – от надежды, что однажды я проснусь, и все вдруг волшебным образом изменится. Разумеется, этого не случилось. По крайней мере, не в том смысле, что моя жизнь вдруг стала безоговорочно хорошей. Но последние годы она была хотя бы сносной. Мы с Куин жили спокойно, пока все не всплыло снова – из-за подкаста и статьи Бишоп-Петерсена.

Потираю лоб. Не знаю, сколько времени я уже сижу на кухне, уставившись в экран компьютера. Я просто хотел проверить, вспомнили ли другие газеты об исчезновении Джули. На форумах статью из «Абендблатт» уже растащили на цитаты. Тогда мне пришла в голову мысль – написать Бишоп-Петерсену письмо. Может, я бы его даже не отправил. А может, и отправил бы. Мне просто хотелось выговориться – рассказать, что со мной сделала его статья. Я забил в поисковик его имя, чтобы найти адрес электронной почты.

И вот я сижу и смотрю на разные фотографии, на которых изображен не кто иной, как Макс Бишоп-Петерсен. Вот только человек на этих фотографиях – не Макс Бишоп-Петерсен. По крайней мере, не тот Макс Бишоп-Петерсен, который брал у меня интервью.

ЛИВ

Где стоит ее машина? Или придется ехать на автобусе? Любой дурак может поехать на автобусе, дело в другом – поездка на автобусе займет лишнее время, а им нужно спешить, спешить, он срочно должен ей кое-что показать. Тео буквально выталкивает Лив из здания клиники. Ей трудно угнаться за его широким шагом, трудно уследить за потоком слов. Джули, он говорит о Джули. И о Софии, которая лгунья. Об этом ему сказал Клаус Деллард. Тео называет его просто «индюком», но теперь Лив знает, что он – крестный отец Софии и Джули. И вдобавок лечащий врач Тео, как она догадывается по упоминанию МРТ.

– Машина стоит на парковке, – запыхавшись, говорит Лив. – Почему София лгунья? О чем она солгала?

– О доме! – выкрикивает Тео и кружится на месте, словно потерявшись.

Лив понимает хотя бы это и указывает в сторону парковки. Тео кивает, устремляется туда, и она спешит за ним.

– Что с домом?

Он замирает и смотрит на нее:

– Клаус не покупал его! Он просто дал нам ссуду! А дом… я уже несколько лет как переписал его на Софию!

– Что? Почему?

– Потому что у меня долги! – Тео качает головой, его зрачки нервно двигаются, руки мечутся в воздухе. – Мы могли бы до сих пор жить в доме, Лив! Но вместо этого я гнию в Шпандау, а София – в развалюхе в Вайсензе!

– У нее, наверное, были на то причины, – говорит Лив и сразу чувствует себя глупо. Глупенькая крошка Лив… Конечно, у Софии были причины – как у любого, кто поступает так или иначе, хорошо или плохо. Возможно, мысль о том, чтобы продолжать жить в доме, из которого исчезла сестра, была для Софии невыносимой, потому что каждая комната, каждая дверь, каждая стена годами впитывали воспоминания – и не всегда светлые. Лив все понимает. Сама ведь после переезда от матери и Хайнца больше ни разу не переступала порог их дома. Тем не менее приходится признать: в одном Тео прав. София солгала. Более того, устроила целое представление, когда якобы искала ключ от дома. Ведь если дом действительно принадлежит ей, то она должна знать, где лежит ключ. Или иметь дубликат в ключнице у себя дома, а не прятать его под расшатанной ступенькой у парадного входа. Лив решает спросить об этом Софию и в то же время чувствует, что София сможет дать вполне разумное объяснение. Порой ты можешь куда-то вернуться, но по какой-то причине не возвращаешься. Или, точнее, не хочешь возвращаться. Лив вспоминает недавний разговор с Софией и понимает, как сильно та страдает из-за исчезновения Джули – до сих пор. Как сильно мечтает о нормальной жизни – с мужем, с ребенком – и как сильно любит отца, пусть даже тот частенько усложняет ей жизнь.

– Я поговорю с ней, – успокаивающе говорит Лив и кладет руку Тео на плечо. – Я все выясню, обещаю.

– Как она могла?

– Думаю, она просто хотела тебя защитить.

Тео сбрасывает руку Лив.

– Защитить, защитить… Разве я похож на того, кого нужно защищать? – Он вытягивает шею, словно стараясь выглядеть еще выше. Потом расправляет плечи, отчего криво застегнутая рубашка туго натягивается на груди.

– Порой даже самые сильные люди нуждаются в защите, – говорит Лив с улыбкой. – Здесь нечего стыдиться. Это не делает их слабыми.

– Нам надо торопиться, – ворчит Тео.

Он отказывается объяснять, к чему такая спешка, пока они не сядут в машину. Говорит, не хочет, чтобы кто-то подслушал их, но продолжает молчать даже тогда, когда они едут в сторону его квартиры. Лив несколько раз пытается завести разговор, потом бросает взгляд на пассажирское сиденье и осторожно зовет:

– Тео?

– Джули, – наконец почти неслышно произносит он.

– Джули? Что с ней?

Тео не отвечает, и Лив вдруг осознает, что никогда напрямую не спрашивала, что, по его мнению, случилось с Джули. Она знала только одно: в отличие от полиции, Тео с самого начала категорически исключил версию о том, что Джули могла уйти из дома по собственной воле. Он ясно показал это во время телеэфира, когда продемонстрировал камере семейное фото – будто в доказательство. Но вместе с тем Тео ни разу не попытался объяснить странности: требование выкупа, отсутствие следов взлома, отсутствие чужой ДНК, волокон или чего бы то ни было у подвального окна – единственного места, через которое теоретически можно было попасть в дом.

«Нельзя ожидать, что люди сами все тебе выложат, – звучит в голове голос Фила. – Нужно задавать правильные вопросы».

Быть может, думает Лив, она просто не решалась спрашивать напрямую, потому что хотела сначала завоевать доверие Тео? Она ведь не могла предугадать, как быстро все закрутится – особенно между ними…

«Он уже мне доверяет», – вдруг понимает Лив. Ведь именно ее он звал, выбежав тогда на улицу. Именно с ней он хочет поделиться тем, что столь отчаянно сейчас скрывает. А еще Лив понимает, что выкуп размером в тридцать тысяч евро уже не кажется таким незначительным, если знать, что у Тео долги. Возможно, они были и тогда. Тео сам же вчера сказал: жили на широкую ногу – дорогие машины, путешествия, прислуга, присматривающая за большим домом…

Значит, письмо мог написать тот, кто знал о финансовом положении семьи. Может, все-таки Даниэль Вагнер? Лив вспоминает газетное фото, на котором Тео набросился на Вагнера. Значит, тогда он точно считал парня виновным – иначе не полез бы на него с кулаками. Но при ней Тео больше ни разу не упомянул об этом подозрении. Только заворчал, когда имя Вагнера всплыло в разговоре с Софией после интервью.

А может, письмо с требованием выкупа написала сама Джули – чтобы сбить с толку и семью, и полицию? Только зачем? И к кому она могла пойти? Вспомнив, как сама в пятнадцать сбежала из дома, Лив снова уверилась: без помощи Джули не справилась бы.

– Тео, я сейчас с ума сойду, – говорит она, бросив взгляд на пассажирское сиденье. – Не томи. Что ты хочешь мне показать?

Но Тео молчит. Прижимается головой к окну и смотрит вверх – куда-то в небо. О чем он думает? О жене? О Джули? О свекле? Лив жмет на газ, превышая ограничение скорости. Она не хочет рисковать – вдруг Тео снова потеряет нить и забудет о зацепке, которая настолько важна, что он с криками выбежал из дома и чуть не попал под машину.

На дорогу уходит чуть больше получаса. Уже на лестнице Лив достает камеру и готовится снимать. Зайдя в квартиру, она замирает – за один-единственный день здесь успел воцариться настоящий хаос. На столе до сих пор стоят чашки, из которых они пили кофе во время вчерашнего интервью. Скатерть съехала и неровно топорщится. Появилась новая тарелка: на ней наполовину нарезанный маринованный огурец и горсть кукурузных хлопьев. Слева и справа от тарелки – потемневшие серебряные приборы с изогнутыми ручками. Вместо салфеток – рулон туалетной бумаги. На полу валяются полотенца и одежда.

Лив некоторое время колеблется – снимать дальше или нет, – но все-таки решает продолжать. Отводит объектив от беспорядка и фокусируется на спине Тео, следует за ним в спальню – к компьютеру. Тео двигает мышкой, и черный экран вспыхивает, показывая уже открытое письмо. Тео поворачивается к Лив – глаза мутные, голос дрожит:

– Прочти.

Лив замечает, что обращения нет. Только текст. Всего одно слово: «небесноземельносиний».

Она опускает камеру и смотрит на Тео – сбитая с толку и, пожалуй, слегка разочарованная. И ради этого он едва не попал под машину?

– Небесноземельносиний?

Он лихорадочно кивает:

– Это ее слово!

– Чье?

– Она его придумала!

– Кто?

– Джули! – голос Тео срывается, лицо вспыхивает. – Это Джули его придумала! Небесноземельносиний! Никто другой никогда так не говорил!

– Тео, тебе нужно успокоиться, – говорит Лив и указывает на кровать. Ее охватывает тревога – вдруг от возбуждения он снова погрузится в свой туманный, недоступный другим мир? – Сядь и расскажи обо всем по порядку. Это важно, понимаешь?

Он снова лихорадочно кивает.

– Когда мы переехали в Груневальд, Джули была совсем малышкой – ей было года четыре, может, пять. Помню, как посадил ее себе на плечи и впервые привел к озеру. Стоял летний день, очень солнечный, и небо было синее-синее. Мы стояли на причале, и я сказал: «Смотри! Даже не видно, где кончается озеро и начинается небо – все сливается». – «Цвет получился красивый», – ответила Джули. – «Синий? И правда красивый». – «Небесноземельносиний», – сказала она и хлопнула в ладоши.

Тео смотрит на Лив с ожиданием в глазах.

– Это ее слово, – добавляет он снова – на случай, если Лив еще не поняла.

– Ты думаешь…

– Ее слово, Лив! Это ее слово!

– Как код? – спрашивает Лив и ставит камеру на стол; камера продолжает записывать, пока она внимательно смотрит на электронное письмо. Только одно слово – «Небесноземельносиний». Лив обращает внимание на отправителя. Nutcracker11, а дальше – почтовый сервис. Ни имени, ни фамилии, ничего. Только слово и адрес отправителя. Она поворачивается к Тео. Неужели он прав? Лив смотрит на него и чувствует, что должна произнести это вслух – или лучше, чтобы произнес он?

– Хочешь сказать, что это письмо могла написать только Джули?

Тео смотрит на нее и молчит.

– Ты знаешь отправителя? Человека под ником Nutcracker11? – спрашивает Лив, но Тео не отвечает. Его недавно покрасневшее лицо стремительно бледнеет – настолько, что кажется, будто ему дурно. Лив понимает, что сейчас терять его нельзя.

– Nutcracker, – повторяет она и переводит: – «Щелкунчик».

Тео начинает двигать рукой, словно дирижируя, и принимается считать:

– Раз, два, три…

Вот Тео, который хочет танцевать. Вот Лив, она спотыкается и ударяется ногой о кровать, потому что, как считает Тео, плохо усвоила движения. Вот Лив, она не может вырваться из его объятий. Лив почти плачет – бедняжка не знает, что делать. Тео исчез, он где-то в своем мире, на выпускном одной из своих дочерей. Он что-то напевает и кружит Лив в танце, и Лив чувствует, что он слишком сильно сжимает ее руку, а талию – еще сильнее. Это уже не голос Тео напевает ей на ухо, а совсем другой голос. Лив начинает дрожать. Все вокруг вращается. Она произносит «нет», сначала тихое и жалобное, а потом еще одно – уже более отчаянное, и с силой отталкивает Хайнца от себя, он теряет равновесие и падает. Но в следующий миг перед ней Тео, и он лежит на полу…

– О боже, прости! – Лив бросается к нему и хватает за руку, чтобы помочь подняться. – Я не хотела…

Нижняя губа Тео дрожит.

– Нет, это ты прости, – говорит он тихо. – Но смерти плевать, Рождество сейчас, Пасха, отпуск или выпускной. Все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии… – Он снова встает, осторожно касается ее щеки. – Не сердись на меня, ангел мой. Я все исправлю.

– Я не сержусь, – отвечает Лив. – Это моя вина, не твоя.

Она осторожно ведет Тео к кровати, чтобы тот прилег отдохнуть. К счастью, он не сопротивляется. Она поднимает его ноги на матрас, снимает с них обувь. Дождавшись, пока Тео закроет глаза, выходит из спальни и направляется на кухню. Достает телефон из кармана и нажимает на номер, с которого ей недавно звонила София.

* * *

София приходит одна, и Лив чувствует облегчение. Рихард произвел на нее хорошее впечатление – такой заботливый, такой дружелюбный, – и ей даже в голову не пришло бы просить Софию прийти без мужа. Но раз так вышло – тем лучше. Тео еще раньше, у парковки возле «Шарите», дал понять: никто не должен ничего узнать. Он не обрадуется даже Софии, особенно после их ссоры из-за дома. А Лив сейчас отчаянно нужен кто-то рядом. Она не справляется. Потеряла самообладание, когда Тео потянул ее танцевать. Причем не только самообладание, но и связь с реальностью – совсем как он.

Она наливает Софии кофе, который приготовила, пока ждала ее. Рассказывать о письме сразу не решается – сперва нужно понять, можно ли ей доверять. Поэтому начинает издалека: рассказывает, как Тео вдруг начал дирижировать, а потом попытался закружить ее в вальсе.

София кивает – ей хорошо знакомы приступы отца.

– Знаю, с ним непросто. – Она делает большой глоток – будто в кружке не кофе, а что покрепче – и говорит: – Я хочу понять, что вообще происходит. Поставь себя на мое место. Я на работе, и вдруг звонит мой крестный. Говорит, что отца госпитализировали, и спрашивает, не знаю ли я некую Лив – якобы из-за нее он чуть не попал под машину. Я все бросаю, лечу в больницу, сижу там, жду, не нахожу себе места, не понимаю, радоваться мне или бояться: с одной стороны, отец жив и невредим, с другой – кто знает, что он может натворить… А потом он выходит, кричит на меня и без объяснений уходит с тобой.

– Он разозлился потому, что ты не рассказала ему о доме в Груневальде. Не рассказала, что он все еще принадлежит вашей семье. Что он твой.

София громко сглатывает.

– Так вот в чем дело… – Заметив вопросительный взгляд Лив, она объясняет: – Папа переписал на меня дом перед тем, как мама уехала лечиться в Штаты.

– Из-за долгов?

– Да. У родителей совсем не осталось денег, но папа отказывался это признавать. Ни в какую не хотел продавать дом и все твердил, что у нас просто временные трудности.

– Вот как… Но почему ты заставила его поверить, что он продал дом твоему крестному? Почему он больше не может там жить? И почему вчера ты притворилась, будто не знаешь, где лежит ключ?

– Я ничего от него не скрывала. Не раз напоминала, что он сам переписал на меня дом. Он просто… забывал. Снова и снова. Будто не хотел помнить. Может, ему было проще видеть врага в Клаусе, чем признать, что промотал все деньги… – София откидывает с лица длинные черные волосы, которые, как и в больнице, свободно спадают на узкие плечи. – Ладно, я была несправедлива. Конечно, больше всего папу подкосили расходы на мамино лечение. Но все равно… в какой-то момент просто устаешь повторять одно и то же. И нельзя сказать, чтобы папа радовался этим воспоминаниям, вовсе нет. Он то сердится, то сидит такой грустный, что сердце разрывается. – София обхватывает руками кружку и дует на кофе, который давно остыл. – Не существует инструкции, как вести себя с таким человеком, Лив. Знаешь, очень тяжело, когда ты стараешься-стараешься, пытаешься помочь, а тебя считают врагом. – Она поднимает глаза и смотрит прямо на Лив. – Скажи честно: ты на моем месте переступила бы порог того дома?

Лив качает головой.

– Но и оставить его одного я не могла, – продолжает София, обводя рукой окружающий беспорядок. – Посмотри, что здесь творится! Что касается ключа: да, конечно, он у меня есть. Где-то дома, в каком-то ящике. Не спрашивай в каком – я не помню. Просто… он мне давно не был нужен.

– Но почему ты просто не продала дом? Избавилась бы от головной боли – и деньги появились бы…

София ставит кружку на стол.

– Хочешь по-честному? Я просто не решилась. Никогда не знаешь, что стукнет папе в голову. Что, если однажды он вспомнит, что оформил дом на меня, а я скажу, что продала его? Да он же меня убьет. – Она широко раскрывает глаза, словно испугавшись собственных слов. – Мне и так с трудом удается сохранить с папой хоть какую-то эмоциональную связь. Он постоянно отталкивает меня. И это… это ужасно больно, Лив. Я продам дом, обязательно продам. Просто… только после того, как он…

Остаток фразы повисает в воздухе, но Лив и так все понимает. Молча встает, и София, будто догадываясь, что Лив собирается сделать, встает тоже. Лив обнимает ее, осторожно кладет ладонь на спину и чувствует тонкие, хрупкие позвонки.

В ожидании Софии она попыталась записать свои мысли в блокнот и подумала: а вдруг это София построила алтарь в комнате Джули? Она уже солгала насчет продажи дома, у нее был ключ, и она могла прийти туда в любое время. Быть может, алтарь был ее способом скорбеть… Но теперь, когда Лив держит Софию в объятиях и чувствует, насколько та уязвима, эта мысль кажется ей почти абсурдной. София давно не возвращалась в дом и, скорее всего, не вернулась бы еще долго, если б Лив и Тео не заставили ее вчера. София просто хочет сопровождать отца до конца. Быть рядом, пока он не уйдет.

– Мне очень жаль, – шепчет Лив и чувствует, как София беззвучно кивает ей в плечо. Она разжимает объятия и говорит: – На самом деле есть причина, по которой твой отец сегодня так разволновался.

София снова кивает – как человек, которого спросили, готов ли он услышать страшный диагноз.

– Он получил письмо от некоего – или некоей – nutcracker11, – продолжает Лив. – И думает, что письмо связано с Джули. Более того… он верит, что Джули сама…

– Небесноземельносиний, – внезапно раздается со стороны спальни.

В проеме стоит Тео. В руках он неловко держит камеру Лив, ту самую, что она оставила у него на столе. Маленький красный индикатор записи все еще горит. Тео подходит, протягивает камеру Лив и спокойно говорит:

– Держи. Она тебе еще пригодится. – Потом переводит взгляд на Софию. – Это ее слово, София. Письмо пришло от Джули. Она жива.

ДАНИЭЛЬ

Я смотрю на фотографию Макса Бишопа-Петерсена, но больше не вижу, перед глазами – цветные вспышки, как вчера после удара по голове. Слышу собственное хриплое дыхание, слышу, как всхлипываю, качаясь взад-вперед. Грудную клетку будто обручем стянули. Слышу мамин голос – она говорит, что сдаваться нельзя. Сдаваться нельзя. Нельзя. Я хороший мальчик, и злость – эта грубая, красная, необузданная злость – мне не идет. Мама говорит, что я не должен ничего ей доказывать. Ей не нужны никакие статьи – она и так знает правду. Знает меня. Верит мне.

Перед глазами всплывают образы, один за другим. Джули – такая красивая. Я хочу, чтобы она вернулась. Вики, от которой ни слуху ни духу – только гудки в трубке, и вот мой звонок снова уходит в пустоту. Анна – с газетой под мышкой и ехидной ухмылкой. Элли Лессинг, восседающая на своей кровати, полная жизни и говорящая: «Мой муж всегда говорил: “Элли, нельзя заглянуть человеку дальше лба”». Образы, образы, снова и снова… Вижу толпу репортеров перед нашим домом, вспышки камер. Вижу перекошенное лицо Новака и чувствую давящую тесноту, чувствую, как после удара не могу сделать и вдоха. Вижу себя в зеркале – с подбитым глазом. Дрожащими пальцами осторожно касаюсь распухшего синяка и плачу, потому что я тряпка, неудачник, жалкий и бесполезный подтиратель задниц. Вижу лицо худого, бледного мальчишки. Почему, почему, почему?

И снова Джули. Как ты могла? Мы же были теми влюбленными из песни Боуи, теми, кто целуется и любит друг друга, даже если весь мир вокруг рушится. Я смотрю на свою жизнь – на воронку, оставшуюся после взрыва, – и слышу, как они смеются. Громко, отчетливо, будто они прямо здесь, собрались в моей кухне, стоят вокруг и смеются мне в лицо.

Но хватит. Всё. С меня довольно. Я больше не буду терпеть. Хлопаю себя ладонями по лицу, пытаясь сосредоточиться. Снова смотрю на Бишоп-Петерсена, запоминаю его до мельчайших деталей. Потом захлопываю ноутбук, вскакиваю и бросаюсь наверх – в мамину спальню. Даже сквозь закрытую дверь слышу, как поскуливает Куин.

«Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль», – говорит в моей голове госпожа Лессинг. А я отвечаю: «С Куин все хорошо», – и это правда. С ней все хорошо, потому что я забочусь о ней, как всегда обо всех заботился. Вытаскиваю из кармана связку ключей, выбираю нужный, вставляю в замок и как можно тише открываю дверь. Куин постанывает во сне. Ничего страшного. С ней все хорошо. На всякий случай стою еще несколько секунд и слушаю: дыхание спокойное, ровное. Я улыбаюсь. Мне нравится слушать, как Куин дышит – это всегда успокаивает меня и напоминает о том, что действительно важно.

– Я позабочусь о том, чтобы все наконец закончилось, – шепчу я и обещаю, что не задержусь.

Потом выхожу из комнаты и закрываю дверь на ключ. Спускаюсь по лестнице, выбегаю из дома и сажусь в машину.

Макс Бишоп-Петерсен. Розовое лицо – как у поросенка, только более узкое и вытянутое. Каштановые волосы до плеч, густые брови, пронизывающе синие глаза. Я вбил его образ в память, я узна́ю его. Смотрю на часы на панели – половина шестого – и прибавляю скорость. Одной рукой держу руль, другой – гуглю номер редакции и нажимаю «вызов». Как я и надеялся, уже через несколько секунд в салоне по громкой связи звучит голос девушки с ресепшена. Неразборчиво представляюсь Тео Новаком – это первое имя, что приходит на ум вместо моего собственного. Я не могу рисковать – вдруг девушка еще помнит имя того, кто вчера устроил скандал возле стойки. Спрашиваю, на месте ли господин Бишоп-Петерсен. Девушка отвечает утвердительно. Правда, сейчас он на совещании. Этого мне достаточно – я сбрасываю вызов и жму на газ. Если девушка с ресепшена сказала правду и это не дежурная отговорка, чтобы отвадить надоедливых типов вроде меня, то у меня есть шанс. Такие совещания наверняка длятся минимум полчаса. Нужно же время, чтобы состряпать все эти лживые истории и красиво их упаковать…

Я паркуюсь на соседней от редакции улице. Потом выхожу и начинаю слоняться неподалеку от здания – на достаточном расстоянии, чтобы не привлекать внимания, но при этом видеть двери. Я жду. И решаю, что не уйду, пока Бишоп-Петерсен не выйдет. Даже если придется проторчать здесь до самого утра.

Я до него доберусь.

ТЕО

Мой отец был охотником. Он всегда знал, что делать. У него всегда был план. Вспомнить хотя бы нашествие кабанов в 1954-м. Эти твари действовали слаженно, как военные. Лезли в огороды, все там вытаптывали и сжирали подчистую. Отец потом получил награду – бронзовую, с табличкой, на которой было выбито его имя: «Вильгельм Адальберт Новак».

Он носил темно-зеленую фетровую шляпу. Даже за столом не снимал – чтобы мы, дети, не забывали, с кем имеем дело. У меня фетровой шляпы нет, только старая рыбацкая, которую я нашел в шкафу. Думаю, хватит и ее: кто в шляпе – тот и командует, тот и придумывает план. А план сейчас нужен, потому что за моим столом царит полнейший откос.

София уверена, что письмо – это чья-то шутка, и напоминает обо всех безумцах, что досаждали нам за прошедшие годы. Одни звонили среди ночи, представляясь похитителями Джули и требуя выкуп. Другие уверяли, что они и есть Джули. Были и те, кто не ограничивался звонками – приходили прямо к нам домой. Ясновидящие, частные детективы, самозванки, каждая по-своему поехавшая. Были и такие, кто оставлял у нашего порога внутренности животных с бредовыми посланиями. Люди, люди, снова и снова – над одними еще можно было посмеяться, но другие внушали страх.

– Я никогда никого не боялся, – чеканю я и вызывающе поднимаю кулак.

– А я боялась, – говорит София.

Какая наглость. Беспочвенная наглость. Смотрю на нее. Она – на меня. Не отвожу взгляда. Жду. Никто потом не скажет, что у нее не было возможности объясниться. В конце концов, Лив все записывает на камеру – для репортажа. Она записывает, как София говорит, что боялась. Моя дочь сомневалась в том, что я смогу ее защитить. Но ведь я всегда защищал свою семью! Всегда защищал! Я…

Щелк.

…пошла вон, ору я, и переворачивается с голову на голову, хватаю софию и толкаю к двери, пусть уходит, исчезнет, пусть проваливает, дверь бьет софию по плечу, софия делает вид, будто ей больно, жалобный голос все еще доносится снаружи, но я уже захлопнул дверь, софия звонит и звонит, колотит кулачками в дверь, кричит: папа! папа, открой! лив рвется к двери, но я не даю, тащу за собой в спальню, лив пищит, вырывается, словно я хочу причинить ей зло, но я никогда никому не хотел зла, наоборот – спас тысячи людей, починил тысячи сердец; да, были те, кого я не сумел спасти, были, и джули… джули я не уберег, я подвел ее, я знаю, это невозможно забыть, мне больно, меня душит злость – на себя, на софию, потому что софию я всегда защищал, и веру тоже – им нечего было бояться, я всегда был рядом, делал все что мог, разве нет? и все равно софия заявляет такую чушь – причем сейчас, когда мне совсем не до нее, сейчас нужно действовать, волоку Лив к компьютеру и заставляю смотреть, как печатаю привет на письмо от щелкунчика, смотрю на лив и киваю, киваю уверенно, с этой дурацкой шляпой на голове, киваю, как когда-то кивал мой отец перед тем, как пойти в лес на кабанов в пятьдесят четвертом, а потом нажимаю «отправить» – щелк.

ЛИВ

147 выпусков. Или даже 147 с половиной – если считать первую часть подкаста о деле Владо Танески, которую они с Филом записали сегодня утром. Каждую неделю – новая история, новая судьба. И сотни фотографий: огромный архив лиц – измученных, обезличенных и свободных от авторских прав, – которые Лив давно перестала различать. 147 уголовных дел – слишком много, чтобы помнить каждое. И все же – что удивляет ее саму – некоторые имена всплывают в голове сразу. Имена жертв, которые демонстрировали признаки стокгольмского синдрома или другого вида промывки мозгов, жертв, которых похитители удерживали годами, иногда десятилетиями, но со временем позволяли им все больше свободы.

Коллин Стэн. Ей было всего двадцать, когда в 1977 году она села в машину к дружелюбной паре с младенцем. Ее сделали секс-рабыней, и первые годы своего заключения бедняжка по 23 часа в сутки проводила в деревянном ящике под кроватью своих мучителей. Позже она начала вести хозяйство, ухаживала за ребенком – и в 1981 году, спустя четыре года заточения, ей даже позволили навестить родных. Похитители были уверены, что полностью подчинили девушку себе, и оказались правы: испуганная Коллин не сказала родителям ни слова о том, что с ней происходит. Более того – она вернулась к своим похитителям и прожила с ними еще три года, прежде чем в 1984 году наконец решилась сбежать.

Или Шон Хорнбек. Точно, Шон Хорнбек! Одиннадцатилетний мальчик, которого похитили в 2002 году. Следующие четыре с половиной года он провел в плену, однако со временем похититель начал выпускать его из дома. У Шона появились друзья, с которыми он катался на велосипеде и играл в видеоигры. У него даже был доступ в интернет, и он следил за расследованием собственного исчезновения.

Однажды Шон набрался храбрости и оставил сообщение на сайте, который создали его родители для его же поисков. «Долго еще вы собираетесь искать своего сына?» – написал он тогда и даже подписался настоящим именем, а после указал фамилию своего похитителя. Родители не поняли намека, и только похищение другого ребенка в итоге вывело полицию на след преступника – и самого Шона.

Если подумать, они с Филом освещали немало историй, в которых жертвам позволяли выходить наружу – туда, где, теоретически, они могли попросить о помощи. Или, как в случае с Шоном Хорнбеком, – получить доступ в интернет и даже написать сообщение родным.

Так ли невозможно, что письмо действительно написала Джули?

Лив убирает руку с руля и трет виски, за которыми пульсирует тупая боль. Виноваты жара, поздний час и, в первую очередь, недавние события. София, конечно, права: скорее всего, какой-то псих услышал подкаст, увидел статью в газете, заинтересовался делом и теперь решил привлечь к себе внимание. К тому же, насколько поняла Лив, в прошлом Новаки уже не раз сталкивались с «Джули», которые в итоге оказывались самозванками – мошенницами или психически больными женщинами. С другой стороны, у Тео есть весомый аргумент: откуда посторонний человек мог узнать слово «небесноземельносиний»? Может, Тео сам упомянул его в каком-нибудь интервью, а потом забыл? Лив на всякий случай открыла «Гугл», но поиск по словам «Джули» и «небесноземельносиний» не дал ни одного результата.

Так может ли быть?.. Может ли оказаться правдой?..

Лив не решается в это поверить. И Филу рассказать не решается. Пока у нее нет ничего, кроме очередной шаткой теории, поэтому она намерена следовать своему прежнему плану: поговорить с Джейсоном Вильмерсом, тренером Джули по карате, потом – со свидетелем, который сначала обеспечил Даниэлю Вагнеру алиби, а потом отказался от своих слов. И наконец поговорить с самим Вагнером.

Лив косится на пассажирское сиденье, где с ноутбуком на коленях сидит Тео. Она раздает интернет со своего телефона – у Тео ведь только старенькая «Нокиа», не смартфон, а звонилка с SMS. Теперь каждые несколько секунд слышится щелчок: Тео обновляет страницу входящих.

На приборной панели мигает приклеенная черной изолентой камера.

…Возможно, взять Тео с собой на встречу с Джейсоном Вильмерсом было не самым разумным, но ничего лучше Лив не придумала. По крайней мере, так она хотя бы частично контролирует ситуацию. И главное, она будет рядом, если nutcracker11 напишет. Ведь пока Лив дрожащими руками держала камеру, Тео написал nutcracker’у ответ. Причем печатал, несмотря на свою неуклюжесть, так быстро, что Лив даже не успела вмешаться и обсудить текст.

«я все помню. тебе нужна помощь».

Лив показалось, что это звучит как утверждение. Почти упрек. По ее мнению, логичнее было бы спросить: «Тебе нужна помощь? Где ты? Как мы можем быть уверены, что это правда ты?» Но было поздно – Тео отправил письмо еще до того, как Лив успела сообразить, что происходит. Теперь оставалось только ждать. Надеяться, что nutcracker11 снова выйдет на связь.

Лив в который раз предложила: может, обратиться в полицию? Они отследят IP-адрес отправителя. Но Тео категорически отказался: он давно перестал доверять полиции.

– А твои знакомые не могут отследить письмо? – спросил он. – Ты ведешь криминальный подкаст, наверняка у тебя есть связи…

– Я только рассказываю о преступлениях, – осторожно объяснила Лив. – Я их не раскрываю.

Тео посмотрел на нее с удивлением – по крайней мере, ей так показалось.

– То есть, – поспешно добавила она, – обычно не раскрываю. Моя задача в другом, понимаешь? Поэтому у меня нет знакомых хакеров или каких-нибудь других спецов, которые могли бы нам помочь.

Тео что-то недовольно пробурчал, и на этом разговор закончился.

– …Что ты сам думаешь о том, что тогда произошло? В ночь, когда исчезла Джули? – спрашивает Лив и бросает беглый взгляд на видеокамеру – убедиться, что изолента держится, а красный индикатор записи по-прежнему мигает.

Раздается еще один щелчок – Тео обновляет почту, потом тяжело вздыхает.

– Я задавал себе этот вопрос миллионы раз, прокручивал в голове всевозможные сценарии.

Лив краем глаза замечает, как Тео проводит рукой по лицу. Он в полном сознании, понимает она.

– Не думаю, что похититель поднялся к ней в комнату. Твержу себе, что мы бы услышали – наша спальня была соседней. И Джули сопротивлялась бы, правда ведь? Она бы кричала, брыкалась, пыталась вырваться… Разве нет? Она была очень худенькой, но крепкой, занималась спортом. С ее сильными руками и мощными легкими ей было самое место в клубе «Альбатрос»…

Лив кивает.

– Порой она вставала по ночам, – продолжает Тео. – Однажды я застал ее. Вернулся домой после срочной операции и услышал шум из подвала. Спустился – с кочергой в руке – и увидел, как Джули вылезает из окна.

– Думаешь, в ночь своего исчезновения она тоже хотела сбежать?

– Нет. Думаю, в ту ночь она вообще не собиралась никуда уходить. С этим… как его там… было покончено. Но, видимо, из-за ночных свиданий у Джули сбился режим. Я несколько раз заставал ее ночью на кухне – она сидела за столом с кружкой какао или чая. Я садился рядом, мы болтали, а потом Джули отправляла меня в кровать. «Тебе надо выспаться, папа, – говорила она и звучала совсем как ее мать. – Завтра тебе опять чинить чужие сердца».

Лив улыбается, потом спрашивает:

– О чем вы разговаривали в такие ночи?

Тео пожимает плечами. Еще один щелчок.

– О разном. О рыбах… – Он мечтательно улыбается. – Джули хотела изучать морскую биологию, ты ведь знаешь. Или о друзьях. О школе.

– А о Даниэле Вагнере?

Тео резко поворачивает голову и во все глаза смотрит на Лив.

– Это был он, да? Я всегда думал, что это он во всем виноват. Но мне нельзя было так говорить.

– Нельзя было так говорить?

– Да, я… – Тео щурится, будто пытаясь вспомнить что-то важное. – «Хватит, Тео, – говорила мне Вера. – Хватит. А не то тебя и правда посадят».

– Хочешь сказать, был судебный запрет? Или на тебя подали жалобу?

Тео кивает:

– Да! Да!

– Что из двух?

– Думаю, и то и другое, – растерянно отвечает он и со всего размаха ударяется локтем о дверцу. Лив вздрагивает, ноутбук у него на коленях подпрыгивает.

– Черт побери! – кричит Тео. – Моя Вера все тебе рассказала бы! У нее была потрясающая память! И у Джули тоже! Она все виды рыб наизусть знала!

– Хорошо-хорошо, – успокаивающе говорит Лив. – Хочешь еще раз проверить почту?

– Щелкунчик, – кивает Тео и послушно обновляет страницу. – Чайковский. Он же написал этот, как его там… «Цветочный вальс». Новых посылок нет. Как думаешь, Джули все еще сердится?

– С чего бы ей сердиться?

– Вот именно, – соглашается Тео. – С чего бы? Все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, такая у меня работа… И мы неплохо живем, разве нет?

Лив смотрит на Тео и мягко улыбается. Он снова ушел в свой собственный мир, понятный только ему.

– Да, – говорит она и без лишних слов направляет машину к дому Вильмерсов. До цели остается сто метров.

Лив говорит, что Тео должен сидеть в машине и проверять почту. Это важная задача, с которой справится только он. Лив же скоро вернется. Она тянется к черной спортивной сумке, которая лежит на заднем сиденье, и достает из нее блокнот с ручкой. Потом вешает на шею телефон, выходит из машины и направляется к небольшому двухквартирному дому с аккуратно подстриженной живой изгородью.

На нижнем из двух звонков написано: «М & Д Вильмерс» – на него Лив и нажимает. Раздается жужжание – сработал дверной замок. Внутри ее встречает приятная прохлада. Лив поднимается к квартире Вильмерсов. В дверном проеме уже стоит женщина в льняном платье и с короткими темными волосами. Лив дала бы ей не больше пятидесяти.

– Здравствуйте, – говорит Лив. – Вы Майя Вильмерс?

– Я приняла вас за курьера, – отвечает женщина с улыбкой. – Целый день жду посылку. – Она бросает взгляд на часы. – Ну теперь, наверное, уже никто не придет…

– Знаю, сейчас довольно поздно, но не могли бы вы уделить мне немного времени? – Лив расправляет плечи. – Меня зовут Лив Келлер, я журналистка. Я бы хотела поговорить с вашим мужем.

Женщина меняется в лице и настороженно скрещивает руки на груди. От прежней улыбки не остается и следа.

– Лив Келлер? Та самая Лив Келлер из подкаста про преступления?

Лив растерянно кивает:

– Да… это я. И я… В общем, речь о деле пропавшей Джули Новак. Она была ученицей вашего мужа в клубе боевых искусств Груневальда.

– Знаю. И что?

– Ну… у меня к нему несколько вопросов. – Лив переминается с ноги на ногу – эта женщина действует ей на нервы. – Можно их задать? Это очень помогло бы мне в подготовке репортажа, который мы…

Договорить не получается – госпожа Майя Вильмерс пренебрежительно фыркает, однако, как ни странно, приглашает Лив в квартиру и ведет в гостиную. По пути Лив снимает телефон со шнурка и прячет в задний карман джинсов.

Комната обставлена просто, но со вкусом. В ней такая идеальная чистота и порядок, что Лив кажется, будто она попала в шоурум мебельного магазина. Даже флисовый плед на светлом диване сложен так ровно, будто его только что вынули из упаковки.

Госпожа Вильмерс жестом приглашает Лив сесть, потом подходит к серванту с идеально чистыми стеклянными дверцами, достает оттуда фотографию в рамке и протягивает ей. На фотографии – мужчина лет тридцати с коротко стриженными темно-русыми волосами. Загорелый, в обтягивающей белой футболке, под которой четко видны мускулистые руки. Он стоит, уперев руки в бока, и широко улыбается. На фоне – пальмы и солнце. Вся фотография будто дышит отпуском.

Лив сразу узнает этого мужчину – конечно же, узнает. Это Джейсон Вильмерс. Она видела его фотографию вчера ночью в одной из статей, когда гуглила имя. Лив в замешательстве переводит взгляд на госпожу Вильмерс. Та снова скрещивает руки на груди и говорит:

– Можете задавать ему любые вопросы. Он очень терпеливый. Мертвые – они такие, знаете ли.

– Что?.. – Лив потрясенно смотрит то на фотографию, то на непроницаемое лицо госпожи Вильмерс.

– И раз уж вы здесь, – продолжает та, – спросите у него заодно, кто его убил. Хотя постойте! Вы же и так знаете, верно, госпожа Келлер?

ДАНИЭЛЬ

Чем дольше я жду, тем чаще меня посещает мысль: а вдруг в здании есть другой выход и Бишоп-Петерсен уже ускользнул? Несколько раз я почти решаюсь вернуться к машине и уехать домой, но дальше пары шагов дело не доходит.

«Нет, хватит отступать», – говорю себе. Я больше не могу. И не хочу. Я уже сделал все, что мог. Терпел боль, сдерживал ярость. «От Луки, глава шестая, стих двадцать девятый, – звучит голос матери. – Ударившему тебя по щеке подставь и другую». И я подставлял. Одну. Другую. Позволял бить себя – по телу, по душе. Принимал удары, потому что они казались мне платой за любовь к Джули. Но хватит. Всё. С меня довольно.

Без пяти девять, сумерки только начинают несмело опускаться на здание редакции. У моих ног – с полдюжины окурков. Наклоняюсь, собираю их и выбрасываю в урну, которую заметил неподалеку. Это уже второй раз. Но черта с два я оставлю хоть какой-то след. Уж я-то знаю, как это работает.

Стоит мне вернуться на прежнее место, как я вижу его: Макс Бишоп-Петерсен выходит из здания через вращающуюся дверь. Поросячья физиономия, собранные в пучок каштановые волосы и голубые глаза, колючий взгляд которых даже с такого расстояния колет, будто иглой. Худой, долговязый, невысокий, отмечаю про себя. Наконец мне хоть в чем-то повезло. Я выхожу из тени и следую за ним, держась на расстоянии. Он обходит здание и направляется к стоянке за шлагбаумом. Подходит к своей машине – черной «Альфа Ромео Джульетта», – и я на мгновение замираю. У меня такая же. Ирония судьбы. Быстро оглядываюсь в поисках свидетелей или камер. Чисто. Ускоряю шаг и в следующий миг прижимаю Бишоп-Петерсена к машине: одной рукой давлю на плечо, другой – втыкаю дуло своего «оружия» ему под ребра. Это всего лишь зажигалка, но Бишоп-Петерсен охает так громко, что я уверен – он не заметил подвоха. Наклоняюсь к его уху и говорю:

– В машину.

ЛИВ

Однажды Лив наткнулась на дело, которое показалось ей особенно интригующим. Источников было немного – может, три-четыре газетные статьи и пара обсуждений на популярном криминальном форуме. Речь шла о Джастине В., тридцатилетнем учителе физкультуры из Берлина, которого обожали и ученики, и коллеги.

Осенью 2003 года Джастин провел очередной урок, а потом бесследно исчез, будто в спортзале вдруг открылась черная дыра и поглотила его. В каком-то смысле так и было, только вместо дыры фигурировал гимнастический мат – поэтому история сразу зацепила Лив.

Нелепо, немыслимо, безумно, но именно так все и произошло. На следующий день Джастина нашли мертвым внутри одного из синих гимнастических матов – полтора метра в ширину, пять в длину, туго свернутый и стянутый липучкой. Причина смерти – позиционная асфиксия, то есть удушье, вызванное неестественным положением тела. Из-за того что Джастин лежал вниз головой, кровь скапливалась в верхней части тела и в итоге хлынула из глаз, носа и рта.

«Так не умирают. Слишком нелепо, немыслимо, безумно», – была первая мысль Лив. Именно с этой мыслью она и взялась за дело и рассказала о нем в подкасте – с недоверием, с вопросами, с чувством, что в этой истории слишком много нестыковок. Ни заключение о ненасильственной смерти, ни версия полиции о трагическом несчастном случае не показались Лив убедительными. Куда убедительнее звучал комментарий на форуме, написанный, судя по всему, кем-то из близкого окружения Джастина. Другом? Соседом? Кем-то, кто так же, как и она, не верил в официальную версию и утверждал, что Джастин часто ссорился с женой, которая страдала патологической ревностью. Тему подхватил другой пользователь: мол, ходили слухи, будто у Джастина был роман с одной из учениц.

У Лив – и у Фила, с которым они обсуждали эту загадочную смерть в подкасте – довольно быстро сложилась ясная картина. Безумно ревнивая жена узнает об измене, подкарауливает Джастина в спортзале, ссорится с ним, в порыве ярости убивает – и прячет тело в свернутом гимнастическом мате.

Разумеется, и Лив, и Фил понимали: чтобы провернуть такое, ей понадобились бы почти сверхчеловеческие силы. Но ведь есть же истории о родителях, вытащивших своих детей из-под многотонных машин или обрушившихся завалов. Известно, что в определенных обстоятельствах сила перестает быть вопросом логики – и становится исключительно вопросом воли. Лив вспоминает, как сильно они с Филом возмущались тем, что полицейские даже не рассматривали версию убийства и всерьез считали, будто Джастин каким-то образом сам залез в мат и задохнулся. Зачем? Как? Полный абсурд.

Все это всплывает в памяти, и вдруг Лив понимает: фотография, которую госпожа Вильмерс сунула ей в руки, показалась знакомой не из-за статьи о клубе боевых искусств Груневальда. Нет. Она уже видела именно этот снимок – мужчину лет тридцати с коротко стриженными темно-русыми волосами, в белой обтягивающей футболке, на фоне солнца и пальм. Только там его глаза были закрыты черной полосой. А имя – Джастин В. – сопровождала звездочка: имя изменено редакцией.

– Джастин В. – это… – Она запинается.

– Мой муж. Джейсон Вильмерс. А я – та самая женщина, которую вы назвали убийцей в своем подкасте.

– Нет, постойте! – Лив вскакивает с дивана, все еще сжимая рамку с фотографией. – Мы такого не говорили!

– На такой версии вы остановились! На версии о жене, которая убила мужа из ревности. – Подбородок у госпожи Вильмерс подрагивает – видно, как тяжело ей дается спокойный тон. – Вы вообще понимаете, что значит сказать такое в подкасте? Понимаете, что одно предположение, одна неосторожная фраза может повлиять на чужую жизнь? Вы и правда думаете, что если изменить имя, то человека уже не узнать? У нас есть соседи, госпожа Келлер! Знакомые, коллеги! Все они, конечно же, знали, что Джастин был учителем физкультуры. Что однажды после уроков он исчез, а на следующий день его нашли в свернутом мате! И как вы думаете – сколько людей в Берлине подходит под такое описание?

– Вы правы, – тихо признает Лив, опустив голову. Ведь действительно – никто больше не умирал настолько нелепо, иначе дело не показалось бы ей настолько интересным.

– Вот именно! И неважно, что вы использовали вымышленное имя из газетных статей. Это не освобождает вас от ответственности.

Лив продолжает смотреть в пол. Конечно, она знает, как устроено медийное освещение преступлений – и как сильно эти правила различаются от страны к стране. Всегда приходится балансировать между правом личности на неприкосновенность и общественным интересом. В США, например, к материалам уголовных дел есть почти безграничный доступ: имена, фотографии с места преступления, даже личные данные жертв публикуются без стеснения. А вот в Германии или Японии все иначе – строгая защита как жертв, так и подозреваемых. Звездочки вместо фамилий, фразы вроде «имя изменено редакцией», черные полосы на глазах. И минимум деталей – даже тех, без которых порой невозможно составить цельную картину.

Филу и Лив уже не раз приходилось отказываться от интересных дел – просто потому, что информации было слишком мало. В конце концов, нельзя же заполнять пробелы одними лишь догадками и при этом всерьез называть себя журналистами.

– Только вот, в отличие от вас, – продолжает госпожа Вильмерс, – газеты хотя бы придерживались фактов. Вы их читали?

Лив, съежившись, кивает.

– Там было хоть слово о том, что смерть Джейсона могла быть убийством? Или что полиция подозревает жену?

Лив качает головой.

– Нет, просто… – Она поднимает взгляд. – Просто мы не могли не спросить себя: как вообще можно погибнуть вот так – оказавшись внутри свернутого гимнастического мата?

– Вот именно. Вы спросили себя. Не кого-нибудь, кто мог бы ответить, – пресс-службу полиции или, например, меня. Я бы все объяснила. Но ничего, я все равно расскажу. Расскажу, как все было на самом деле.

Госпожа Вильмерс садится на край кофейного столика и смотрит в окно, за которым постепенно сгущаются сумерки. Лив этому даже рада: теперь она видит женщину только в профиль и может больше не встречаться с ней взглядом. Лив тоже садится, и дрожащие колени говорят ей за это спасибо.

– Джейсон почти всегда опаздывал, – говорит госпожа Вильмерс и улыбается. – Почти всегда. Я жутко злилась, но таким уж он был. Даже на занятия приходил впритык – настолько, что не успевал дойти до раздевалки и убрать вещи в шкафчик. А под вещами я имею в виду обувь и шопер – с кошельком, телефоном, ключами от машины. Мы даже поругались однажды: я говорила, что безответственно оставлять вещи где попало, особенно в спортзале, где полно народу. С тех пор Джейсон начал прятать сумку внутри гимнастических матов. Ему казалось, что это очень умно. – Ее улыбка становится шире – и тут же гаснет. – Представьте себе: маты стояли вплотную, всего их было около дюжины. Сначала Джейсон залезал на тележку с маленькими матами, а оттуда – на большие. В один из них он и прятал свои вещи. А после занятий залезал обратно, наклонялся и доставал. – Госпожа Вильмерс поворачивается к Лив. – Полиция считает, что в день смерти он потерял равновесие и провалился внутрь. Они воссоздали ситуацию – потому что, конечно, возникал вопрос: почему он просто не позвал на помощь? Оказалось, он мог кричать сколько угодно – и, скорее всего, кричал. Но маты все заглушили. – Горький смешок. – И знаете, что самое абсурдное? Я тогда действительно за него переживала. Джейсон… – Она ненадолго замолкает. – Джейсон был подавлен – и, как мне кажется, именно это и сыграло решающую роль. Незадолго до случившегося пропала одна из его учениц, и с тех пор он был сам не свой.

– Джули Новак, – вставляет Лив. По крайней мере здесь – и это госпожа Вильмерс должна признать – она действительно хорошо информирована.

– Да, – соглашается та.

На какое-то время воцаряется тишина. Лив лихорадочно пытается придумать, как бы теперь, после всего унижения и стыда, которые ей сейчас пришлось пережить, осторожно вернуться к теме Джули, не вызвав у госпожи Вильмерс новой волны раздражения. Но не успевает она подобрать нужных слов, как госпожа Вильмерс качает головой и, по-прежнему глядя в окно, продолжает:

– Возвращаясь к тому, что вы наговорили в своем подкасте об интрижке моего мужа…

У Лив внутри все сжимается. Похоже, вместо разговора о Джули ее ждет новый шквал обвинений.

– О том, будто я страдала патологической ревностью, – уточняет госпожа Вильмерс, пусть даже в этом нет нужды, поворачивает голову и смотрит прямо на Лив. – Я не ревновала. Я была в ужасе.

У Лив перехватывает дыхание. Неужели госпожа Вильмерс только что подтвердила, что у ее мужа действительно был роман с одной из учениц? Лив вспоминает рассказ о том, что Джули вернулась с тренировки по карате, закричала «Ублюдок!» и с размаху пнула сумку через кухню. Неужели у Джули был роман с Джейсоном Вильмерсом? Неужели он имел отношение к ее исчезновению? Госпожа Вильмерс ведь только что сказала, что после этого он был сам не свой. Может быть, потому что он чувствовал вину?

Лив снова начинает дышать – коротко, прерывисто.

– Вы хотите сказать…

– Что у него был роман? – Госпожа Вильмерс с горечью кивает. – Да. Однажды я вернулась с работы раньше обычного. В прихожей стояла спортивная сумка, которую я никогда раньше не видела. И… из спальни доносились недвусмысленные стоны. Я пошла на звук – и застала их. В нашей кровати. Представляете? В нашей кровати! – Она резко встает и обхватывает себя руками. Через секунду по щекам у нее текут слезы. – Джейсон был не такой. Он… он любил меня. – В голосе звучит мольба, почти просьба поверить.

Лив открывает рот, хочет что-то сказать – но не знает что.

– Он ведь не был каким-то извращенцем. Никогда не интересовался школьницами. Не пялился на них, не смотрел никакое мерзкое порно… По крайней мере, я ничего такого не замечала.

Лив снова открывает рот – и снова не может произнести ни слова.

– А ведь ей было всего четырнадцать, – говорит госпожа Вильмерс в следующую секунду.

– Четыр… надцать? – выдавливает Лив. Значит, все это началось так давно? Джули завела роман с Даниэлем Вагнером, пока еще встречалась с тренером?

Она закашливается – поперхнулась слюной. Госпожа Вильмерс кивает.

– Джейсон был в ужасе, когда увидел меня в дверях спальни. Побелел как стена. А девочка… она разрыдалась. Больше всего мне тогда хотелось вцепиться ей в волосы и вышвырнуть из комнаты. Но она плакала так горько… Думаю, ей было ужасно стыдно. Мне понадобилось время, чтобы понять: она не виновата. Просто глупый, запутавшийся подросток. Я велела ей одеться, взять сумку – и отвезла ее домой.

– Когда это было? Вы помните точную дату? – спрашивает Лив, едва дыша.

Госпожа Вильмерс усмехается – сухо, устало:

– Думаете, я могла бы забыть? Это случилось в среду – за несколько дней до того, как пропала сестра той девочки. Но я никогда не причинила бы зла своему мужу. Да, мы поссорились. Я пригрозила, что расскажу ее родителям. Руководству клуба. Но на самом деле… в этом не было нужды. Джейсон и так перепугался до смерти. Он больше никогда на такое не решился бы. Даже подумать бы не посмел.

– Подождите… – Лив резко выпрямляется, дыхание у нее перехватывает. – Какая сестра? Вы говорите про Джули? Джули Новак?

На лице госпожи Вильмерс появляется странное выражение – смесь раздражения и… удивления?

– А о ком, по-вашему, мы весь вечер толкуем? Вот именно об этом я и говорю. Сплошные недопонимания. Люди разучились слушать. В итоге получается такая ерунда, какую вы потом публикуете в своем подкасте. Он тоже таким был. Тот парень. Все перепутал, все понял по-своему…

– Подождите-ка! – Лив почти теряет нить разговора. – Какой еще парень? И какая сестра? Вы хотите сказать, что пропала вовсе не Джули, а ее сестра?

– Ну тот, о котором вы говорили в своем подкасте. Сначала я подумала: и поделом ему, после всего цирка, который он тут устроил. А потом поняла – он такая же жертва, как и я. Жертва вашего непрофессионализма.

ЛАРА

Мне было жаль Изабель – казалось, я заразила ее своей тревожностью. Обычно розоватые щеки теперь выглядели бледными, почти белыми, она все чаще оглядывалась. И не зря: он снова и снова появлялся в моей палате, и каждый раз мы с Изабель вздрагивали. Он спрашивал, как я себя чувствую, сколько анализов еще осталось и почему, согласно медкарте и словам лечащего врача, некоторые уже давно должны были быть сделаны.

– Да, – отвечала она. – Но пациентка по-прежнему не набирает вес.

Он только качал головой. Я буквально чувствовала, как его раздражение постепенно превращается в злость – чувствовала даже с закрытыми глазами, делая вид, что сплю. Но даже это вызывало у него подозрения. Он начал ставить под сомнение дозировку моих препаратов. К счастью, Изабель и тут не растерялась: спокойно объяснила, что я слишком худая и поэтому остро реагирую на любые медикаменты. Но и он, конечно, был неглуп – если кто и знал толк в дозировках, так это он. Изабель пришлось выслушать его сомнения в ее профессионализме. Говорил он подчеркнуто вежливо, почти язвительно. Я знала этот тон, знала его давно, и все равно он каждый раз пробирал меня до мурашек. Наверное, и Изабель тоже. Она ничего не ответила. Я представила, как она стоит перед ним, молча глядя в пол, лишь бы не встречаться с ним взглядом, – пока он наконец не оставил ее в покое.

Но проблема дозировки действительно существовала. Изабель уже понимала, что не должна больше меня усыплять, но при этом она не была моей персональной медсестрой – приходила только на отдельные смены. А в остальное время за мной следили другие. Люди, которые не знали того, что знала она. Люди, которые просто следовали инструкциям. А это означало, что время от времени мне снова ставили капельницы, от которых я теряла ясность. Засыпала. Теряла драгоценное время.

Каждый раз, когда Изабель заступала на дежурство, ей требовалось немало времени, чтобы привести меня в чувство. Иногда Изабель буквально трясла меня за плечи, чтобы я очнулась. Само по себе это было не страшно, но я оставалась слишком слабой, мне с трудом удавалось формулировать мысли. Я запиналась, задыхалась, с трудом рассказывала то, что ей нужно было знать, – свою историю и… план.

Мой новый план.

Для его исполнения нужно было дождаться, пока Изабель перейдет на ночную смену. Ночью в отделении было не только тише – риск, что он появится, был куда ниже. Я попросила прикатить мне инвалидное кресло – стоять на ногах самостоятельно я по-прежнему не могла. Больше всего мне хотелось, чтобы Изабель просто вывезла меня из здания, посадила в машину и отвезла домой, к семье. Но это было невозможно. Слишком опасно. Если б нас поймали, ему сразу сообщили бы. Конечно, сообщили бы. И Изабель, скорее всего, потеряла бы работу.

Мы решили поставить себе более скромную цель – или, точнее, более близкую: сестринскую в конце коридора. Там было все необходимое, чтобы связаться с внешним миром. С моей семьей.

– Может, все-таки лучше вызвать полицию? – спросила Изабель, помогая мне пересесть из кровати в кресло.

– Только не полицию, – прохрипела я. – Они… заодно. Мои родители… мои родители должны приехать.

– Черт, – пробормотала Изабель, скорее себе, чем мне. Наверняка спрашивала себя, как вообще во все это вляпалась. Я знала это чувство. Знала слишком хорошо. Она мечтала вернуться домой, вернуться к обычной, спокойной жизни, которая закончилась в тот момент, когда она по моей просьбе вбила мое имя в строке поиска.

– Ты станешь знаменитой, – попыталась пошутить я. – Единственная… кто мне поверил.

Дрожащей рукой я коснулась Изабель, которая наклонилась, чтобы поставить мои ноги на подставку инвалидного кресла. Она подняла голову и ободряюще улыбнулась.

– Ты почти выбралась, Джули. Совсем скоро ты будешь дома.

Я улыбнулась в ответ.

– Никто не причинит тебе вреда. Обещаю, – добавила Изабель.

Потом она выкатила меня из палаты в коридор, и я заметила, что все еще улыбаюсь. Я улыбалась всю дорогу до сестринской. Впервые за много лет я чувствовала себя по-настоящему счастливой – ведь не знала, чего на самом деле стоит обещание, только что прозвучавшее из уст Изабель. И что не пройдет и двух минут, как за этой робкой надеждой последует настоящий кошмар.

А потом – кровь. Очень, очень много крови…