ЛИВ

Лив сидит неестественно прямо, будто ей в копчик вкрутили штопор. Боль медленно ползет вдоль позвоночника. Каждая мышца напряжена до предела, пальцы судорожно сжимают чашку с матча-латте. Это чувство ей хорошо знакомо – чувство не просто неуместности, а чудовищной фальши. Лив чувствует себя мошенницей. И, как ни противно это признавать, Фил ничем от нее не отличается.

Лив бросает на Фила умоляющий взгляд – но он, кажется, даже не замечает. Все его внимание приковано к парню из «Абендблатт», к Максу, с которым он когда-то проходил стажировку – правда, в другой газете. «Они хорошо друг друга знают», – думает Лив. Даже слишком хорошо, если судить по взглядам, которыми они обмениваются, хотя сам Макс то и дело неловко опускает глаза.

– А ты как думаешь, Лив? – спрашивает Фил, по-прежнему не отводя взгляда от Макса.

«Я думаю, мы зашли слишком далеко». Уже сейчас, хотя толком даже не начали. Но как начать дело, которое уже сто раз пересказали от начала до конца? Все в нем кажется запутанным – как новогодняя гирлянда, которую в прошлом году сорвали с елки и небрежно засунули в коробку; а теперь вот стоишь перед этой гирляндой и не знаешь, с какого конца за нее браться.

– Тебе нужно поговорить с людьми. Прижать их к стенке, – сказал Фил в тот вечер, когда она встречалась с Тео Новаком на кладбище.

Лив так и подмывало ответить: «Вот сам и займись», – но она не хотела разочаровать Фила. Не хотела, чтобы он считал ее глупой и беспомощной. «Глупенькая крошка Лив…» Нет, только не это.

Лив договорилась о нескольких интервью и засела за ноутбук, изучая дело об исчезновении Джули Новак. Она прочитала, прослушала и просмотрела все существующие материалы – иными словами, сделала то, что должна была сделать давно, если б была… ну, настоящим журналистом. Не то чтобы Лив нашла что-то новое, но теперь она по крайней мере будет понимать, о чем речь, когда завтра днем сядет беседовать с Конрадом Бергманом, бывшим руководителем следственной группы в Груневальде.

Но сначала – встреча с Тео Новаком. Лив подготовилась и к ней: изучила все, что нашла по теме «деменция». Как мыслят больные? Как с ними общаться? Как не спровоцировать? В памяти отложились два правила. Во-первых, нужно запастись терпением. С этим у Лив было в порядке – она всегда считала себя терпеливым человеком. Пожалуй, слишком терпеливым – так и не научилась понимать, когда пора перестать терпеть. Во-вторых, больные нередко забывают, как нужно себя вести. В статьях встречались термины вроде «социальная дезадаптация», «эмоциональное огрубление», «импульсивные действия», «сексуальная расторможенность». В сознании Лив сухие медицинские формулировки оживали и сопровождались язвительным внутренним смешком, который не слышал никто, кроме нее самой.

И снова она ищет взгляд Фила – как якорь, точку опоры, – но напрасно. Фил на нее не смотрит – кажется, он вообще перестал ее видеть. Ее страхи, ее желания больше ничего не значат. Вчера вечером Лив хотела еще раз все обсудить, но Фил был слишком занят – читал отзывы на видеокамеры. Мол, телефона недостаточно, раз с завтрашнего дня Лив начнет записывать материал для репортажа.

– Нам нужно видео, Лив!

Потом Фил решил, что лучше сразу продать репортаж какому-нибудь телеканалу или стриминговой платформе. Лив становится дурно от одной этой мысли. Фил и его сценарии. Фил и его невидимые заголовки, которые он рисует в воздухе размашистыми жестами, подогретыми джином и самодовольством. И – главное – Фил и его грандиозная ошибка…

– Лив? – Наконец-то он на нее смотрит.

– Извини, – отвечает Лив и дотрагивается до уха. – Не расслышала. Здесь довольно шумно.

Это правда: маленькое кафе в Кройцберге забито до отказа, гул стоит оглушительный.

– Вот видишь, Макс, – говорит Фил, словно подтверждая свои слова. – Мы абсолютно глухи к любым попыткам подкупа. Тебе придется подождать, пока мы не опубликуем результаты расследования. Но потом ты будешь первым, кто получит от нас ответы. Обещаю.

К облегчению Лив, парень из «Абендблатт» явно не выглядит убежденным. Но Фил не был бы Филом, если б так просто сдался.

– Теперь у нас есть зацепка, Макс. Спустя двадцать лет – настоящая зацепка.

Макс, похоже, колеблется.

– Ну хоть намекни, Фил, – просит он снова.

Но тот остается непреклонен:

– Договор такой: ты размещаешь анонс нашего репортажа о семье Новак в «Абендблатт», а взамен получаешь от нас эксклюзивное интервью.

Теперь Лив становится по-настоящему дурно. Мало того что Фил уже выложил пост в соцсетях – с обещаниями эксклюзивной инсайдерской информации и «новой зацепки» («Неужели именно нам – Лив и Филу из Two Crime – удастся раскрыть судьбу Джули Новак?» и многозначительно подмигивающий смайлик), так еще вызвонил своего дружка-журналиста… И вот теперь они сидят тут втроем, в кафе в Кройцберге. Фил уже видит перед собой заголовок вроде «Берлинские подкастеры берутся за нераскрытое дело двадцатилетней давности».

– Ладно, скажите хотя бы одно, – не сдается Макс. – Общество раскололось на два непримиримых лагеря: одни считают, что Джули Новак исчезла по собственной воле, другие – что ее похитили. К какому лагерю присоединитесь вы?

– Джули стала жертвой преступления, – отвечает Фил, не раздумывая ни секунды.

Лив не верит своим ушам. Конечно, во время эфира он уже упоминал, что за двадцать лет невозможно нигде не засветиться, но то было совсем другое – просто болтовня, безобидное предположение. Такие предположения они высказывают постоянно – уже сто сорок семь выпусков подряд.

Однако теперь, когда речь идет о репортаже и якобы новых зацепках, о которых Фил уже написал в соцсетях, а завтра утром напишут и в «Абендблатт», – теперь его слова звучат совсем иначе. Теперь они звучат как факт.

Лив хочет что-нибудь добавить, хочет хоть как-то смягчить категоричность сказанного. А вдруг они потерпят неудачу? А вдруг, вопреки обещаниям, не раскопают ничего сенсационного? Тогда их ждет другой заголовок – «Берлинских подкастеров уличили во лжи». При других обстоятельствах Лив уже открыла бы рот, но сейчас кое-что пугает ее сильнее, чем перспектива потерять репутацию.

Без подкаста она проживет. А вот без Фила – нет.

Поэтому она молчит.

* * *

Весной один известный автосалон предложил им в обмен на рекламу серебристый «Фиат 500», на котором они сейчас и едут в магазин электроники – купить видеокамеру. За рулем Лив, Фил сидит рядом и что-то печатает на телефоне.

Лив ловит себя на том, что машинально косится вправо каждый раз, когда на светофоре загорается красный. Кому пишет Фил? Этому своему Максу? Или кому-то еще? Она чувствует себя жалкой. Вот она – великая Лив Келлер, которую слушатели знают как уверенную, остроумную, даже дерзкую женщину, которая в эфире ловко парирует реплики Фила, не уступая ему в остроумии, – воплощение Girl Power, как и положено. В конце концов, почти девяносто процентов их постоянной аудитории – женщины, и они хотят видеть сильную женщину, с которой можно себя ассоциировать, а не жалкое существо, в которое Лив превращается. Которой, по правде говоря, всегда и была.

«Глупенькая крошка Лив».

Фил улыбается. Взгляд его по-прежнему прикован к экрану телефона. Лив откашливается. Да пошло оно все…

– Это было огромной ошибкой! – взрывается она. – Ты понимаешь, что ставишь на карту все?! У нас нет никаких новых зацепок, у нас вообще ничего нет!

Она удивляется тому, насколько спокойно Фил реагирует на ее вспышку – просто кладет телефон на колени и поворачивается к ней.

– Мы же даже не начали.

– Вот именно!

– Что именно? Завтра у тебя первое интервью.

Лив резко жмет на тормоз – от злости, ну или хотя бы от возмущения. Сзади раздается возмущенный гудок.

– Успокойся, – говорит Фил.

Лив только качает головой, поднимает руку к зеркальцу заднего вида, извиняясь перед другим водителем, и снова набирает скорость. Некоторое время в машине тихо. Потом Лив заговаривает снова – уже спокойнее:

– На что ты вообще рассчитываешь? Что во время интервью кто-нибудь вспомнит какую-то деталь, о которой забыл рассказать двадцать лет назад? Или проговорится, потому что замешан в исчезновении Джули?

– Такое вполне может быть.

– Фил… – В голосе Лив звучит мольба.

– На следующем повороте налево.

– Да знаю я.

Снова тишина. Лив надеется, что сейчас Фил скажет что-нибудь такое, что вернет прежнюю близость, которая была между ними. Но нет. Вместо этого:

– Ты придумала, как связаться с бывшим Джули?

– Нет. Честно говоря, я очень сомневаюсь, что он вообще захочет участвовать в репортаже. С какой стати?

– Просто объясни, что это его единственный шанс очистить свое имя и навсегда избавиться от подозрений. Разумеется, если подозрения были необоснованными.

– Будь они обоснованными, полиция уже разобралась бы, Фил.

– Очевидно, что полиция облажалась по всем фронтам. Займись бывшим парнем. Он важен.

– Я постараюсь, но…

– Ты справишься. Давай сейчас купим камеру, а потом…

Фил замолкает, не договорив. Лив отрывает взгляд от дороги и смотрит на него.

– А потом?

– А потом проверим, насколько это легко – похитить девушку, – говорит Фил и улыбается.

ТЕО

тебе там, надеюсь, тепло, и кости больше не ноют, но есть ли рядом кто-то, кто укроет тебя, не дожидаясь, пока ты попросишь, кто-то, кто знает тебя так же хорошо, нет, лучше, чем ты себя, а джули, джули с тобой, она в твоей старой блузке и джинсах с порванными коленками или в том платье с выпускного, в котором выглядела как принцесса, хотя нет, не в платье, платье она отдала софии, и софия тоже была в нем красивая, очень красивая, ты же видела, парни глаз с нее не сводили, я сам видел, и вообще не понимаю, почему ты на меня обиделась, все-таки я директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, такая у меня работа, нет – не просто работа, это ответственность, и если мне поступает экстренный вызов, я должен ехать, должен все бросить и бежать в операционную, и вы это прекрасно знаете, вы же знаете, что смерти плевать, рождество сейчас, пасха, отпуск или выпускной, и если смерть уже рядом, то я должен быть быстрее нее

– Папа?

– Помолчи, София! Не видишь, я разговариваю с твоей матерью!

– Папа!

– Я сказал…

Щелк.

Квартира в Берлин-Шпандау – две комнаты, кухня, раздельные ванная и туалет. Пятьдесят семь квадратных метров, ровно на двести двадцать три меньше, чем раньше. Но и людей теперь на пятерых меньше – на четверых Новаков и одну няню, кошку почти и всю… как ее там… мебель.

– София, – зову я.

Она стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди. Позади стоит Райнхард. Я сижу на кровати в нижнем белье, сверху – расстегнутая рубашка и коричневые носки. Теперь вспомнил. София с Райнхардом пришли, чтобы мы порепетировали за ужином. Но я не хочу репетировать – это же смешно, я взрослый человек, когда-то я был директором клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии. На такую должность дураков не берут. А София обращается со мной как с дураком. Вот я и сказал: «Ничего я репетировать не буду, ты с ума сошла», – и ушел в спальню. Сначала надо было сесть. Кто может сидеть, стоять не должен.

София кивает. Мне не нравится выражение ее лица.

– Я знаю, папа.

– Все-то ты знаешь! И что обычно дают в таких ситуациях? Адумбран? Тогда ты наверняка знаешь, как он влияет на давление. Зачем же дала его своей матери?!

София качает головой. Райнхард разглядывает верхний левый угол дверного косяка.

– Нет, я хотела сказать, что знаю: ты разговариваешь с мамой. Она зашла в спальню и разбудила тебя. Сказала, что нашла на твоем компьютере письмо с требованием выкупа и что Джули пропала. Потом вы обыскали весь дом, чтобы проверить, вдруг Джули где-нибудь прячется. Потом начали ей звонить. Но телефон Джули лежал на тумбочке.

София вытягивает шею, как черепаха, и таращится на меня, пока я не начинаю медленно кивать. Тогда она кивает в ответ и продолжает:

– Ты все вспомнил, да? Потом вы позвонили в полицию. Почему, папа? Почему вы позвонили, если в письме прямо говорилось, что так делать нельзя?

Я закрываю глаза – и передо мной появляется Вера. Она стоит, бледная и дрожащая, в одной тонкой ночнушке, а ее красивые рыжие волосы растрепаны – от сна, а еще потому, что она все время судорожно запускает в них руки, как будто пытается собрать себя по кусочкам. Я хватаю ее руки, чтобы остановить, сжимаю – пусть почувствует, что я рядом. Вокруг холодно, стены будто сдвигаются. Но я здесь. Я с тобой, Вера. Я крепко держу ее руки и кладу себе на грудь. Львиное сердце никогда не перестанет биться, никогда, слышишь? Я рядом. И никуда не уйду.

– Мы испугались, – объясняет голос старика, в то время как его более молодая версия в другом времени сжимает руки своей плачущей жены. – Порой страх сводит с ума, и тогда главное – не дать ему задушить логику. А это, скажу я тебе, происходит легче, чем кажется.

Вера всхлипывает, дрожит всем телом. Обнимаю ее и тоже плачу, но иначе. Так, как плакал на похоронах своей матери, – внутри. И София плачет, она ведь совсем маленькая, она рыдает громче всех. Стоило бы притянуть ее к себе, но сейчас нельзя, пока нельзя – хотя бы несколько секунд мы с Верой должны постоять вот так, только вдвоем.

– Папа?

Открываю глаза. Я снова в спальне. В этой дыре в Шпандау. Сижу на кровати.

София медленно подходит и опускается на колени прямо передо мной. Гладит меня по ноге и говорит:

– Вы ведь не сразу позвонили в полицию, помнишь? Сначала ты вышел во двор и пошел искать Джули. Обошел весь участок, спустился к озеру. А мама тем временем обзванивала ее друзей. Тех, чьи номера у вас были.

– Мы сделали всё, что пришло в голову, – соглашаюсь я. – И только потом вызвали полицию.

София кивает и смотрит на меня пристально:

– А вечер накануне… ты тоже помнишь?

Я возмущен:

– Конечно! Я все помню!

София прищуривается, как ковбой, оценивающий соперника и готовый в любую секунду выхватить револьвер. Я делаю то же самое.

– И я помню, – говорит она, когда понимает, что, несмотря на мои слова, продолжения не последует.

– Мне теперь и это пересказывать? – Сбрасываю ее руку с колена и встаю с кровати. Это уже наглость. Наглость! Мне нужны штаны. Пока я их ищу, за спиной раздается голос Софии:

– Мама тогда приготовила бефстроганов. Она злилась. И на тебя, потому что ты снова задержался на работе, и на Джули, которая задержалась на карате. Я тогда не пошла на тренировку – простудилась. Сидела над миской с отваром ромашки, делала ингаляцию, а мама все ворчала, что у нее мясо переварится. Где-то в начале девятого вы с Джули пришли домой – почти одновременно – и сразу получили нагоняй.

Вот и штаны – нашел. Под кроватью лежали.

– И еще какой нагоняй, – бурчу я, просовывая ногу в левую штанину.

– Да, – говорит София. – Мама тогда напомнила, что после ухода последней домработницы вся домашняя работа легла на ее плечи. И что ты до сих пор не нашел новую, как обещал.

– Она устроила мне ад, – соглашаюсь и просовываю ногу в правую штанину.

– Ну, не то чтобы… Мама ведь не кричала. Но да, она была недовольна. Очень хорошо. Молодец, папа.

Это «молодец» звучит не к месту, и я резко оборачиваюсь. София уже поднялась и стоит так, будто ей совершенно наплевать, что рядом со мной она выглядит как Дюймовочка.

– Мне не нужно ничего репетировать. – Пытаюсь застегнуть молнию.

– Нужно, папа.

– София… – Это Райнхард, который стоит на пороге. И он здесь.

– Нет, – говорю я и делаю шаг к Софии, все еще держась за заевшую молнию. София хочет помочь – фиг ей! Я отмахиваюсь и зову: – Райнхард!

– Рихард, – цедит сквозь зубы моя дочь.

Да какая разница. Ее жених подходит ближе, как бы его там ни звали. Вере он наверняка понравился бы.

– София просто хочет, чтобы завтра на интервью тебе было полегче, Тео, – говорит он, отрываясь от моей ширинки, и улыбается. У него ослепительно белые зубы. Вера сказала бы, что он похож на произведение искусства. Впрочем, Вера и сама была произведением искусства. Лично я считаю, что он слишком красив, чтобы на него можно было положиться. Зато с молниями обращаться умеет, это надо признать.

– Спасибо, Рихард, – говорю я, делая особый акцент на его имени и глядя на Софию.

– Не за что. Кстати, макароны уже готовы. Пойдемте? – Рихард кивает в сторону кухни, глядя сначала на меня, потом на мою дочь. Я на секунду теряюсь: какие еще макароны? Где бефстроганов? Уже собираюсь возмутиться вслух – и вдруг вспоминаю, все вспоминаю. Точно. София с Рихардом пришли ко мне в гости. На ужин – пенне… как его там… Готовил Рихард. Он прекрасно готовит, мой зять.

– Аль аррабьята, – пропеваю я, обращаясь к Софии, и иду к двери. – Твоей матери это блюдо всегда казалось слишком острым – чеснок, красный перец… А вот твоего мужа она бы одобрила.

– Папа?

Я почти дошел до двери, но все-таки оборачиваюсь.

– Я знаю, что ты хочешь как лучше.

София кивает. Я тоже. На мгновение мне становится жаль, что мы опять повздорили. Она ведь хорошая. А когда родилась, была такой крошечной – меньше ботинка… Мы с Верой до смерти боялись ее потерять.

– Ладно, давай еще раз всё повторим, – предлагаю я в знак примирения. – Но только один раз, договорились?

София снова кивает. И даже улыбается, но улыбка какая-то странная. Она всегда так улыбалась? Я задумываюсь, но быстро устаю от этой мысли. Нужно сосредоточиться на более важных вещах. Мне нужно доказать, что я справлюсь с этим интервью. Что даже если я что-то забываю, то многое другое могу вспомнить, если как следует постараюсь. В конце концов, я до сих пор могу решить любой аккорд и помню регистрационные номера всех препаратов. Адумбран – торговое название оксазепама, C₁₅H₁₁ClN₂O₂, из группы бензодиазепинов, анксиолитик и миорелаксант, регистрационный номер: 604–75–1. Слишком сильный для Веры, особенно с ее слабым сердцем. К тому же быстро вызывает привыкание.

Значит, серое вещество у меня за лбом все еще работает. Главное – сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках. И не забывать сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках. Решаю: нужно тайком написать себе дурацкую записку и прилепить к изножью кровати, чтобы завтра утром, едва проснувшись, вспомнить о том, что нужно сохранять определенные воспоминания в определенных ячейках, и чтобы эта мысль намертво засела у меня в голове.

– Я хотел дать твоей матери опипрамол, – говорю Софии. Та смотрит на меня с удивлением. – Хотя бы половинку таблетки. Просто чтобы она немного успокоилась, – поясняю. – Но она отказалась. Сказала, что хочет оставаться в ясном уме. Сказала: «Мы должны вызвать полицию, Тео. По-другому нельзя».

– Ну никто не знал, что комиссар Бергман и его команда наделают столько ошибок, – отвечает София.

– Да, – соглашаюсь. – Полицейские наделали немало ошибок, правда?

– Возможно, именно они стоили Джули жизни.

Тяжело сглатываю. Мне не хочется слышать, что Джули мертва. Может, так и есть. Может, она сейчас с Верой – там, на небесах. Или зарыта где-нибудь под землей. Но вслух говорить об этом нельзя. Нельзя, пока нет полной, абсолютной уверенности.

– А если она все-таки жива?

София мгновенно оказывается рядом и крепко меня обнимает.

– Ты думаешь… – говорю, уткнувшись лбом в ее висок, – думаешь, что она мертва.

София отстраняется и ласково гладит меня по щеке. Глаза у нее блестят. Она говорит:

– Нет. Забудь, что я сказала. Глупость сболтнула. Мы ведь никогда не теряли надежды – и сейчас не потеряем. Хорошо? Давай будем надеяться.

Я киваю.

– Давай будем надеяться, пап, – повторяет София и снова улыбается. На этот раз улыбка… правильная. Ей идет. Только вот цвет волос ужасный. Вере точно не понравился бы.

ЛАРА

Я недооценила то, с чем придется столкнуться. Думала, завоюю его доверие – и смогу уговорить выпустить меня из комнаты. Не на волю, конечно, но хотя бы туда, где будет телефон или компьютер. Однако ничего не получилось. А я ведь вела себя идеально, притворялась паинькой – именно такой, какой дьявол всегда хотел меня видеть. Я улыбалась, бросала на него томные взгляды, словно невзначай касалась себя – проводила рукой по шее, по вырезу, медленно, со вздохом. Благодарила его за все подряд – за помощь, за то, что защищает меня от внешнего мира, или просто за то, что пришел. Спрашивала, как прошел его день, не хочет ли он расчесать мне волосы или обнять – всего на минутку, потому что в этой холодной пустой комнате мне так не хватает тепла… Но он не реагировал. Совсем. Вообще ни на что, черт побери. И вскоре я поняла, что нужно быть осторожнее. Возможно, я слишком резко сменила поведение и в итоге добилась обратного: вместо того чтобы расположить дьявола к себе, только вызвала у него подозрения. Или он просто потерял ко мне интерес – ведь больше я не сопротивлялась…

Мне пришлось пересмотреть весь план. Раз дьявол не собирается выпускать меня из комнаты по-хорошему, значит, придется его заставить. Для этого нужно оружие. Любое. Но, черт побери, под рукой не находилось ничего, что можно было бы использовать. В первую очередь я подумала о зеркале в ванной. Вот бы получилось его разбить и схватить осколок… Но в ванную меня пускали только под присмотром. Даже когда я сидела на унитазе, за мной следили чужие глаза. Скорее всего, мне введут транквилизатор еще до того, как я успею занести руку, чтобы ударить по стеклу.

Столовые приборы, с которыми мне приносили еду, тоже бесполезны. Всё из силикона – как для детей. Стоит немного надавить, и они тут же гнутся. Мясо таким ножом не разрезать, поэтому еду мне приносили уже нарезанной. О том, чтобы попытаться вонзить в дьявола такой жалкий ножик, даже думать не стоило. Не то что не пораню – насмешу до слез. С посудой такая же история: силикон, все продумано до мелочей. С самого начала. Этот дьявол все предусмотрел. Я была в отчаянии. Что толку от ясности в голове, если я все равно ничего не могу сделать? Что дала мне эта ясность – кроме воспоминаний, которые прокручивались в голове все отчетливее? Возвращались даже мельчайшие детали – и каждая впивалась в меня, как иголка. Стихи. Музыка. Любимый цвет – небесно-голубой. Любимый фильм – Юрий приезжает в Юрятин, встречает в библиотеке Лару, и вскоре они становятся любовниками. Запах мамы: луговые цветы и «Шанель № 5». Любимый галстук отца – темно-серый в белый горошек. Вот я вплетаю ромашки в волосы малышке-сестре. Вот прыгаю с мостика в воду в голубом бикини и смеюсь, смеюсь, смеюсь…

Будет ли когда-нибудь все так, как раньше? Узнает ли меня моя семья? Я изменилась – и внутри, и снаружи. Тело стало худым и костлявым, волосы – тусклыми и спутанными. Мне стыдно, стыдно за свою уродливость и свою слабость. Но вместе со стыдом начала подниматься злость. Решимость. Я должна выбраться из этой комнаты. Должна заставить его отпустить меня. И если у меня нет оружия – значит, оружием должна стать я сама. Я засунула руку под матрас, нащупала горсть таблеток, которые собирала в течение последних недель, и сделала глубокий вдох.

ЛИВ

Лив и ночь состоят в отношениях, которые по-своему напоминают ее отношения с Филом. Бывают ночи, похожие на объятия, – теплые, близкие, почти интимные. Бывают ночи, где все начинается с коктейля и бита, выбивающего из тела и головы все границы, – и Лив чувствует себя живой. Свободной. Но бывают и другие ночи – когда объятия превращаются в удушающую хватку, от которой, кажется, трещат ребра. Ночи, в которые память нашептывает: «Глупенькая крошка Лив, тебе меня не обмануть». Сегодняшняя ночь – одна из таких. Ночь, ломающая ребра.

Фил тем временем припарковывает «Фиат» в переулке и выходит из машины. Захлопывает дверцу, открывает багажник и вытаскивает из него черную спортивную сумку – совсем как ту, в которую, согласно письму похитителей, Тео Новак должен был сложить выкуп. Но это просто совпадение. Сумка у них давно, Лив ходит с ней на йогу. Просто совпадение… Или все-таки знак? Предвестие беды? «Ну хватит, – одергивает себя Лив. – Ты снова себя накручиваешь».

– Идешь? – спрашивает Фил, прежде чем захлопнуть багажник.

Лив на секунду закрывает глаза, а потом тоже выходит из машины.

Дорога тянется бесконечно, хотя пройти нужно всего несколько сотен метров. Горит только каждый второй фонарь – город перешел на режим экономии. Район жилой, но участки здесь отличаются редкой для Берлина роскошью – простором. Наконец Фил и Лив останавливаются перед коваными воротами с замысловатыми завитками. Фил тянет за них – осторожно, но Лив все равно вздрагивает. Металлический скрип кажется ей криком.

– Закрыто, – говорит он и замирает, задумавшись.

Воцаряется тишина, и только озеро шепчет где-то вдали: ночной ветерок гоняет по нему волны. Лив надеется, что сейчас Фил образумится. Их затея – полнейшее безумие. И опасное вдобавок.

– У тебя кошелек с собой? – спросил Фил.

– А что?

– Может, получится открыть замок карточкой…

Лив качает головой.

– Хм-м, – тянет Фил и переводит взгляд на каменные стены с обеих сторон от ворот. Высотой около двух метров, густо заросшие плющом. «Не такие уж непреодолимые», – думает Лив с тревогой. Судя по выражению лица Фила, ему приходит в голову та же мысль: он вытягивает руку и, приподнявшись на мыски, нащупывает край стены.

– Я тебя подсажу, – шепотом говорит он, убирая руку. – Только телефон держи наготове.

Несмотря на внутреннее сопротивление, Лив послушно тянется к заднему карману джинсов, достает телефон на шнурке и надевает на шею. Потом встает на сцепленные в замок руки Фила. Тот помогает ей взобраться на стену и велит включить фонарик на телефоне.

– Я не хочу прыгать, – жалостливо говорит Лив, направляя вниз луч света. Внизу – заросли кустарника и слой сухой листвы, скрывающий землю. – Мне совсем не улыбается что-нибудь себе сломать.

– Тс-с, – шикает Фил и шепотом спрашивает: – С обратной стороны тоже плющ?

– Да, – тоже шепотом отвечает Лив. И сразу осознает свою ошибку – потому что, как сообщает Фил, плющ, который растет тут уже десятки лет и успел окрепнуть, отлично подходит в качестве импровизированной лестницы. И он прав.

– Мы нарываемся на крупные неприятности, – Лив предпринимает еще одну попытку вразумить Фила, воззвать к его здравому смыслу, но он уже перебрасывает через стену спортивную сумку, а потом карабкается вслед за ней.

– Ну хватит уже, – бурчит он в ответ. – Мы сто раз всё обсудили.

Да, именно этим они весь вечер и занимались. Сейчас уже немного за полночь. Город поглотила тьма – по всей видимости, вместе с остатками здравого смысла. Они в жилом районе, черт возьми. Да, участки тут просторные, но все равно по обе стороны улицы живут люди. Кто-нибудь может выглянуть в окно, заметить их и вызвать полицию.

– Безумие какое-то…

Фил молча снимает с шеи Лив телефон, вкладывает ей в руку и поворачивает так, чтобы свет фонарика падал на спортивную сумку. Достает оборудование для съемки, собирает, направляет объектив на Лив и говорит:

– Погнали.

Потом нажимает кнопку записи – и Лив нажимает свою собственную кнопку, внутреннюю. Надо работать. Она натягивает на лицо легкую улыбку и прочищает горло, готовясь включить свой профессиональный голос.

– Сегодня четверг, тридцать первое августа две тысячи двадцать третьего года. Ровно через неделю исполнится двадцать лет с загадочного исчезновения шестнадцатилетней Джули Новак, – говорит Лив, драматично разводя руками. – Сколько следователей, журналистов и самопровозглашенных детективов пытались докопаться до истины? Ответ – бесчисленное множество. Но никто не осмелился погрузиться в самые мрачные бездны этого дела, как собираемся сделать мы. Все рано или поздно сдавались из-за разочарования или даже страха – ведь тот, кто идет по следу преступника, должен быть готов и сам оказаться в опасности. Готовы ли мы к этому? Что ж, я – готова. А ты, Фил?

– Еще как!

– Я и не сомневалась. Что же до вас, дорогие наши сообщники, то вы будете с нами на каждом шагу. Причем на этот раз не только в аудиоформате – нет. Мы решили дополнить подкаст видеосъемкой, чтобы ни вы, ни мы не пропустили ни одной, даже самой мелкой детали. Так что готовьтесь – вместе мы раскроем тайну исчезновения Джули Новак.

Улыбка на лице Лив замирает, энтузиазм во взгляде сменяется неуверенностью – она ждет, одобрит ли Фил ее выступление.

– Идеально, – выносит он вердикт, ставит запись на паузу и сразу же пересматривает отснятое. Лив слышит собственный голос и замечает, как ровно, почти безучастно она оттарабанила текст. Этот текст написал Фил, и Лив считает его чересчур пафосным – особенно часть про опасность и страх. Звучит так, словно они не расследуют исчезновение девочки, а вот-вот накроют наркокартель. Но Лив решает промолчать. Любые возражения кажутся смехотворными на фоне всего остального: необдуманного обещания Фила распутать это дело, его плана проникнуть в дом Новаков и – не в последнюю очередь – напряжения, которое и без того витает между ними.

– Идеально, – повторяет Фил и целует Лив в висок. – Картинка, правда, темновата… но пусть это будет фишкой. Как в «Ведьме из Блэр».

Он смеется, Лив – тоже. Она больше не хочет думать. Хочет сосредоточиться на том, что Фил рядом и что новое дело, возможно, снова их сблизит. «Проверим, насколько это легко – похитить девушку…»

Лив делает глубокий вдох и говорит:

– Ну, тогда поехали.

Деревья вырезают на ночном фоне рваные контуры, кое-где из земли выпирают корни – Лив несколько раз спотыкается. За садом давно никто не ухаживает, и даже темнота не в силах это скрыть. Впереди вырастает дом – черная массивная крепость, в окнах которой, будто в мертвых глазах, отражается лунный свет. Фил хочет, чтобы Лив комментировала все происходящее. Пропускает ее вперед и снимает каждый шаг, каждое неловкое движение. Возле парадного входа они поворачивают направо – там должно быть давно разбитое окно в подвал. Они знают об этом из плана дома, который выложили на одном форуме любителей детективных расследований. Лив останавливается прямо перед окном и направляет в него свет фонарика. Стекла и правда нет – лишь несколько осколков торчат по краям пластиковой рамы, словно мелкие острые зубы. Фил кивает, подавая знак – и Лив начинает описывать, что видит…

Лив: Итак, как видите, пролезть сюда будет непросто. Причем дело не столько в ширине окна – я бы сказала, здесь, ну, может, сантиметров восемьдесят, – сколько в высоте. В высоту окно… Не знаю. Как думаешь, Фил?

Фил: Тридцать-сорок сантиметров, я бы сказал. Судя по всему, это окно поставили позже остальных. Если пройти немного дальше и взглянуть на следующее…

Лив: Ага… Да, ладно, теперь я понимаю, о чем ты. Ребята, надеюсь, вам тоже более-менее видно. В отличие от предыдущего окна, на этом стальная решетка. Если похитители и проникли в дом, то через первое окно, которое мы вам показали… Пойдем, Фил, вернемся к нему. Как видите, за двадцать лет окно так и не починили. Что не обязательно значит, что его а) разбили или что б) это произошло именно в ночь исчезновения Джули.

Фил: Но как еще могло разбиться стекло, если его не разбивали?

Лив: Ну не знаю… может, шторм выбил? В любом случае факт остается фактом: полиция не нашла никаких других следов взлома. Если кто-то и проник внутрь, то, скорее всего, именно через это окно.

Фил: Только не дайте Лив с ее «высокопрофессиональным» анализом себя обмануть. Видите, как она дрожит? Она до смерти напугана.

Лив: Ну и что? Мы, на минуточку, совершаем незаконное проникновение.

Фил: Прямо как преступник.

Лив: Или преступники.

Фил: Да-да. Но что куда интереснее – он, как и мы сейчас, сознательно шел на риск быть пойманным. В конце концов, тогда в доме жили люди. Значит, у парня стальные нервы. Он точно знал, что делает. И что – точнее, кого – хочет.

Лив: Или он вообще не через окно проник. Если б в ту ночь кто-то действительно разбил стекло, Новаки наверняка проснулись бы.

Фил: Не факт. Дом-то большой, все спальни на втором этаже, да еще и выходят на озеро…

Лив: Ну ладно, допустим. Но все равно остается вопрос: можно ли пролезть в такое маленькое окно?

Фил: Вот это мы сейчас и проверим.

Лив: Боже мой… Из-за тебя нас точно посадят…

Фил: Ложись на живот, да, вот так… сначала просунь ноги…

Лив: Да знаю я… Стой… Ай, колено!

Фил: Постой, перчатки! Мы ведь не хотим оставить отпечатки.

Лив: Точно, перчатки, совсем забыла… Они у меня в кармане куртки. Всё, поехали. Забери у меня телефон.

Фил: Я же сказал – сначала ноги!

Лив: Да знаю я.

Фил: Не торопись.

Лив: Ай! Черт! Осколки впиваются прямо в бок… Приятного мало.

Фил: Сегодня в меню – Лив на вертеле. Береги голову.

Лив: Проблема в том, что ноги у меня болтаются в воздухе. Я пытаюсь нащупать пол, но… подожди, левой ногой я наткнулась на что-то узкое. Какая-то труба, наверное. Может, получится на нее встать…

Фил: Попробуй.

Лив: Да я уже. Так, подожди… так, стою. Теперь можно…

Фил: Береги голову!

Лив: Да-да. Все, я внутри. Дай телефон.

Фил: Она пролезла, народ! Мы это сделали!

Лив: Вот теперь посмотрим, как ты сюда полезешь. Все-таки ты гораздо выше и крупнее меня.

Фил: Сейчас узнаем. Держи камеру… Лив?

Лив: Черт, Фил, тут внизу вообще ничего не видно.

Фил: Неудивительно, это же подвал. Включи фонарик на телефоне. Осторожно, я лезу…

Лив: Сначала встань на трубу.

Фил: Понял.

Лив: Похоже, это котельная. Что-то капает. И запах… затхлый какой-то.

Фил: Дом ведь давно пустует. Осторожно… ай, голова!

Лив: Знаешь, о чем я подумала? Почему дом вообще пустует? У Тео Новака вроде как были финансовые проблемы. Почему он просто не продал его? Этот особняк наверняка стоит несколько миллионов.

Фил: В таком-то месте – как пить дать. А вот почему дом не продали – это очень хороший вопрос. Задай его Тео завтра во время интервью… Ладно, давай сюда камеру. Народ, как видите, я тоже пролез. Значит, если наш похититель – не двухметровый шкаф весом под сто пятьдесят кило и хоть чуть-чуть в форме, то вполне мог проникнуть в дом этим путем.

Лив: Или похитители.

Фил: Как тебе угодно… Смотри, там дверь.

Лив: Ты серьезно хочешь идти дальше?

Фил: Конечно. Жаль, что наше комьюнити увидит видео только потом… Уверен, если б мы сейчас были в эфире и запустили голосование, все проголосовали бы за.

Лив: У меня реально ощущение, что мы в «Ведьме из Блэр»… Дверь заклинило.

Фил: Дай-ка я. Сильнее… вот. Ладно, ты первая. Держи фонарик. Рассказывай, что видишь.

Лив: Мы в каком-то коридоре. Тут еще две двери – наверное, в другие подвальные комнаты. Будем заглядывать?

Фил: Потом. Сначала поднимемся в жилую часть.

Лив: Не знаю… Ты чувствуешь этот запах?

Фил: Ага, тут сто лет не проветривали. Давай поднимемся по лестнице.

Лив: Уф, эти ступеньки… Как они скрипят, жуть просто.

Фил: Старый дом, боже ты мой. Только не наложи в штаны.

Лив: Ненавижу тебя, честное слово. Ладно, следующая дверь. Ты идешь?

Фил: Я прямо за тобой, не бойся.

Лив: А, это кухня.

Фил: Посвети вокруг, чтобы было видно.

Лив: Кухонный гарнитур еще на месте, но у одного из шкафчиков дверца слетела с петель. Плита накрыта панелью. И смотри – на полу отпечатки. По ним видно, где раньше стояли студия и обеденный стол.

Фил: Подожди, я резкость настрою… Посвети сюда телефоном.

Лив: На столешнице стоит кружка.

Фил: Секунду, наведу камеру…

Лив: Как-то грустно, не находишь?

Фил: Что именно, кружка?

Лив: Ну да. Может, Тео Новак сварил себе напоследок кофе и, сидя где-нибудь в тишине, принялся вспоминать годы, которые провел здесь с семьей. Потом встал и покинул дом – навсегда…

Фил: Слезовыжимательная пауза. Время доставать платочки.

Лив: Ну а что? Такое вполне возможно!

Фил: Да я не спорю, просто звучит слегка мелодраматично. Хотя… кто знает.

Лив: Фил…

Фил: Секундочку, я только…

Лив: Фил!

Фил: Ну что такое?

Лив: Кружка!

Фил: Что с ней?

Лив: Внутри кофе.

Фил: Значит, наш дорогой Тео уехал отсюда в спешке.

Лив: Не в этом дело! После стольких лет кофе давно испарился бы… Да подойди уже, черт возьми!

Фил: Ладно-ладно. Что там у тебя?

Лив: Кружка… Она еще теплая.

ДАНИЭЛЬ

По дороге на работу я специально заехал в супермаркет – при том, что уже опаздывал. И вот теперь стою, как идиот, с четырьмя банками шоколадного пудинга в одной руке и букетом роз – в другой. Чувствую, как дергается левый глаз, а все тело сковывает противное, липкое ощущение. Ненависть. Безысходность. Опять. Снова и снова. Это никогда не закончится. Они все одинаковые. Как я мог хотя бы на секунду подумать, что она другая? Как мог купиться? Довериться ей? Чертова лицемерка!

Анна усмехается, словно только что одержала победу. Она медленно, с подчеркнутой неторопливостью поднимается с края кровати и гладит госпожу Лессинг по плечу. То, что Анна – змея, для меня не новость. Но то, что госпожа Лессинг повелась… разрывает меня на части. А ведь я специально заехал в супермаркет, чтобы сделать старушке приятное. Потом помчался на работу, заступил на смену и направился прямиком в палату 316, ожидая увидеть госпожу Лессинг в постели – бледную, спящую, как и все последние дни. Я уже представлял, как осторожно разбужу ее и покажу, что принес, – пудинг и розы. Представлял, как покормлю и поставлю цветы в вазу на тумбочку, чтобы госпожа Лессинг смотрела на них и знала: она не одна, рядом есть человек, которому она небезразлична. Как же я волновался за нее всю последнюю неделю! Как надеялся, что она пойдет на поправку! Мне хватило бы, если б она снова смогла со мной разговаривать. Как мама тогда, когда лежала в кровати, – слишком больная, чтобы цепляться за гордость, но еще достаточно вменяемая, чтобы сосредоточиться на том, что по-настоящему важно. С ясным разумом и смиренным сердцем. Какое это было чудесное время… Я с радостью пережил бы нечто подобное с госпожой Лессинг.

Но она была в порядке. Сидела в кровати с подушкой под спиной, в накинутом поверх ночной рубашки кардигане, с очками на носу и газетой на коленях. Именно в таком виде я и застал ее, когда открыл дверь. А еще – погруженной в беседу с Анной. Они меня не слышали; я специально вошел тихо, думая, что госпожа Лессинг еще спит. И я, наверное, без задней мысли вошел бы в комнату, если б не услышал свое имя. А следом за ним – слова госпожи Лессинг: «Это он, я уверена. На прошлой неделе он рассказывал мне об этой девочке».

Я застыл. Рука примерзла к дверной ручке, а сама дверь осталась приоткрытой сантиметров на десять.

– Мне он всегда казался каким-то странненьким, – сказала Анна, и госпожа Лессинг с готовностью согласилась:

– Мой муж всегда говорил: «Элли, нельзя заглянуть человеку дальше лба».

Анна задумчиво хмыкнула:

– Ну, про сам случай я уже когда-то слышала. Но в жизни не подумала бы, что Вагнер – тот самый бывший парень, которого подозревали.

– Он не рассказывал, что его подозревали. Только что когда-то был влюблен в девушку по имени Джули, которая потом внезапно исчезла.

Сначала я подумал: «Может, они говорят о подкасте? Вдруг Анна тоже его слышала?» Но быстро отмел эту мысль: нет, на такие выводы Анна вряд ли способна. А госпожа Лессинг подкаст точно не слышала – она знала только то, что я сам рассказал ей о Джули. Однако я ни словом не обмолвился о том, какую роль в этой истории мне отвела общественность. Но тут мой взгляд снова упал на газету у нее на коленях, и меня осенило. Ну конечно. Какой-то паршивый журналист подхватил волну, запущенную Лив Келлер и Филиппом Хендриксом, и вытащил на свет дело Джули накануне двадцатой годовщины ее исчезновения.

– С тех пор он любит только свою собаку, – совершенно невозмутимо добавила госпожа Лессинг, и у меня перед глазами встала моя Куин. Все происходящее вдруг показалось каким-то фарсом, и в следующую секунду я толкнул дверь. Я собирался сказать: «Доброе утро», был полон решимости ничем себя не выдать, но голос подвел – горло сжалось от злости и отчаяния.

И вот я стою здесь – и не могу поверить в происходящее. Впиваюсь глазами в госпожу Лессинг в поисках ответа. Вот что с тобой сделало одиночество, Элли? Неужели ты так жаждешь внимания, которого тебе не дает твоя семья, что готова довольствоваться даже вниманием Анны? Той самой Анны, которой на тебя наплевать, которая всегда относилась к тебе как к обузе, как к неприятной обязанности – вроде корзины с грязным бельем или налоговой декларации. Анны, которая смотрит на часы, стоит тебе только открыть рот, чтобы вдохнуть – не то что слово сказать. А я? Я тебе вдруг больше не нужен? Ты забыла, как самоотверженно я о тебе заботился? Сколько времени тебе посвятил? Сколько терпения проявил?

«Ах, мой дорогой господин Даниэль, – слышу в голове твой голос. – Главное, что вы рядом».

Да, я был рядом. Всегда был рядом, Элли. И вот как ты мне отплатила?

Госпожа Лессинг отводит взгляд, но все же говорит:

– Господин Даниэль! Какая приятная неожиданность!

Тем временем Анна неуклюже поправляет подушку у нее за спиной:

– Так вам будет удобно. – Она берет газету с колен госпожи Лессинг, быстро складывает и будто невзначай засовывает себе под мышку. «Вот и доказательство, – думаю я. – Значит, в газете что-то есть. Что-то о Джули. Что-то обо мне. Иначе Анна так не суетилась бы». Я успеваю заметить, что это «Абендблатт», и на секунду мне хочется ее выхватить, но Анна уже протискивается мимо меня и выходит из палаты.

Да и что изменилось бы? Будет она распускать сплетни с газетой в руках или без – разницы уже нет. В обеденный перерыв все отделение ринется в киоск напротив пансионата Святой Элизабет, чтобы купить свежий выпуск.

– Похоже, вам уже гораздо лучше, – говорю я, подходя к кровати.

– Да, – отвечает госпожа Лессинг с сияющей улыбкой. Она все еще не может смотреть мне в лицо – взгляд ее скользит мимо. Она знает, какую гнусность совершила. По крайней мере, я на это надеюсь. – Благодаря вашему прекрасному уходу, мой дорогой господин Даниэль.

Я лишь киваю и кладу розы на тумбочку, где все еще стоит поднос с завтраком. Анна забыла его забрать – так торопилась унести газету. На тарелке лежит ломтик ржаного хлеба с маргарином. Откушен ровно один раз, что неудивительно. Этот хлеб в доме престарелых никто не любит. Рядом – наполовину пустая чашка чая, внутри которой все еще болтается пакетик. Ромашка – щадит желудок.

Я беру с блюдца чайную ложечку и сажусь на стул у кровати. На прошлой неделе я провел здесь много времени. Следил за тем, как госпожа Лессинг спит, разговаривал с ней или читал вслух «Доктора Живаго» – роман Бориса Пастернака, по которому снят фильм. Я думал о Джули – как мы встречались у нее дома, вытаскивали из сарая старую лодку и весь день проводили на озере: я за веслами, Джули – напротив, на узкой скамье, с этой самой книгой в руках. Кажется, это было в прошлой жизни… Джули читала мне вслух. Наверняка я читаю хуже, чем она, но я старался. Старался ради женщины, которая все это время спала, порой бредила и, возможно, ничего не осознавала. Но я все равно старался. Держал ее за руку, сидя на этом самом стуле. Подскакивал каждый раз, стоило ей закашляться или застонать, смачивал пересохшие губы водой, поправлял одеяло, вытирал лоб, если на нем выступали капли пота. Я делал для госпожи Лессинг все. Даже перерабатывал, несмотря на то, что дома у меня есть свои обязательства. Я должен заботиться о своей Куин. Присматривать за ней, кормить, ухаживать. Следить за тем, чтобы двери были заперты, – не приведи бог она случайно их откроет и поранится. Как моя мать когда-то – она попыталась выйти без моей помощи и упала с лестницы. Я должен быть рядом, когда гремит гроза, держать ее, если у нее приступ…

А я трачу свое время на госпожу Лессинг. Глубоко вдыхаю – и выдыхаю вместе с воздухом удушающую ненависть, которая снова подступает. И у меня получается. Я откидываюсь на спинку стула, охваченный странным покоем, и наслаждаюсь тем, как оно разливается по моему телу.

Отламываю один пудинг и открываю его. Остальные три ставлю на подоконник у меня за спиной.

– Расскажите же, Элли, – говорю я, медленно погружая ложку в стаканчик. – Как прошло ваше утро? Хорошо побеседовали с Анной?

ТЕО

Я справлюсь. Чего уж – любой дурак может ответить на пару вопросов. Я не болен. Или, по крайней мере, не дурак. Вера и переваренный бефстроганов. Джули, я и тот самый нагоняй. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить текст. В голове всплывает только «Лесной царь» Гёте. Мы учили его наизусть в шестом классе. Мне тогда было двенадцать. 1962 год. Карибский кризис, отставка Франца Йозефа Штрауса, на берега Северного моря обрушилось сильнейшее наводнение за последние сто лет. В мае Мэрилин Монро еще пела «Happy Birthday, Mr. President», а в августе ее уже не стало. В отличие от многих соседей, у нас дома был телевизор – Филипс Леонардо с глянцевым корпусом под орех. Работал только один канал, но и его хватало. Более того: возможно, было лучше, чем сейчас. Больше каналов – больше версий. Даже у одной и той же истории.

Нас с Верой тоже однажды показывали по телевизору. Мы сидели рядом на красном диване – я в светло-сером костюме, белой рубашке и темно-сером галстуке в белый горошек, а Вера – в костюме с узором «гусиная лапка». Она плакала. Рассказала ведущему, что утром на подоконник села ворона и уставилась прямо на нее, пока она творила кофе. Спросила: а вдруг ворона была весточкой от Джули? Можно подумать, ведущий знал ответ… Он ведь даже галстук не надел, как положено в серьезных ситуациях. Мне пришлось вернуть разговор в нужное русло. Одну руку я положил Вере на колено – чтобы прекратила нести чушь, – а указательным пальцем другой ткнул в камеру, обращаясь к похитителям моей дочери:

– Кем бы вы ни были, мы вас найдем. Вы не будете знать покоя, пока не вернете моего ребенка!

– То есть, – заговорил ведущий, – вы больше не собираетесь полагаться на полицию и планируете нанять частных детективов?

Мы с Верой переглянулись. Я откашлялся и сказал:

– Поймите, мы не хотим это комментировать.

Потом я показал фото нашей семьи, которое специально принес в студию. Хотел, чтобы люди увидели, как Джули была счастлива, и поняли, что у нее не было причин сбегать из дома, как утверждает полиция. И я никогда не поднял бы на нее руку. Я любил ее больше жизни. Я никогда не причинил бы ей боль.

Нет. Нет. Нет.

Хлопаю себя ладонью по голове. Такое ощущение, будто случайно перелистнул несколько страниц и открыл неправильную главу. А ведь речь вообще не об этом. Лиза Келлер уже включила камеру и попросила меня представиться. Профессор доктор Теодор Новак. На титуле я настаиваю, чтобы всем сразу было понятно, с кем они имеют дело. А именно – точно не с дураком. Возраст – семьдесят четыре года. Потом Лиза Келлер попросила рассказать что-нибудь о нашей семье. Я сказал, что мы были счастливы.

– Но потом что-то произошло, верно?

Я кивнул.

В ночь с 6 на 7 сентября 2003 года нашу дочь Джули похитили из дома. Единственное, что нам оставили, – письмо с требованием выкупа, набранное на компьютере в моем кабинете. Тридцать тысяч евро, за которыми никто так и не явился. Виновата в этом полиция, без сомнений. Полиция наделала кучу ошибок.

Наконец Лиза Келлер спросила меня о вечере накануне исчезновения Джули. Точно! Вот о чем я хотел рассказать до того, как в голову прокрался сначала «Лесной царь», а потом полиция со своими ошибками и гнусной клеветой.

Нет. Нет. Нет.

– Папа!

София. Наклоняется ко мне и сжимает мою руку – ту самую, которой я хлопаю себя по голове. Руки у нее белые и сморщенные. Сама виновата. Я ведь не просил убираться у меня в квартире. Наоборот, когда София заявилась сегодня в пять утра с пластиковым ведром и бутылочками с чистящими средствами, я послал ее к черту и снова лег спать. Но, видимо, даже черт решил с ней не связываться, и когда тремя часами позже я вышел из спальни, в квартире пахло ландышами, а София стояла у обеденного стола и гладила скатерть.

– Ты делаешь себе больно! – Она выглядит испуганной, почти как в ту ночь, когда исчезла Джули. Да, теперь помню.

– Может, сделаем перерыв? – спрашивает Лиза Келлер, вскакивая со стула напротив.

– Выключите камеру, – резко велит София.

А ведь бедняжка Лиза Келлер и без того выглядит бледной и взволнованной. Даже опрокинула кофе, который принесла ей София. Теперь на аккуратно выглаженной скатерти огромное пятно, похожее на очертания СССР. Не путать с Россией. Меня пятно не волнует – есть вещи поважнее. Интервью. Джули. А вот София злится, это видно. Кто знает, сколько она наглаживала эту скатерть… Вера всегда говорила, что я ничего не смыслю в домашних делах. Что, мол, они жутко выматывают, особенно если нет домработницы и все приходится делать самому. Она тоже была бы против, чтобы интервью проходило у меня дома. Как и София. Да и я сам, по правде говоря, против. У меня дыра, а не квартира. Совсем не то, что наш старый дом – почти триста квадратов, огромный сад прямо на берегу озера, собственный причал… В солнечные дни свет отражался от воды, и горизонт превращался в бескрайнюю синеву. Граница между небом и водой будто стиралась, и они сливались воедино. В саду росли ирисы, болотные гладиаторы и сердечник. Вера никогда не покупала цветы – всегда собирала сама и ставила в вазу на кухонный стол. Однажды София смахнула вазу на пол, и Вера горько расплакалась. Цветы были для нее священны.

Но Веры больше нет, а значит, она не будет возмущаться из-за того, что я пустил Лизу Келлер к себе домой. А София… пусть не думает, что всегда права, как в истории с желтыми стикерами – это ей только вредит. С точки зрения воспитания – совершенно неверный подход. Поэтому я ей и заявил: «Такова моя жизнь. Если тебе стыдно за меня – просто не приходи, когда Лиза Келлер будет брать интервью».

– Ладно, ладно, – говорю я сейчас и быстро опускаю руку. Но София все равно не отпускает. Приходится встряхнуть рукой, чтобы она наконец разжала пальцы.

– Отстань! Я помню, все прекрасно помню! – Смотрю на Лизу Келлер и киваю, показывая, что она может сесть обратно. – Я помню, – повторяю. – Не переживайте.

И правда помню, даже если это не тот текст, который мы репетировали вчера с Софией.

– Тем вечером все злились, не только Вера. Джули тоже. Она вошла на кухню, бросила на пол спортивную сумку и пнула ее. Я вернулся домой чуть позже; к тому времени ссора шла полным ходом.

Смотрю на Софию – она тоже вернулась на свое место у окна, рядом с диваном, на котором я сижу во время интервью. Так она не попадает в кадр, но при этом достаточно близко, чтобы убедиться, что Лиза Келлер не попытается подловить меня ради рейтингов.

– Даже ты тогда злилась. Джули ведь пнула твою сумку. У сумки Джули порвался ремень, и ты одолжила ей свою. А сама не пошла на тренировку, потому что заболела, и сумка была тебе не нужна.

София чуть заметно вздрагивает.

– Верно, – говорит она, будто после моих слов у нее в голове что-то щелкнуло.

Я усмехаюсь. Ха! Даже София может что-то забыть – а ведь она еще молода, и серое вещество у нее за лбом еще в полном порядке.

– Ты прав, пап. Джули была на взводе, когда вернулась домой.

– Вы помните почему? – Лиза Келлер снова встает и медленно поворачивает установленную на штативе камеру в сторону Софии. Та сжимает губы в тонкую линию – ей явно не хочется попадать в кадр. Даже странно, что она не останавливает съемку.

– Кажется, у нее были неприятности.

– Из-за бывшего? Даниэля?

– Этого Вегнера, – бурчу я. Одно только имя – и кулаки сами сжимаются в кулаки. «Я ни при чем, господин Новак! Прошу, поверьте мне!» – а я уже схватил его за шиворот. Сжал так крепко, что он захрипел. Бил в лицо – с той мощью, что бывает только у бывших чемпионов по плаванию вольным стилем среди юниоров. Да, это я помню, помню до мелочей. Вера, моя Вера, обычно такая мягкая и миролюбивая, сама подбивала меня разобраться с ним – прямо у его дома, даже если… или как раз потому, что там толпились журналисты. «Каждый любящий отец поступил бы так, Тео, – сказала Вера. – Мы в отчаянии, полиция нас подвела. Мы должны показать, что не сдаемся».

– Нет, – отвечает София. – С Даниэлем все давно было кончено. Речь шла о карате. Что-то там произошло… – Она закусывает губу, размышляет. – Кажется, это было связано с нашим тренером. – Теперь качает головой. – Но ничего серьезного. Какая-то ерунда. Вроде он не хотел допускать ее до следующего экзамена.

– Ублюдок! – выкрикиваю я как по команде. Точно! Это было первое, что я услышал, когда вошел на кухню. Джули кричала: «Ублюдок!», но потом ее крик утонул в общем шуме – София начала возмущаться из-за своей сумки, а Вера – жаловаться, что еда переварилась.

– София права. Джули ругалась на этого… этого… Как его там звали, этого тренера по карате?

София пожимает плечами. Я начинаю терять терпение.

– Может, нам и тебе голову на МРТ просветить, а?

– Папа, это же сто лет назад было… Кажется, его звали Джейсон.

– Джейсон, – повторяет Лиза Келлер. – А фамилия?

София снова пожимает плечами.

– Извините, но я правда не помню. У нас были тренировки раз в неделю в КБИГ, обычно по средам.

– КБИГ? – переспрашивает Лиза.

– Клубе боевых искусств Груневальда, – отвечает София. – Но в ту среду тренировка отменилась – тренер заболел или что-то такое… Да, точно. Он заболел. Поэтому тренировку перенесли на субботу.

– Верно, – говорит Лиза Келлер, скорее себе, чем нам. – Тогда была суббота.

Она смотрит на меня, и мне вдруг слышится голос моей жены, Веры: «Ты можешь хотя бы выходные проводить дома, как нормальный отец?»

Сколько раз мне еще объяснять? Что я… ну этот… директор клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии. Такая у меня работа, на мне лежит ответственность, и, если мне поступает экстренный вызов, я должен ехать, должен все бросить и бежать в операционную. Вы и сами это прекрасно знаете. Вы знаете, что смерти плевать, среда сегодня или суббота, выпускной или день рождения, и если смерть уже рядом, то я должен быть быстрее нее.

– Черт побери, смерть не ждет! – кричу я Вере, прежде чем понимаю, что ее здесь нет.

Лиза Келлер смотрит на меня с недоумением.

– Заведующий клиникой всегда на дежурстве. Даже по выходным, – объясняю я.

– Да, могу себе представить, – кивает она. – А тренер по карате?

София делает шаг от окна.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, просто… – Лиза Келлер качает головой и снова возится с камерой. – А что с вашим старым домом? Почему вы его не продали?

Какая наглость…

– Дом принадлежит нашей семье! Так будет всегда! Даже если наше финансовое положение…

– Он продал, – перебивает меня София. – Моему крестному. А почему вы спрашиваете?

– Что ты сказала?.. – Я не верю своим ушам, но София меня игнорирует.

– Думаю, я должна вам кое-что показать, – говорит Лиза Келлер, побледнев пуще прежнего. Нехватка эритроцитов, шесть букв: анемия. Возникает, если человек не получает достаточно железа с пищей. Или если теряет много крови – при родах, например. Или из-за травм. У взрослых уже при потере полутора литров возможен летальный исход.

– Вы вегетарианка? – спрашиваю я, но Лиза Келлер меня не слышит. Вместе с Софией обсуждает, как лучше добраться до Груневальда, чтобы не застрять в пробке. Ну точно – вегетарианка. Как и София. У таких часто бывает анемия – мясо-то не едят, а именно в нем железо… Печень, например – кладезь железа.

Я встаю с кресла и говорю:

– Вам нужно есть свеклу. И овсянку.

Но она меня не слышит. Продолжает говорить с Софией.

– Свеклу! – грозно говорю я, и наконец обе замолкают.

Вот так-то.

* * *

Я сажусь вперед, потому что высокий – метр девяносто. Вера всегда любила во мне мой рост. Я был ее защитником. Нам обоим нравилось видеть меня таким. Сзади, прямо за моим до предела откинутым сиденьем, сидит София. Рядом с ней – сумка с камерой. За рулем Лиза Келлер, она ведет свою серебристую жестянку по трассе A100. Машина, если честно, вообще не для взрослых – разве что для молодых девушек, только-только получивших права, или для таких хрупких созданий, как София. Я бы, кстати, поехал через В2 – всегда так ездил из клиники домой. Быстрее, да и меньше пробок. Лиза Келлер включает радио, щелкает станции.

– Да! – восклицаю я, когда она натыкается на станцию с классической музыкой, на которой сейчас играет «Вальс цветов» Чайковского. Поворачиваюсь к Софии: – Это была последняя песня на твоем выпускном, помнишь?

София молчит, уставилась в окно. Упрямая, прямо как мать. Ей не по душе поездка в Груневальд, но она все равно едет с нами – хочет быть рядом.

– Раз, два, три, – считаю вслух, чтобы напомнить Софии о том вечере. Вечер был прекрасным, я точно помню. София была в платье Джули. Она выглядела хорошо, но на Джули платье сидело лучше – Джули была выше и чуть тоньше. – Сначала шаг влево, – объясняю на случай, если она забыла движения. – Потом подставляешь правую, потом опять в сторону – ничего сложного.

София все так же молчит. Что, сердится на меня? А я ведь даже репетировал; ведь по традиции последний танец девушки танцуют с отцами, а юноши – с матерями. Я ворчу себе под нос – упрямая, не подступиться. Поворачиваюсь к Лизе Келлер: у нее красивый профиль, и мне нравятся ее длинные рыжие волосы. Снова смотрю на Софию, качаю головой и говорю:

– Твои волосы мне не нравятся. Черный тебе совсем не идет. Ужасный цвет.

София вздыхает, но продолжает смотреть в окно.

– Я знаю, пап.

– Твоей маме он тоже не понравился бы.

– Я знаю.

– Смотри на меня, когда я с тобой говорю, барышня!

Она нехотя поворачивается.

– Но мы все равно тебя любим, поняла? И это никогда не изменится. Что бы ни случилось.

София улыбается – не в полную силу, но хотя бы немного.

– Знаю, – говорит она в третий раз и снова отворачивается к окну.

Я все понимаю. Она такая из-за Груневальда. Там мы были по-настоящему счастливы, там исчезла Джули… Трудно решить, что это за место – хорошее или плохое. Но я бы никогда не… Погодите-ка!

– София!

Она вздрагивает, как и Лиза Келлер, хотя последней это совсем не касается.

– Почему я должен продавать дом? Мы же всегда говорили, что его нужно сохранить. А если Джули вернется? Если она постучит в дверь, а откроет кто-то чужой? Этого нельзя допустить!

Я резко оборачиваюсь к заднему сиденью – шея тут же начинает ныть, позвонки тянет. Да и сердце стучит слишком быстро, будто вот-вот выскочит…

– Нет, мы не будем продавать дом, София! Только через мой труп!

София подается вперед и кладет ладонь мне на плечо.

– Мы должны были это сделать, папа. Мама тогда заболела, помнишь? Нам нужны были деньги на лечение. И Клаус пообещал, что мы всегда сможем вернуться. – Она снова улыбается, но теперь совсем иначе. – Он не пустит в дом чужих. Он хороший человек.

– Клаус… – цежу я сквозь зубы.

– Так вы знаете нового владельца? – вмешивается Лиза Келлер.

– Это мой крестный. Точнее, наш с Джули. Он много лет работал с отцом и был близким другом семьи.

Я с негодованием качаю головой и сбрасываю руку Софии с плеча. Она опять врет! Врет!

– Я никогда не продал бы наш дом этому индюку…

– Нам пришлось! – настаивает София.

– Нам придется, – подтверждает где-то вдалеке Вера.

Я тереблю лоб.

– Нам придется, Тео, – повторяет Вера. – У нас нет другого выхода, черт возьми!

Теперь я вижу ее, мою Веру. Мозг наконец вытащил нужное воспоминание, точное, как фото. Вера сидит на нашей старой кухне. На столе – ваза с цветами, которые мы собрали тем утром. Вере больше нельзя выходить одной – с кровообращением беда. На столе лежат упаковки таблеток. Во мне – тревога и злость. Мне нужно двигаться, но я знаю: Вера не выносит, когда я ношусь по кухне как заведенный. Более того, ее буквально укачивает от одного взгляда на меня, и она отворачивается. А мне не хочется, чтобы она отворачивалась, – нам нужно поговорить. Заставляя себя двигаться медленно, я иду к чайнику – чашка чая пойдет Вере на пользу. По крайней мере, так думает Вера с тех пор, как вычитала в какой-то статье, что высокое содержание растительных веществ в зеленом чае якобы снижает количество лимфоцитов как минимум на двадцать процентов. Конечно, я раз сто объяснял ей про эпигаллокатехин-галлат и антиоксиданты. Да, они борются со свободными радикалами. Но! Что важно – и чего не было в той статье, – они могут ослаблять действие химиотерапии. Поэтому я всегда следил, чтобы она не перебарщивала с зеленым чаем. Однако сейчас понимаю, что ей нужен чай, как мне, наверное, нужен стакан чего-то покрепче. Клаус называл себя другом – и вот чем все обернулось… Вот чем!

– Цена, Вера! – закричал я, перекрывая шум текущей воды. – Это просто возмутительная наглость!

Вера дождалась, пока я не налил воду в чайник, поставил его на базу и включил.

– Во-первых, тебе еще нужно найти покупателя, который даст больше, да еще и заплатит сразу. А во-вторых, Клаус пообещал пока не заезжать.

– Пока, – с сарказмом повторил я и указал в окно, на озеро, виднеющееся за деревьями. – Вот там, Вера! Вот там я хочу однажды умереть!

– Знаю.

– Я ведь говорил тебе, когда мы только въехали: мы останемся здесь до конца наших дней. Это наш дом!

Вера снова расплакалась, потому что мы оба понимали: «конец наших дней» наступит совсем скоро, если она как можно скорее не начнет новый курс терапии в Штатах. Я опустил руку. В чайнике булькала вода. Нам были нужны деньги. Нам был нужен Клаус.

– Нам нужны были деньги, – говорю я Лизе Келлер, когда прошлое отступает и возвращается реальность. Мы едем в Груневальд, в наш старый дом. – Я всегда хорошо зарабатывал, но и жили мы на широкую ногу. У нас было все – дом, две лодки, три машины. Мы нанимали садовника, няню или домработницу. Вера помогала благотворительным организациям. Девочки получали все, что хотели. Дважды в год – отпуск. Чаще не получалось из-за моей работы. Но если уж отдыхали, то на Мальдивах, Багамах, в Шри-Ланке… Честно, не думаю, что осталось хоть одно море, в котором Джули не плавала. Знаете, она ведь была настоящей водяной лилией…

Я вдруг смеюсь – усталым, надтреснутым смехом, потому что воспоминания, которые всплывают, только подчеркивают одно: я проиграл. С другой стороны, я испытываю облегчение от того, как хорошо сейчас работает моя голова. Ни тумана, ни провалов. Все ясно, но при этом полная чепуха. Я действительно продал наш дом. Клаусу Делларду, черт бы его побрал. Это же бред! Я хочу выйти! Хочу выйти из этой машины! Я не хочу ехать к Клаусу, не хочу смотреть, как он живет в моем доме, как забирает все, что было моим! Я дергаю за… как он там называется… этот рычаг двери. София кричит, и другая женщина, та, которая сидит рядом со мной, тоже кричит. Хватает меня за руку и говорит, чтобы я отпустил дверь, и, конечно, я отпускаю дверь, я же не псих. Мы мчимся по A100 со скоростью сто двадцать километров в час, и машину начинает заносить. Заносит! Что, черт возьми, она творит?!

– Вы спятили?! Держите руль прямо! – кричу на Лизу Келлер. – Угробить нас хотите?

– Папа… – слышу за спиной тяжелое дыхание Софии.

Испуганно оборачиваюсь.

– Что ты здесь делаешь?

София молчит, просто смотрит. Не отвечает.

– Все-таки передумала, да? – фыркаю. Сначала София возражала против интервью, а потом тайком пробралась в мою квартиру и даже спряталась в машине Лизы Келлер, чтобы не пропустить ни слова. Типично для нее.

Сажусь обратно на сиденье и опускаю солнцезащитный козырек. София – как раскрытая книга.

– Мы едем в Груневальд, – объясняю ей. – Госпожа Келлер хочет показать мне кое-что важное. А именно…

А именно?.. Поворачиваю голову. Лиза Келлер выглядит неважно. Бледная как смерть.

– Лиза? – спрашиваю осторожно.

– Лив, – шепчет София сзади.

– Ты что, попугай?

– Ты ее Лизой назвал.

– Нет, не называл!

– Всё в порядке, – вмешивается Лив Келлер. – Просто… Мы с Филом были там прошлой ночью. В вашем старом доме. И на кухне стояла кружка с кофе, который был еще теплым. Но это еще не всё.

Она смотрит на меня. Ее зрачки дрожат. То ли от страха, то ли от сочувствия. Не поймешь.

– Ну, говорите уже!

Лив Келлер делает несколько глубоких вдохов, прежде чем сказать:

– Мы думаем, что похититель Джули вернулся.

ЛАРА

34. В сумме – 7. Особое число, которое символизирует связь между духовным и мирским. Три – это небо, четыре – земля. Думаю о маме: она всегда верила в такие вещи. В судьбу, в знаки, в то, что выходит за рамки видимого и осязаемого. В невидимые нити, которые невозможно объяснить логикой, но можно почувствовать сердцем.

34. В сумме – 7. Ворона была не случайной. Это мама. Она пришла, чтобы поддержать меня, придать мне сил. Я пересчитываю снова. Да, верно: ровно 34. В сумме – 7. Жду ужина. Я не собираюсь есть, но мне нужна вода, большой стакан воды. Когда поднос наконец оказывается передо мной, я понимаю – все, время пришло. У меня будет примерно полчаса до того, как дверь откроется снова.

34. В сумме – 7.

Каждый раз, поднося руку ко рту, а потом делая из стакана маленький глоток, я молю о том, чтобы все прошло хорошо. Я знаю, на что иду. Есть только два пути – жить или умереть. Так или иначе, но сегодня вечером я покину эту комнату. Я проглатываю все 34 таблетки, которые собрала за последние недели, и жду, что произойдет.

ЛИВ

Вот они проникают в дом через окно в подвале. Находят на кухне еще теплую кружку с кофе. Замирают, глядя друг на друга, и тут в тишину врывается звук. Глухой удар, словно что-то тяжелое упало на пол этажом выше. Лив машинально хватает Фила за руку, и камера чуть не падает. Изображение скачет, дергается, все превращается в черную кашу, которую время от времени прорывает дрожащий свет фонарика телефона. Шепот, прерывистый, испуганный. Лив хочет уйти, но Фил и слышать об этом не хочет. Они не говорят это вслух, но и не нужно – звук был слишком отчетливым. Они оба знают, просто знают: они в доме не одни. Камера стабилизируется, фокусируется на лице Лив, ее глаза распахнуты от страха. Слышится шепот Фила: «Пойдем наверх». Лив возражает, но все-таки следует за ним, если судить по напряженному дыханию на заднем фоне. Картинка остается темной, камера медленно и осторожно двигается вперед – из кухни, через коридор, к старой широкой лестнице. Шаг за шагом вверх, и короткая заминка, каждый раз, когда одна из старых ступеней скрипит. На полпути камера неожиданно поворачивается – на Лив, которая отстала на несколько ступеней. С этого ракурса она кажется совсем маленькой, хрупкой – как девочка, которая неуклюже хватается за перила так, как будто каждая ступенька дается ей с трудом.

– Иди вперед, – шепчет Фил.

Лив на несколько секунд замирает, но потом подчиняется – конечно, как всегда. Осторожно пролезает мимо объектива и берет инициативу на себя. Наверху лестницы начинается коридор с дверями по обе стороны. Камера поворачивается сначала влево, потом вправо. В темноте видно мало, но взгляд цепляется за неровности на стенах – там когда-то висели фотографии. Если приглядеться, можно заметить бледные прямоугольные следы.

– Что думаешь? – шепотом спрашивает Лив, не зная, в какую сторону идти дальше.

Фил на секунду задумывается, потом отвечает так же тихо:

– Налево. Похоже, звук был оттуда – из комнаты прямо над кухней.

Лив кивает, делает шаг в указанную сторону и останавливается перед дверью. Ждет, пока камера догонит, и только тогда медленно нажимает на ручку.

Пустая комната, сплошная темнота.

– Следующую, – доносится шепот Фила.

Лив без слов переходит к следующей двери. Все повторяется: камера фиксирует крупный план, Лив нажимает на ручку, медленно открывает дверь и осторожно входит внутрь. Тихий вздох, и камера дергается – похоже, даже храбрый Фил, который обычно не теряет самообладания, испугался до чертиков.

Комната почти полностью обставлена. Свет фонарика скользит по балдахину из пестрой ткани, нависшему над кроватью, по грязному матрасу в пятнах, по столу с креслом, по старому побеленному шкафу. Выхватывает постер фильма «Доктор Живаго», плакат с Дэвидом Боуи – и ненадолго замирает на большом зеркале в полный рост.

– Это комната Джули? – спрашивает Лив, но не успевает Фил ответить, как камера замирает, направленная на кровать. Луч света следует за ней и тоже замирает. На полу лежит большой синий мусорный мешок. Рядом – ваза с полевыми цветами уже не первой свежести и толстая белая свеча, а от нее тянется струйка воска, уходящая в щель между досками.

– Что за… – вырывается у Фила. Камера приближается, и видно, как его рука, все еще в черной перчатке, тянется к свече. С нее что-то капает. Жидкий воск.

– Черт, она только что горела!

– Ш-ш-ш! – шикает Лив. – Тише!

Фил наклоняется к пакету, развязывает его и достает несколько свечей и еще несколько букетиков цветов, находящихся в разных стадиях увядания. Некоторые высохли настолько, что осыпаются у него в руках.

– Что все это значит? – спрашивает Лив. Голос ее срывается.

Камера поворачивается, и в кадре появляется лицо Фила.

– Честно? Думаю, это своего рода алтарь. Кто-то здесь был. Похоже, он убирался, когда мы пришли.

– Что? – Камера снова поворачивается на Лив. – Ты серьезно?

Но прежде чем Фил успевает ответить, из глубины дома раздается скрип – тихий, но отчетливый.

– Кто-то на лестнице!

Камера дергается, мельтешение теней, вспышки света от фонарика в темноте. Фил вылетает из комнаты, мчится по коридору к лестнице. Лив за ним. Глухой звук – хлопок входной двери. Фил распахивает ее, выбегает наружу. Дальше, дальше – их окружает дикая непролазная растительность, они спотыкаются, продираются вперед, пока наконец не упираются в железные ворота. Фил дергает, но те не поддаются – заперты.

– Чертов ублюдок, – задыхаясь, выдавливает Фил, потом возвращается к Лив и поворачивает камеру так, чтобы теперь они оба попали в кадр. У него на губах кривая усмешка, у Лив под глазами – потеки туши.

– Я хочу уйти отсюда, – жалобно говорит она. – Пожалуйста, Фил…

Но Фил будто не слышит.

– Ребята, вы сами все видели. Он был здесь. Похититель Джули Новак был здесь. – Он поворачивается к Лив. На лице у него смесь шока и почти восхищения. – Мы только что были в одном доме с похитителем Джули Новак! Она не сбежала, ее похитили – или, возможно, даже… убили…

* * *

Лив возится с камерой, находит кнопку и останавливает запись. Осторожно поднимает глаза – сначала на Тео Новака, потом на его дочь Софию. Смотреть запись при свете дня совсем не страшно, но Лив все равно не по себе. Она предлагала позвонить в полицию, но Фил был против.

– Сама подумай, – сказал он. – Если мы сейчас позвоним в полицию, то все будет зря. Они возьмут дело в свои руки и не дадут нам продолжить расследование. И в конце концов снова все облажаются, как двадцать лет назад. Или еще хуже: найдут что-то, но не признают, что это мы вывели их на след. Нет, Лив, это не вариант.

В конце концов Лив согласилась – тем более что Фил был таким ласковыми и внимательным. Делал все, чтобы успокоить ее после пережитого, позволил спать в своей постели и держал в своих объятиях до самого утра. Это было похоже на счастье, несмотря на обстоятельства.

А еще Фил был против того, чтобы Лив рассказывала Новакам о том, что они обнаружили. Лив понимала: он хочет контролировать все – до последнего шага. Она и не собиралась ничего рассказывать, правда не собиралась. Но все изменилось, когда она вошла в квартиру Тео Новака. Квартира была забита старой мебелью – вероятно, из его прежнего дома. Повсюду – стикеры с напоминаниями о самых простых действиях, что давало представление о его состоянии. Больше всего Лив поразил стикер на двери в ванную: «Писать только здесь». Она не могла рассказать об этом Филу – тот устроил бы ей разнос за то, что она не сняла этот стикер крупным планом. Вообще, Лив старалась снимать только те части квартиры, которые хотя бы отдаленно свидетельствовали о нормальной жизни. Например, чистенькую кухню, блестящую стальную раковину или заботливо накрытый кофейный столик, за который пригласила ее София, пока Тео Новак одевался у себя в спальне. Потом он вышел, и Лив сразу поняла, что он пытался выглядеть представительно. Неправильно застегнутая рубашка топорщилась на животе, галстук висел криво, а брюки с широкими штанинами и от утюженными стрелками напоминали моду девяностых – такие носил ее отчим. Лив осознала всю серьезность ситуации после того, как Тео Новак сел на потрепанный диван, пригладил волосы и выпрямил спину, как школьник, решивший внимательно слушать учителя. Перед ней сидел больной старик, который возлагал на нее все свои надежды. Отец, готовый на все, чтобы раскрыть судьбу своей дочери. Даже если для этого придется обнажить себя, позволив миру стать свидетелем своего краха.

У Лив такого отца не было. Только отчим, чьи слова до сих пор звенят в голове, как насмешка. «Глупенькая крошка Лив…» Конечно, с Тео Новаком было непросто. Порой он бормотал какую-то бессмыслицу, которая, вероятно, имела какой-то смысл для него – например, о свекле, – но не для остальных, тех, кто не может заглянуть ему в голову. Или вот его попытка выпрыгнуть из машины на полном ходу… Или его удивление при виде Софии в машине, хотя она провела с ними все утро…

Теперь они здесь, перед железными воротами старого поместья Новаков. Только что досмотрели запись с прошлой ночи. Одной рукой Лив все еще держит камеру, а другой машинально заправляет за ухо прядь рыжих волос. Тишина затягивается, становится вязкой, липкой. Даже София, которая обычно быстро переходит в наступление, не произносит ни слова. Возможно, Лив все-таки ошиблась. Возможно, Новаки сейчас развернутся и отправятся в ближайшее отделение полиции, чтобы заявить на Лив и Фила за незаконное проникновение. Возможно, Тео Новак снова сорвется, и София обвинит во всем Лив. Так или иначе, возможно, это конец. Конец их репортажу, а значит, и Филу.

– Извините, я… мне очень жаль, – запинаясь, говорит Лив – и будто нарушает заклятие: Новаки приходят в себя. София делает шаг в сторону и прикрывает рот рукой, будто пытаясь справиться с тошнотой.

– Нет, нет, нет! – кричит Тео, притягивая к себе дочь. Сейчас он кажется совершенно вменяемым, чего Лив совершенно не ожидала. Как не ожидала и слез Софии, о которых можно лишь догадываться по тому, как она всхлипывает в объятиях отца.

– Они ошибаются, – шепчет Тео, прижимаясь губами к макушке дочери: – Не бойся, они ошибаются. Слышишь? Не бойся.

Он продолжает повторять это снова и снова, пока не поднимает взгляд на Лив. Качает головой.

– Это ничего не значит. То, что вы нашли, не доказывает, что… – Он замолкает. Даже с расстояния в метр Лив видит, как в его глазах вспыхивает паника.

То же самое она вчера сказала Филу. Его выводы казались слишком поспешными. Что, если они просто помешали подросткам, которые тоже играли в «Ведьму из Блэр»? Или, судя по свечам и цветам, проводили спиритический сеанс? В конце концов дом годами пустовал, и он был бы не первым местом, которое привлекает подростков-искателей приключений, любителей заброшек, каких-нибудь наркоманов или бездомных.

– Может быть, – согласился Фил. – Но ты же сама видела, Лив! Там был чертов алтарь! Кто станет устраивать алтарь, если не убийца?

Лив подумала, что Фил слишком увлекся своей теорией – неудивительно, он ведь до одержимости хотел, чтобы их репортаж стал сенсацией, – но именно эти его слова сейчас вылетают у нее изо рта:

– Вы ведь сами видели. Там был чертов алтарь! Кто станет устраивать алтарь, если…

– Не смейте произносить это вслух! – шипит Новак, глядя на нее поверх головы Софии.

Лив тотчас замолкает. Он прав. Сколько раз она поправляла Фила, настаивая на множественном числе? А теперь сама чуть не ляпнула: убийца.

– Извините, – тихо говорит она. – Я просто… Я пытаюсь понять, кто мог поставить в комнате Джули цветы и свечи. Или… может быть, это были вы? Если да… о боже, я, конечно, не хотела…

Тео Новак широко раскрывает глаза.

– Почему мы должны были это делать? Джули не… – Он замолкает, отстраняется от Софии и смотрит на нее. – У нас есть надежда, верно?

София кивает.

– Покажите нам! – Голос Новака становится решительным. Он отпускает Софию, которая все еще всхлипывает, и подходит к Лив. Та невольно делает шаг назад. – Я хочу сам все увидеть.

– Хорошо, – выдыхает Лив. – Конечно. Просто… я не знала, что вы продали дом. Думала, у вас есть ключ… – Она бросает взгляд на железные ворота. – Мы можем войти, но несколько нестандартным способом. Или вы можете позвонить новому владельцу.

Новак следует за ее взглядом и несколько секунд смотрит на ворота. Затем берется за прутья и делает какую-то странную комбинацию движений: потянуть, толкнуть, снова потянуть – и наконец сильный толчок плечом. Ворота со скрипом поддаются. Тео толкает их еще раз, пока не появляется узкий проход, и тут же устремляется вперед.

– Ну, давайте уже! – кричит он, не оборачиваясь.

Следующий квест – попасть в дом. Для Тео Новака подвальное окно слишком узкое, пролезть не получится, однако он не хочет отпускать Софию одну – и чтобы София звонила своему крестному Клаусу, тоже не хочет. Спор кажется Лив бесконечным, но потом София вспоминает, что под одной из расшатанных ступенек у входа лежит запасной ключ. Мама спрятала – на всякий случай.

– Нет, София, – говорит Новак, – твоя мама никогда бы… – Но замолкает, заметив, что Лив снова включила камеру. Они идут к парадному входу. София останавливается, достает из кармана носовой платок, вытирает нос, потом наклоняется к одной из каменных ступеней и достает из-под нее ключ. Новак что-то бормочет себе под нос.

Их путь лежит наверх, в комнату Джули. Туда, где…

Ничего нет.

Ни свечей. Ни цветов. Ни мусорного мешка. Два взгляда – Софии и Тео – устремляются на Лив. Она медленно опускает камеру.

– Этого… этого не может быть, – выдавливает она.

ДАНИЭЛЬ

– Госпожа Лессинг умрет, – говорю я своей Куин, которая свернулась клубочком и смотрит на меня мутными полуприкрытыми глазами. Новая клетка ей не по душе, несмотря на то что она больше метра в длину – достаточно просторная, чтобы проводить внутри по несколько часов. Это временная мера – пока я на работе. Приступы у нее участились. Я отпираю замок, распахиваю решетчатую дверцу.

– Ну давай, можешь выходить.

Куин вяло поднимает голову, но потом снова кладет ее на лапы и больше не шевелится. А ведь обычно она с удовольствием забирается ко мне в постель и ложится рядом. Обычно… Я вздыхаю. Упрямая, ничего не скажешь. Но ничего, привыкнет. Обязательно привыкнет. Поймет, что я стараюсь для ее же блага. Я меняю позу, усаживаясь по-турецки прямо перед клеткой.

– Знаешь, часто бывает, что незадолго до смерти человек словно оживает, – объясняю ей. – Кажется, что он идет на поправку. Такая маленькая уловка природы – вселить надежду в близких… А может, и не уловка вовсе. Может, в этом и есть смысл – дать человеку немного времени. Чтобы тот успел все уладить. Сказать, что нужно. Попрощаться. Для этого ведь нужна сила. И ясная голова.

Я вспоминаю свою мать – как однажды она вдруг села в постели. У нее появился аппетит, она позволяла мне расчесывать ей волосы и пересматривала старые альбомы с фотографиями. Мы тогда много разговаривали – даже о том, о чем раньше не говорили вовсе. Например, об отце, которого я никогда не знал. И я тоже тогда купился на эту уловку природы. Подумал, что мама идет на поправку и скоро снова станет прежней. Может, даже даст интервью – как единственный человек, который знал меня по-настоящему, – и расскажет всем, какой я на самом деле. Может, позвонит Тео Новаку и поставит его на место. Синяк под глазом, который он мне поставил, давно уже прошел, но иногда, глядя в зеркало, я снова его видел. Я понимал, что синяка нет, но воспоминание – и стыд – никуда не исчезли. Этот синяк показывали по телевизору, он был на первых полосах газет. И неважно, что я подал на Новака в суд за нападение и выиграл дело. Всем было плевать. Для окружающих этот синяк стал доказательством моей вины. Потому что с невиновными такого не случается. Потому что любящий отец, конечно же, знает лучше, чем полиция, – он ведь чувствует правду сердцем, даже если факты говорят об обратном. У меня было алиби на ту ночь, когда пропала Джули, – по крайней мере, сначала.

Моя мама была строгой, это факт. Иногда даже холодной. Ласковой она стала только потом, когда уже не могла встать с постели. Когда осталась совсем одна. Когда поняла, что у нее остался только я. И только тогда – только тогда – она увидела, насколько я был ей дорог.

С госпожой Лессинг дело обстоит иначе. Я-то думал, она все поняла. Думал, раз ей осталось так мало времени, она захочет провести его по-человечески – тепло, спокойно, со мной. Но вместо этого она тратит свои последние дни, участвуя в грязной кампании Анны… Какое разочарование! Конечно, я старался держать лицо, делал вид, что мне плевать на взгляды коллег и шепотки за спиной.

Анне, похоже, не потребовалось много времени, чтобы растрезвонить новости. Я знал, что так будет, только подслушал ее разговор с госпожой Лессинг сегодня утром. И все же… до последнего я цеплялся за эту глупую, наивную мысль, что никто на это не купится. Презумпция невиновности, да? Все сомнения – в пользу обвиняемого. Разве не так должно быть? Я сжимаю руку в кулак и бью себя по лбу. Снова. И снова. Останавливаюсь только тогда, когда Куин тихонечко стонет. Поднимаю голову – она тоже подняла свою. В ее взгляде страх. Я торопливо вытираю лицо. Даже не заметил, когда начал плакать.

– Не волнуйся, – говорю я, пытаясь выдавить улыбку. – Мы справимся. Как справлялись со всем до этого, правда? – Я закрываю дверцу клетки и поднимаюсь на ноги. – Пойду займусь ужином. Ты, наверное, проголодалась…

Куин снова сворачивается клубочком, и у меня сжимается сердце. Если я ее потеряю, у меня не останется никого. Я буду совсем один. Мотнув головой, прогоняю эту мысль. Она здесь, со мной. Приступы скоро прекратятся. Я хорошо о ней забочусь. Все обязательно наладится.

Оставляю Куин в спальне, закрываю дверь и спускаюсь по лестнице на первый этаж, на кухню. Дом у нас небольшой. Моего деда, который когда-то его построил, нельзя было назвать зажиточным человеком. Он и не рассчитывал, что его дочь – моя мама – останется здесь жить, да еще и с ребенком. Когда нас было четверо – дед, бабушка, мама и я, – дом казался тесным, почти удушающе тесным. Теперь же я рад, что он такой маленький. Я хорошо знаком с одиночеством – оно само расширяет пространство. Порой настолько, что начинает казаться, будто ты один во вселенной. Будто ничего больше не существует – ничего, кроме пустоты одиночества.

Прежде чем начать чистить картошку, включаю на телефоне музыку. Heroes Дэвида Боуи – эта песня все еще делает меня счастливым уже с первых аккордов. Шесть минут одиннадцать секунд, в течение которых время будто идет вспять и все еще впереди. Мы молоды, влюблены и не знаем, что ждет впереди. Наполняю кастрюлю водой, достаю из ящика нож для чистки овощей, но потом решаю сначала вынести мусор. Крышка ведра уже не закрывается. Если сейчас закину туда картофельные очистки – все вывалится, будет бардак. Прежде чем вытянуть пакет, бросаю взгляд на газету, лежащую на кухонном столе, – «Абендблатт». Рука уже тянется – смять, порвать, выбросить. Но я не делаю этого. Я знаю статью почти наизусть – она занимает целую полосу! – но все равно… возможно, мне еще захочется перечитать ее. Снова. И снова. И снова. Зачем – не знаю. Может, это вообще свойственно людям: вместо того чтобы дать ране затянуться, снова и снова сдирать с нее свежую корку… Впрочем, это ведь не я ее расковырял. Да, я еще не исцелился, но я научился жить с этой раной.

Однако дело не только в статье как таковой. Все упирается в одно-единственное имя. Оно сразу бросилось мне в глаза, как только я сел в машину и развернул газету, – ту самую, что прихватил на заправке по пути домой. Я зажмурился, будто всерьез надеялся, что ошибся. Что, может, у меня поехала крыша. Или я становлюсь параноиком. Но имя не исчезло. Оно стояло там – черным по белому. Я попытался убедить себя, что справлюсь с этой ослепляющей, обжигающей яростью, которая начинала подниматься внутри. Что если просто подышу – медленно, глубоко, – то смогу ее заглушить. Не смог. С треском провалился. И теперь мне стыдно. Я не хочу – не могу – об этом думать. Сейчас я хочу слушать Боуи. Хочу заняться чем-то полезным – вынести мусор, приготовить ужин для себя и для моей бедной милой Куин. Как обычный человек, живущий самой обычной жизнью.

Одной рукой я держу мусорный пакет, другой поворачиваю ключ в замке. Я всегда запираю дверь, даже когда нахожусь дома. На всякий случай. Выхожу в темноту и плотно прикрываю за собой дверь. Мусорный бак стоит на огороженной площадке за домом. Из приоткрытого окна доносится голос Дэвида Боуи, и я вполголоса подпеваю. В голове – Джули, танцующая под эту песню: длинные рыжие волосы развеваются, красивое тело движется так, будто было создано только для того, чтобы танцевать под эту песню. Я поднимаю крышку бака – пакет с глухим звуком падает внутрь. А в следующий миг – с таким же глухим звуком – падаю я.

Колени врезаются в бетон. Запястья взвывают от боли – я машинально попытался смягчить падение. Перед глазами вспыхивают цветные искры. Удар пришелся по затылку – быстрый, неожиданный. Слышу собственный стон. С трудом перекатываюсь с живота на бок. Шаги удаляются. Боуи продолжает петь. Я закрываю глаза.

ЛИВ

Лив рассчитывает застать Фила дома – на часах уже начало одиннадцатого, – но еще с улицы замечает, что в квартире не горит свет. Тем не менее, войдя, она зовет Фила по имени – вдруг он уже лег. Только когда в ответ не раздается ни звука, Лив вспоминает, что Фил собирался провести день в студии на Кнезебекштрассе и дописать сценарий выпуска о Владе Танески. Материала оказалось так много, что, по словам Фила, должно хватить минимум на два выпуска. Первый они собирались записать уже завтра.

Лив проходит в просторную кухню-гостиную, включает свет над обеденным столом и под вытяжкой, достает из шкафа стакан, а из холодильника – открытую бутылку апельсинового сока. Можно было бы сварить макароны – Лив весь день ничего не ела, – но она быстро отказывается от этой идеи. Она терпеть не может есть в одиночестве, да и голодной себя не чувствует. Ставит стакан и бутылку с соком на стол, достает из черной спортивной сумки камеру и блокнот. Устало опускается на один из двух кухонных стульев, вытягивает ноги и какое-то время просто сидит, уставившись в одну точку. Такое ощущение, что за последние тринадцать часов она пробежала марафон – не столько физический, сколько ментальный. И если ноги теперь наконец-то могут отдохнуть, то мысли продолжают нестись без остановки.

Лив нужно собраться и переварить все, что произошло за день, – чтобы потом рассказать Филу и обсудить, что делать дальше.

Сначала – встреча с Новаками, разговор о вечере накануне исчезновения Джули. Всплыло имя Джейсона, тренера по карате, – похоже, между ними что-то произошло. И странная деталь: тренировка должна была быть в среду, но ее перенесли на субботу. Лив берет блокнот, вынимает из боковой петельки ручку и записывает: «Джейсон, тренер по карате». Потом загуглит – вдруг получится найти его даже без фамилии, просто по словам «карате» и «клуб боевых искусств Груневальда». С ним нужно поговорить, тут и думать нечего.

Отложив ручку, Лив снова погружается в события прошедшего дня. Поездка в Груневальд, в старый дом Новаков, где она показала Тео и Софии видео, которое они с Филом сняли прошлой ночью. И главное – обнаруженные в комнате Джули свечи, цветы и мусорный мешок исчезли. В первый миг Лив почувствовала себя полной дурой. Или, хуже того, – лгуньей. Но у нее оставалась видеозапись, неоспоримое доказательство того, что все это действительно было – и свечи, и цветы, и мешок. Значит, кто-то вернулся в дом и все убрал – уже после того, как они с Филом уехали. Но зачем случайному сквоттеру это делать? Или подросткам, забравшимся в дом ради острых ощущений? Ни один из перечисленных вариантов не выдерживал критики, и Новаки тоже должны были это понять. Можно спорить о том, уместно ли называть убийцей человека, который соорудил в комнате Джули нечто вроде алтаря, но одно очевидно: случайный человек так не поступил бы. Это Лив и сказала, придя в себя после шока.

Они стояли в комнате Джули. Тео, помедлив, сел на кровать. София отошла к окну, и Лив заметила, что у нее подрагивают плечи – она снова плакала.

Прошло довольно много времени, прежде чем кто-нибудь снова заговорил. К счастью, Лив успела включить запись. Она засняла все: как постепенно до Новаков начало доходить, что здесь произошло что-то… необъяснимое. Как Тео Новак вдруг выпрямился, поднял голову и тихо спросил:

– Это же зацепка, правда?

Вопрос – нерешительный, но полный надежды, – вместе с его изрезанным морщинами лицом и слезами, которые стояли в глазах, но так и не осмелились пролиться, – стали кадром, от которого, Лив уже знала, Фил будет в восторге.

Совсем иначе отреагировала София – резко обернулась и закричала:

– Довольно!

Неясно, злилась она потому, что Лив продолжала снимать, или же потому, что вселила в Тео Новака надежду. Сам Новак, похоже, знал ответ. Он поднялся, подошел к окну и снова обнял Софию. Еще один кадр, который точно понравится Филу.

– Тебе надо успокоиться, – прошептал он, прижимаясь губами к ее макушке. – Мы же пообещали друг другу, что не откажемся от надежды.

– Папа… – всхлипнула София. На большее у нее не оставалось сил.

Лив понимала: София хочет уберечь отца от очередного разочарования. В его возрасте и состоянии очередной удар может стать последним, а разочарование – не то чувство, с которыми хочется уходить из этого мира.

Но Тео Новак выглядел удивительно собранным. Спокойным. Решительным.

– Мы доведем дело до конца, София. Слышишь? Мы узнаем, что случилось с Джули. – Он посмотрел на Лив, прямо в камеру. – Это и правда может быть зацепка.

Предложение позвонить в полицию прозвучало лишь вскользь – просто чтобы соблюсти формальность. В свое время Новак публично обвинял полицию – особенно главного следователя Конрада Бергмана – в бездействии, и с тех пор его мнение не изменилось. Он назвал Бергмана «трутнем в трактире» – Лив записала дословно. Возможно, он хотел сказать «в мундире» – но суть оставалась прежней: Новак был категорически против того, чтобы сообщать полиции о произошедшем. Вопреки ожиданиям, София согласилась – возможно, была просто не в состоянии спорить.

Лив почувствовала облегчение. Во-первых, мнение Новаков совпадало с мнением Фила: полиция действительно облажалась. А во-вторых, еще той ночью, когда они с Филом нашли алтарь в комнате Джули, он сказал, что вмешательство властей может сорвать всю работу над репортажем.

– Что теперь? – спросил Новак, когда Лив взглянула на часы и поняла, что ей пора на следующую встречу.

– Сейчас я отвезу вас домой, – ответила она. – И свяжусь с вами позже.

…Лив включает камеру, откидывает дисплей. Следующая запись – ее встреча с тем самым «трутнем в трактире», Конрадом Бергманом. Она хочет еще раз просмотреть отснятый материал, чтобы убедиться, что ничего не упустила.

По дороге к дому Бергмана она снова и снова ловила себя на мысли о Новаках. Встреча с ними задела ее за живое. Отец и дочь потеряли почти всё и не знали, куда деть бурю чувств, накрывшую их спустя столько лет. Прошло всего полдня, а нежелание браться за расследование сменилось ощущением долга. Да, перед Филом. Но в первую очередь – перед Новаками. Перед Тео с его трогательной, почти детской надеждой. Перед Софией – не то чтобы Лив испытывала к ней симпатию, но понять ее упрямство было нетрудно. Лив не имела права облажаться. Она не хотела становиться причиной последнего и самого горького разочарования в жизни Тео Новака. Даже если ей не удастся раскрыть дело – она обязана хотя бы попытаться.

Лив перематывает интервью с Бергманом, нажимает на воспроизведение и берет ручку – делать пометки. На экране появляется Бергман. Он сидит в кресле перед внушительным книжным шкафом, занимающим всю стену гостиной. По иронии судьбы, он напоминает Тео Новака тем, как старался приодеться «по случаю». Рубашка, натянутая на животе, пиджак с широкими плечами и двумя рядами пуговиц – похоже, он не обновлял гардероб с девяностых. Тонкие седые волосы аккуратно зачесаны назад, на коленях – папка с материалами дела. Сейчас, пересматривая запись, Лив замечает, насколько тонкой выглядит эта папка. Подозрительно тонкой, учитывая, что дело Джули Новак остается открытым вот уже двадцать лет. Похоже, Фил был прав: в какой-то момент полиция просто поставила на нем крест.

Жена Бергмана подала им кофе в «парадной» посуде – с цветочками, золотой каемкой и изогнутыми ручками. Бергман и не думал ставить чашку на столик – с самого начала интервью держал ее в руках, будто желая чем-то занять руки. Сейчас ему семьдесят, он давно на пенсии, но с 2003 по 2015 год возглавлял оперативную группу Груневальда, которая и занималась расследованием исчезновения Джули. Именно Бергман приехал на вызов после того, как мать позвонила в полицию и сообщила о возможном похищении. Правда, как утверждает сам Бергман, она не упомянула, что похитители в письме с требованием выкупа строго-настрого запретили обращаться в полицию.

– В противном случае мы, конечно, действовали бы куда осторожнее. Ну, приехали бы без кавалерии, скажем так… И в штатском, – поясняет он на видео.

– Но разве похитители не в каждом письме с требованием выкупа пишут: «Никакой полиции»? – звучит голос Лив за кадром.

Бергман усмехается.

– Так может показаться по детективным сериалам, но в реальности это совсем не обязательно. При других обстоятельствах я не стал бы упрекать мать в том, что она не сообщила диспетчеру все важные детали. Понятное дело, в такой ситуации она будет на взводе. Да и диспетчер, по-хорошему, должен был задать больше уточняющих вопросов. Но вот эта, казалось бы, мелочь… она просто стала одной из многих странностей, которые с самого начала вызывали подозрение. И в итоге у меня сложилось четкое ощущение: что-то здесь не так.

Началось все с того, что, когда Бергман прибыл на место, половина соседей уже толпилась в доме.

– На потенциальном месте преступления! – возмущается он. – Вы только представьте: после звонка в полицию родители позвали к себе соседей! Там был настоящий проходной двор. Думаю, не нужно объяснять, что это означало для криминалистов. Все возможные улики, все следы преступника – если он вообще существовал – были либо испорчены, либо уничтожены полностью. Мать в полном ступоре сидела на диване в окружении своих подруг, а отец вместе с каким-то приятелем бегал по двору, выкрикивая имя дочери. А потом этот самый Тео Новак выходит к прессе, надувает щеки и заявляет, будто полиция примчалась с мигалками и сиренами, распугала похитителей и тем самым сорвала передачу выкупа.

Бергман заводится все сильнее. Вспоминает и подозрительно маленькую сумму, которую требовали за выкуп. И отсутствие следов взлома. И потом – ту историю с Софией.

– Подождите, – перебивает Лив. – Не так быстро. Давайте по порядку. Вы сказали, что не было никаких следов взлома. А как же окно в подвале? Разве нельзя предположить, что преступник проник через него?

Бергман смеется:

– Окно в подвале?

На мгновение повисает тишина. Этого не видно, но сидящая за камерой Лив отчаянно кивает.

– Знаете, в каком виде мы нашли это окно? Да, стекла в раме не было, но в котельной не нашлось ни осколков, ни даже стеклянной крошки. Версия о том, что преступник разбил окно снаружи, а потом аккуратно собрал все до последнего стеклышка, выглядела, мягко говоря, сомнительно. Куда интереснее показалось другое: на подоконнике не было ни пыли, ни грязи, зато по краям оконного проема остались клочки паутины. Именно клочки, как будто ее кто-то сорвал… А теперь угадайте, где мы нашли подходящие к ним волокна…

– …Есть кто дома? – Голос и щелчок закрывающейся двери вырывают Лив из сосредоточенности. Она торопливо ставит видео на паузу, обрывая Бергмана на полуслове. Фил вернулся – как раз вовремя. Лив вскакивает со стула и бежит ему навстречу.

– Ты не поверишь, Фил! У меня на руках практически готовая сенсация!

Но, произнеся это, она тут же вздрагивает. Собственный восторг звучит неуместно. А через секунду она вздрагивает снова – когда видит Фила, который стоит в прихожей. Лицо застывшее, напряженное. Губы сжаты. Взгляд тяжелый, колючий. Полный недоверия. И… разочарования.

– Все… все хорошо? – тихо спрашивает Лив и осторожно протягивает руку к его плечу.

Фил не двигается. Не отвечает. Просто смотрит на нее. Потом мучительно медленно качает головой. И почти шепчет:

– Какого хрена ты натворила?

ЛАРА

С трудом разлепив веки, я открыла глаза и тут же зажмурилась: слепило солнце. Сверху шелестели деревья, до слуха доносился плеск воды. Озеро. Я лежала на чем-то мягком. Очень мягком. Трава у причала. «Я дома», – успела подумать я, как в мое восприятие врезался новый звук. Резкий. Слишком высокий, слишком настойчивый. Я попыталась пошевелить губами, но они меня не слушались – как и все остальное тело. Сердце забилось чаще, и звук тоже ускорился, будто подстраиваясь под этот рваный ритм.

– Она возвращается, – раздался откуда-то издалека женский голос.

Мама?

– Спокойно, милая.

Я собралась с силами и распахнула глаза. Это была не мама. Надо мной склонилась женщина, которую я видела впервые в жизни. Взгляд заметался по сторонам. Не озеро. Кровать. Потолок. Свет – не солнечный, а от лампы. Больничная палата. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: я смогла выбраться из своей комнаты. И сейчас я в больнице.

Женщина – медсестра или врач – набирала что-то в шприц. Как бы заторможенно ни работал мой мозг, я осознала: пиканье доносилось от аппарата ЭКГ, а в шприце – успокоительное. «Нет», – подумала я. Нет. Ведь стоит игле коснуться вены – и меня снова выключит. Я напряглась – как никогда в жизни, – и мне удалось выдавить хрип. А вместе с ним – самое главное:

– Похитили… меня… похитили…

Женщина – медсестра или врач – склонилась надо мной.

– Что вы сказали, милая?

Я снова попыталась открыть рот. Хотела назвать свое имя. Сказать, чтобы она связалась с моей семьей.

– Изабель!

Не мой голос. И не мое имя.

Я вздрогнула – вместе с женщиной, только куда сильнее. Меня будто ударили в грудь – дыхание перехватило, сердце на секунду остановилось.

Он. Дьявол здесь. В моей палате.

Женщина обернулась, и я тоже приподняла голову. Взгляд расплывался, все двоилось, но даже сквозь пелену я узнала его силуэт в дверном проеме. Он приближался. Медленно. Неотвратимо.

Я попыталась удержать голову, но тело было слишком слабым, и я снова обмякла на подушках. «Вставай! Кричи! Борись!» – требовала я, но тело лежало, безвольное, как кусок мяса.

– Ей нужен покой, – сказал дьявол и кивнул на шприц в руке женщины. Я увидела, как она кивнула в ответ.

Нет. Нет. Нет, нет!

Шприц. Успокоительное.

Комната закружилась, начала уплывать. Я снова проваливалась – в знакомый вязкий, серый туман, туда, где всегда был только он. Где я принадлежала ему. Целиком. Навсегда.

Дьявол снова победил. Мысли исчезали. Я исчезала.

– Пожалуйста… помогите… – прошептала я напоследок.

Но никто, никто меня не услышал.

ЛИВ

Глупенькая крошка Лив…

Вечно она все портит. Одно сплошное разочарование. Каждый раз, когда Лив ловит на себе этот взгляд – с тем самым усталым, горьким смирением, – ей снова двенадцать. Она стоит в гостиной с опущенной головой. Джинсовая юбка, вспотевшие ладони сжимают подол, взгляд – вниз, на босые ноги в сандалиях. Тех самых, о которых она мечтала неделями, пока Хайнц не подарил. Не стоило брать. Но она взяла. И даже поблагодарила.

Перед ней – мама и Хайнц. Сидят на диване, как трибунал. Мама плачет, и это самое страшное – ведь теперь она наконец счастлива, счастлива после долгих лет одиночества, забот, после смерти отца Лив, которого та никогда не знала. Да, мужчины бывали, но никто не задерживался надолго, ведь была Лив, а ребенок – это, как известно, обуза.

А потом появился Хайнц. На двадцать лет старше мамы, владелец рекламного агентства. Выгодная партия. Заботливый, терпеливый, даже с такой несносной девчонкой, как Лив, которая не захотела делить мамино внимание с кем-то другим – и начала выдумывать истории. Мерзкие истории, которые нужно было переправлять на корню, пока они не разрослись. Нет, мама такого не заслужила. И уж тем более не заслужил Хайнц. Он дал им дом. Будущее. А Лив все разрушила. Стыдись, девочка. Позор тебе…

Вот и Фил сейчас смотрит на нее с разочарованием, с усталым, горьким смирением. Стоит в прихожей их квартиры – и бьет ее этим взглядом точно в сердце.

Фил для нее – все. Где бы она была, если б не он? Возможно, ее уже не было бы вовсе – потому что терпеть вечно она бы не смогла. Потому что рано или поздно решила бы, что лучше лежать в земле, чем под тяжелым потным телом Хайнца. Фил вытащил ее. Спас. И вот как она его «отблагодарила» – поставив под удар все, что они вместе построили…

Разочарование, усталое горькое смирение.

Глупенькая крошка Лив…

– Ты хоть представляешь, сколько сообщений и комментариев мы получили в соцсетях? Слушатели не могут поверить, что ты почти дословно повторила текст чужого подкаста. Я послушал, Лив. Послушал обе версии – и Mordstalk, и нашу! Ты даже эксперимент слизала – с тем, сколько времени нужно, чтобы напечатать чертово письмо с требованием чертова выкупа! Хочешь сказать, это совпадение?

Лив молчит. Не знает, что сказать. Мнется, теребит край футболки, уставившись на босые ноги – совсем как тогда, в гостиной у отчима.

– О чем ты только думала? – продолжает Фил. – Тебе было лень? Не захотела копаться? Забыла, что этот подкаст, мать твою, кормит нас обоих?! Квартиру нам оплачивает?! Ты вообще головой своей думаешь?! Или у тебя тоже деменция началась?

– Но ты ведь знал, что Mordstalk тоже делали выпуск по этому делу… Я же тебе говорила…

Фил наклоняет голову набок. Да, он знал. Знал, что Mordstalk сделали выпуск о таинственном исчезновении Джули Новак, но слушать его не стал. Просто сказал, чтобы Лив написала Тео Новаку и попросила об интервью. Он и подумать не мог, что Лив просто возьмет и спишет все у конкурентов.

– И что нам теперь делать? – продолжает он, повысив голос. – Как мы это объясним? А Макс? Господи, Макс! Статья уже вышла! Нам крышка!

Тишина. Глухая, вязкая, плотная. Лив осторожно поднимает глаза – совсем чуть-чуть, чтобы понять, что Фил будет делать дальше. Он снимает очки и потирает переносицу. Лив стыдно. Стыдно до тошноты. Она и не думала, что бывает так стыдно.

– Мне нужно подумать, – говорит Фил, возвращает очки на нос и проходит мимо нее на кухню. Хлопает дверца шкафа, тихо звенят бокалы, а потом открывается холодильник. Лив уже знает, что сейчас он нальет себе джина.

Она должна его успокоить. Должна сделать хоть что-то, чтобы он перестал смотреть на нее вот так, с той болью, усталостью и разочарованием, как когда-то смотрела мама. Поэтому Лив следует за ним на кухню, берет видеокамеру и, не возвращаясь к теме плагиата, включает запись интервью с Конрадом Бергманом. Проходит несколько минут, а Фил никак не реагирует – кажется даже, что ему скучно. Тогда Лив выключает видео и пересказывает беседу своими словами.

Конрад Бергман сказал, что на оконной раме не нашли никаких следов чужой ДНК, зато на одежде в комнате Джули обнаружили ту же грязь и паутину, что и на подоконнике. Это навело полицию на мысль, что в прошлом Джули уже сбегала из дома через окно – возможно, тайком встречалась со своим парнем, который, правда, все отрицал. Версию о том, что через это окно проник похититель, следователи отвергли – в том числе и потому, что ДНК Вагнера там не было. По мнению Бергмана, Джули ушла добровольно, и тот факт, что она, по всей видимости, не в первый раз сбегала через окно, только подтверждал его теорию. Видимо, в ту ночь Джули решила уйти окончательно – возможно, чтобы отомстить родителям, которые запретили ей встречаться с Вагнером.

А может быть – тут Бергман сослался на статистику, – за фасадом благополучной семьи скрывалось нечто такое, от чего Джули хотела сбежать раз и навсегда. Говорил он сдержанно, расплывчато, но одно то, что он распорядился проверить постель Джули на следы спермы и взять ДНК у Тео Новака, говорило само за себя.

Лив не знает, что и думать. Наверное, не стоит придавать подозрениям Бергмана большого значения – особенно после сегодняшней встречи с Новаками; ведь если кто и может отличить заботливого отца от чудовищ вроде Хайнца, так это Лив.

А вот первая версия полиции – о том, что Джули сбежала из-за Даниэля Вагнера или еще какого-нибудь парня, – кажется Лив гораздо правдоподобнее. Если девушка и правда инсценировала свое похищение, значит, и письмо с требованием выкупа написала сама – чтобы сбить следствие с толку или чтобы оставить себе возможность вернуться. Потом она могла бы сказать, что сбежала от похитителей, – и никто не догадался бы, что все было подстроено. Но что-то помешало ей вернуться. Или кто-то.

Фил ровным голосом спрашивает, где же здесь «сенсация»? Потому что выглядит все так, будто Лив попусту потратила время на бесполезное интервью. Ну не через подвал в дом проникли – и что?

– Ну как что? – теряется Лив. – Тогда как преступник попал в дом и вывел Джули, чтобы никто не заметил?

– У дома есть сраная дверь, Лив!

– Но ведь на ней не нашли следов взлома!

Фил стискивает челюсти, издает сдавленный, гортанный звук и в следующее мгновение хватает Лив за руку. Тащит через всю квартиру и распахивает входную дверь с такой силой, что та с грохотом врезается в стену. Ведет Лив дальше – в подъезд. Она не понимает, что происходит, испуганно зовет Фила по имени, но тот словно оглох от ярости. Они поднимаются на самый верх, к чердаку, где раньше располагалась их студия звукозаписи. Фил отпускает Лив и принимается дергать за ручку тяжелой металлической двери, отделяющей чердак от лестничной клетки. Ручка двигается, а вот дверь – нет. Лив машинально указывает на ключ, висящий на шнурке у стены рядом – им могут пользоваться все жильцы дома.

– Вот именно, что нет! – рявкает Фил, вытаскивает из заднего кармана бумажник, а оттуда – одну из своих кредиток. Натягивает рукав рубашки на руку и вставляет карту в узкую щель между замком и дверной рамой. Раздается тихий щелчок. Переложив карту в другую руку, Фил снова берется за ручку. На этот раз дверь открывается.

Лив качает головой. Конечно, Фил по-своему прав – он наглядно показал, что дверь можно открыть и без следов взлома или отпечатков. Но тем самым он показал и другое: насколько уже утратил объективность. Фил убежден, что Джули похитили. Что было преступление, есть преступник и существует единственное верное направление, в котором должен развиваться нарратив их репортажа. Именно это и тревожит Лив больше всего. Не потому, что Фил обязательно ошибается – возможно, он даже прав. Возможно, Джули ушла по собственной воле, а потом с ней случилось что-то страшное. В конце концов, домой она так и не вернулась. Но Лив понимает, что Фил сейчас делает ровно то же, в чем раньше упрекал полицию: зацикливается на одной версии и отказывается видеть остальные.

Возможно, Джули сбежала, а потом стала жертвой несчастного случая? И кто-то, боясь последствий, просто скрыл тело? Возможно, она начала все с нуля, где-нибудь в другом городе, под чужим именем, свободная, счастливая? Возможно…

Возможно все, но Фил и слышать ничего не хочет – он отказывается даже допустить, что дело может быть сложнее, чем кажется. А ведь он – профессиональный журналист, человек, который должен быть воплощением беспристрастности! Сейчас, правда, не лучшее время об этом напоминать. Фил злится – из-за истории с Mordstalk. Злится настолько, что схватил Лив с такой силой, что сделал ей больно.

Лив едва сдерживает слезы. Она примирительно протягивает к Филу все еще дрожащую руку, но тот молча разворачивается и уходит в квартиру. На губах Лив появляется печальная улыбка, и, вместо того чтобы отправиться за ним, она заходит на чердак. Ей хочется побыть одной. Хотя бы ненадолго вернуться в прошлое – туда, где этот душный, тесный закуток в глубине чердака был ее маленьким королевством.

Почти все осталось на своих местах: складной стол, где когда-то лежал ноутбук и стояли микрофоны, два походных стула, которые теперь покрыты пылью и паутиной. Пластиковый стеллаж под старой простыней, тот самый, что героически выдерживал тяжелые папки с материалами расследований. У стены – сложенная и наскоро протертая маркерная доска, на которой они записывали имена, теории и варианты названий для выпусков. В углу – крошечный холодильник, где хранили напитки, чтобы не отвлекаться от работы. Шнур валяется рядом с удлинителем, а чуть дальше лежит небрежно свернутый оранжевый строительный трос. Они купили его для выпуска – когда разбирали дело девушки, которая якобы покончила с собой, повесившись на балконе с помощью хитроумной самодельной конструкции. Планировали во время эфира проверить, возможно ли самостоятельно так себя связать, – и уже на этапе связывания рук потерпели неудачу. И это при том, что Фил немного разбирается в теме – по крайней мере теоретически. Его отец служил во флоте и еще в детстве научил его десяткам морских узлов. Но, как выяснилось, вязать швартовы – не то же самое, что связывать самого себя.

Славные были времена. Они проводили ночи здесь, на чердаке, как подростки, разбившие палатку в саду родителей, чтобы рассказывать друг другу страшилки…

Лив с тоской оглядывает знакомое до боли помещение, потом выходит и спускается в квартиру. Находит Фила на кухне – он наливает себе очередной бокал джина. «Надо оставить его в покое», – думает она. Пусть идет спать. Если повезет, завтра все будет казаться ему уже не таким страшным.

Но Лив не может.

– Кажется, у меня есть еще одна зацепка. София сказала, что незадолго до исчезновения Джули поссорилась с тренером по карате…

– А-а, – отзывается Фил. – Пояс неправильно завязала?

Лив сглатывает, но не сдается:

– Нет… Я хочу найти этого тренера. Поговорить с ним.

– А Бергмана ты о нем спрашивала, если он тебе кажется таким важным? – Фил допивает джин и ставит стакан в раковину. – Или о Даниэле Вагнере? Ну, кроме того, что следов его у окна не нашли.

– О тренере – нет. Это как-то…

– Вылетело у тебя из головы? Может, потому что в подкасте Mordstalk о нем ничего не говорилось?

– Нет, я… – Лив снова сглатывает. – Но про Даниэля Вагнера я спросила. Конечно, спросила! Бергман сказал, что тогда его зря подозревали. Вагнеру просто не повезло.

– «Просто не повезло», – передразнивает Фил. – Это что вообще за непрофессиональное заявление? И как он это обосновал?

– У Вагнера было алиби. Один из друзей Джули видел его в клубе; Вагнер пробыл там до самого утра, часов до пяти.

Фил фыркает:

– Ты, часом, не про то алиби, которое потом отозвали?

– По словам Бергмана, это не имело значения, потому что на руке у Вагнера еще оставался штамп из клуба…

– Лив, ты вообще знаешь, сколько держится этот сраный штамп, если его не тереть? Он мог остаться с предыдущей ночи. Если на штампе не было даты – а я бы посмотрел на клубный штамп с датой, – то он ни хрена не доказывает.

– М-м, – только и отвечает Лив, быстро стирая слезу, которая уже готова скатиться из правого глаза. Похоже, что бы она сейчас ни сказала или ни сделала, это только сильнее разозлит Фила. Ей приходит в голову показать ему ту самую сцену, где они с Новаками стоят в комнате Джули и понимают, что алтарь исчез, но она боится – ведь он строго-настрого запретил посвящать Новаков в то, что они обнаружили в доме накануне. Фил настаивал на том, что пока нельзя никому рассказывать о результатах расследования – якобы чтобы не дать возможному виновнику ни малейшего преимущества. По какой-то безумной логике это распространялось даже на самих Новаков, которых едва ли можно подозревать в причастности к исчезновению Джули.

Поэтому Лив снова молчит и смотрит на свои голые ноги – как когда-то в гостиной, под взглядами, полными разочарования. Быстро смахивает еще одну слезу – теперь с левого глаза. Она думает, что не справляется, что не годится для этой работы. И Фил, кажется, думает так же.

В который раз Лив задается вопросом: почему Фил поручил репортаж ей? Почему не взялся за него сам? В конце концов, из них двоих именно он – профессиональный журналист.

– Нельзя ожидать, что люди сами все тебе выложат, – бросает Фил напоследок. – Нужно задавать правильные вопросы.

Да, думает Лив. Так делают настоящие журналисты – просто полагаются на опыт и чутье. Хочется кричать, но Лив не закричит. Как никогда не закричала на Хайнца. Или на маму. Никогда-никогда-никогда.

– Я спать, – говорит Фил и уходит.

А Лив остается – с видеокамерой, блокнотом и глухим, давящим чувством, что она снова все испортила. Вечно она все портит. Одно сплошное разочарование.

Глупенькая крошка Лив…

ДАНИЭЛЬ

ДВОЕ ПОДКАСТЕРОВ ИЗ БЕРЛИНА ПОДНИМАЮТ ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ ДВАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ

Новые зацепки по делу о пропаже шестнадцатилетней Джули Новак Макс Бишоп-Петерсен, Груневальд

Лив Келлер и Филипп Хендрикс познакомились в 2019 году, когда работали в рекламном агентстве отчима Лив. Из коллег они быстро стали лучшими друзьями и соседями по квартире, а спустя всего год – в разгар пандемии, когда весь мир оказался заперт дома, – запустили на своей кухне подкаст в жанре тру-крайм. Хобби, начавшееся от скуки, со временем превратилось в серьезный проект. Сегодня подкаст Two Crime считается одним из самых успешных в своем жанре – аудитория исчисляется сотнями тысяч слушателей. Профессиональный журналист Филипп Хендрикс и Лив Келлер, которая пришла в журналистику из другой сферы, называют своими главными принципами тщательную проверку фактов, эмпатию и уважение к жертвам: «Мы не должны забывать, что речь идет о настоящих людях. У них была своя жизнь, семья, друзья – которые после трагедии часто остаются без ответов». Конечно, ведь не каждое преступление удается раскрыть, а некоторые со временем переходят в разряд так называемых «висяков».

Таким стало и дело шестнадцатилетней школьницы Джули Новак, которая исчезла из родительского дома в сентябре 2003 года. Все выглядело как похищение: на компьютере ее отца, Тео Новака, бывшего заведующего клиникой сердечно-сосудистой хирургии клиники «Шарите», обнаружили записку с требованием выкупа. Однако звонка от похитителей так и не последовало, и Джули Новак числится пропавшей уже двадцать лет – вплоть до сегодняшнего дня.

Если верить Хендриксу и Келлер, то вскоре это может измениться: во время повторного расследования дела подкастеры наткнулись на новые зацепки.

«К сожалению, приходится признать: отец Джули был прав, когда упрекал полицию в халатности, – говорит Хендрикс. – Следователи с самого начала зациклились на версии, будто Джули сбежала из дома, и даже утверждали, что у них есть доказательства домашнего насилия. Подход был крайне однобокий – особенно с учетом того, что окружению девушки, в частности ее друзьям, практически не уделили внимания».

Подробности новых, возможно, сенсационных улик, на которые Хендриксу и Келлер удалось выйти в ходе работы над делом, пока не разглашаются. Подкастеры планируют представить результаты своего расследования в ближайшие несколько недель – в виде масштабного документального репортажа. Но одно они могут сказать с уверенностью уже сейчас: «Джули стала жертвой преступления».

Можно предположить, что Хендрикс и Келлер вновь сосредоточились на окружении пропавшей девушки – на людях, которые годами избегали внимания публики и предпочитали хранить молчание. Например, Даниэль В., бывший парень Джули, который в свое время считался главным подозреваемым, за все это время высказался по делу лишь однажды – в эксклюзивном интервью газете «Берлинер рундшау» в ноябре 2004 года, примерно через год после исчезновения Джули Новак. «Джули была настоящим бойцом. Не из тех, кого можно так просто утащить ночью из дома, где-то запереть и удерживать. Она бы изо всех сил сопротивлялась и обязательно нашла бы способ выбраться – из самого темного подвала, из любой клетки. Уверен на сто процентов. Пришлось бы очень постараться, чтобы ее сломить».

На вопрос, что же, по его мнению, произошло с его бывшей девушкой, Даниэль В. ответил: «Джули была очень свободолюбивой. Думаю, она сбежала. Ей были свойственны импульсивные решения, и она всегда мечтала о море. Как бы ни было больно об этом думать, но я не удивлюсь, если Джули встретила кого-то нового и захотела избежать давления, которое испытывала со стороны родителей, когда встречалась со мной».

Даниэль В. подчеркнул, что Джули была его «великой любовью» и что он ценил и уважал ее даже после расставания. Но в то же время он выразил возмущение тем, что его сделали «козлом отпущения»: «Отец Джули набросился на меня с кулаками и угрожал, хотя полиция давно сняла с меня все подозрения. Можно подумать, я виноват в том, что его дочь решила сбежать! Это не так. Я никогда не причинил бы ей зла».

Несмотря на то, что алиби Даниэля В. впоследствии не подтвердилось, руководитель следственной группы Конрад Бергман заявил: «У нас нет оснований продолжать рассматривать господина Даниэля В. как подозреваемого».

Свидетель, который предоставил Даниэлю В. алиби, впоследствии отказался от своих показаний. На вопрос о причине Даниэль В. прервал интервью. В настоящее время 42-летний мужчина работает санитаром в доме престарелых. Об этом стало известно благодаря теперь уже удаленному профилю на одном из сайтов знакомств. В распоряжении «Абендблатт» оказался скриншот анкеты, с помощью которой Даниэль В. искал себе новую спутницу жизни. В ней он описывал себя как «верного» человека и «того, кто заботится и безоговорочно будет рядом – и в горе, и в радости».

По всей видимости, Даниэль В. давно забыл свою «великую любовь» и живет самой обычной жизнью, в то время как семья Джули Новак до сих пор не знает, что произошло с их дочерью и сестрой двадцать лет назад.

Для подкастеров из Two Crime это недопустимо: «Люди способны многое выдержать, – говорит Хендрикс. – Даже самая ужасная правда все равно лучше неизвестности».

Дополнительную информацию о деле вы найдете на нашем сайте, а также на портале www.twocrime.dertruecrimepodcast.de.

Если у вас есть сведения, касающиеся дела о пропаже Джули, вы можете сообщить о них – в том числе анонимно – на указанном сайте.

Особые приметы Джули Новак: рост 170 см, худощавое телосложение, длинные рыжие волосы. В ночь исчезновения была одета в белую пижаму с синими облаками.

На вопрос о новых уликах прокуратура ответила, что в настоящее время не видит оснований для возобновления расследования.

– Хм, – только и говорит полицейский, сидящий напротив.

Сижу на самом краешке стула, который он мне предложил. У меня трясутся колени, а он может сказать только «хм»?! Я ошарашенно смотрю, как полицейский опускает газету, которую я вручил ему в качестве доказательства, – прошло от силы полминуты. За такое время физически невозможно прочитать статью. Просто невозможно.

– Вы что, не понимаете?! – срываюсь я на крик и поворачиваюсь к нему затылком. – Мне пришлось накладывать швы! В волосах до сих пор засохшая кровь и следы антисептика. Кто-то напал на меня вчера вечером – прямо у дома! Кто-то, кто явно знал, где я живу!

Полицейский остается невозмутим. Он предлагает мне подать заявление. Я качаю головой, о чем сразу же жалею – череп взрывается болью при малейшем движении. Я надеялся поговорить с Конрадом Бергманом, но у стойки с бронированным стеклом мне сказали, что тот уже на пенсии, и отправили к другому сотруднику. К этому типу, который, похоже, даже близко не осознает масштабов того, что произошло вчера вечером у меня во дворе…

Я оборачиваюсь и тянусь к газете, которая лежит на столе. Буквы отсюда выглядят крошечными, текст вверх ногами – но я точно знаю, куда нужно ткнуть.

– Это был он!

Полицейский смотрит на имя, над которым застыл мой палец.

– Макс Бишоп-Петерсен, – медленно зачитывает он, потом снова смотрит на меня. – Автор статьи? Почему вы думаете, что на вас напал он?

Невольно вздрагиваю. Наверное, я надеялся, что мне не придется рассказывать историю целиком – ведь тогда придется признать, что нападение, по сути, спровоцировал я сам.

Я вспоминаю, как вчера вечером сидел с Куин, стыдясь вспышки гнева, которая захлестнула меня несколько часов назад и привела к роковой ошибке. Я решаю рассказать о том, что произошло, но умолчать о своей ошибке, поскольку последнее, что мне сейчас хочется слышать, – это что я сам виноват. Что, мол, неудивительно, что Бишоп-Петерсен пробрался ко мне во двор и ударил меня. Что это якобы «понятно», потому что я первым пошел в наступление. Но все могло закончиться не просто рассеченной головой, а трещиной в черепе. Я здесь – жертва, и я вполне мог погибнуть. Мог бы сейчас валяться мертвым у мусорных баков, пока кто-нибудь не наткнулся бы на меня через несколько дней. Не то чтобы я особенно держался за жизнь… но что стало бы с Куин? О ней бы никто не позаботился. Она бы тоже умерла.

– Как в статье и написано, я дал интервью только однажды. Газете «Берлинер рундшау». А взял его не кто иной, как Макс Бишоп-Петерсен. Он написал мне в «Фейсбуке»[2] – в то время у меня еще был аккаунт. Он казался другим – не таким, как репортеры, что в первые две недели после исчезновения Джули толпились перед нашим домом. В те времена мои контактные данные, включая адрес, можно было спокойно найти в справочнике. И вот репортеры стояли – с камерами и микрофонами – и орали через забор: «Где Джули? Что вы с ней сделали?» Это был настоящий ад. Я считал, что лучше молчать, – боялся, что они исказят мои слова и все станет еще хуже.

Они видели, как Тео Новак – отец Джули – объявился перед нашим домом и зарядил мне в лицо, когда я возвращался из магазина. Видимо, думал, что сможет выбить из меня признание. И никто из журналистов даже не попытался вмешаться. Никто! Все только глазели и снимали. Более того – подзуживали его! Я кое-как вырвался и убежал в дом. Он пытался вломиться следом – посмотреть, не прячу ли я Джули. К счастью, я успел запереть дверь. Потом, конечно, сразу позвонил в полицию. Они приехали и прекратили этот цирк. Все-таки тогдашний руководитель следственный группы, Конрад Бергман, уже заявил, что меня больше не считают подозреваемым. А если я не подозреваемый, то невиновен. По закону, по крайней мере. И никто не имел права вламываться ко мне домой или избивать меня. Я подал заявление на Новака, и репортеры тоже в итоге отвязались – но статьи продолжали выходить. Писали, что хотели. Например, что я контролировал Джули во время наших отношений, был жутко ревнивым, что после расставания якобы ее преследовал – сплошная ложь.

И вот примерно через год после ее исчезновения я получил сообщение от этого Бишоп-Петерсена. Он делал вид, что сочувствует мне. Писал, что не может себе представить, каково это – быть невиновным, которого все подозревают. И я, как дурак, повелся. Подумал: «Вот он – человек, который хочет услышать мою версию». Он даже пообещал вычеркнуть из списка вопросов все, о чем я не захочу говорить. Встретились мы в кафе. Я согласился еще и потому, что хотел, чтобы мама – она уже тяжело болела – прочитала эту статью. Чтобы увидела, что ее сын ни в чем не виноват. Что я хороший человек, которому просто не повезло…

Но Бишоп-Петерсен не сдержал обещания. Я решил прервать интервью, и он бросился за мной. Преследовал меня до самой парковки, до моей машины. Я пожаловался его начальнице, но она сделала вид, будто вообще не знала, что он собирался брать у меня интервью, и пообещала «разобраться». Я ей не поверил. Скорее всего, она просто не хотела, чтобы я поднимал скандал. «Разобраться», ха!.. Статья, конечно, все равно вышла. Но, кажется, они очень следили за формулировками. Может, даже с юристом советовались, чтобы подстраховаться. Я тоже пошел к юристу, показал ему газету. Он сказал, что там все чисто, прицепиться не к чему. В статье ведь не говорится прямым текстом, что я похитил Джули или сделал с ней что-то плохое, – только что я был под следствием, и это факт, не клевета. Пришлось смириться. Но я решил, что больше никогда не попадусь на удочку журналистов. Со временем интерес к делу поутих – по крайней мере, на первый взгляд. Но как только приближалась годовщина исчезновения Джули, я снова впадал в панику. Молился, чтобы все не началось заново. Как сейчас.

Я откидываюсь на спинку стула, вымотанный этим сбивчивым рассказом. Повисает пауза. Потом полицейский снова хмыкает, но по крайней мере тянется за газетой и действительно начинает читать статью. Дочитав, он спрашивает:

– И почему вы думаете, что вчера на вас напал именно он? Даже если допустить, что его начальство не знало о планируемом интервью и ему пришлось отвечать за самодеятельность…

– Может, и пришлось. Во всяком случае, в «Берлинер рундшау» он больше не работает. Перешел в «Абендблатт». Хотя я, конечно, не могу утверждать, что его увольнение как-то связано с моей жалобой. После выхода той статьи я некоторое время следил, не напишет ли он что-нибудь еще, но по крайней мере в «Берлинер рундшау» он больше не публиковался. Правда, со временем я вообще перестал читать газеты.

– И не забывайте: речь идет об интервью две тысячи четвертого года. Даже если этот… – полицейский наклоняется над газетой, чтобы прочитать имя, – Бишоп-Петерсен тогда и получил выговор, с чего бы ему ждать почти двадцать лет, чтобы отомстить? Если, конечно, вы клоните к этому…

Я молчу.

– Вы точно его узнали? – уточняет полицейский.

– Я никого не узнал, – отвечаю я, опустив голову. – Было темно, и на меня напали сзади.

Собеседник вздыхает и смотрит на часы. Я закусываю губу. Можно просто встать и уйти, чтобы он спокойно отправился на обед. Ничего страшного со мной не случилось – ну подумаешь, ссадина, не перелом же… Но потом я думаю о Куин. Стоит только представить, как она – если б со мной действительно что-то случилось – остается в доме одна, слабеет с каждым днем… Сначала еще надеется, что я вот-вот вернусь, а потом… потом понимает, что нет. Не вернусь.

И я решаю: нет. В этот раз я буду защищаться. Даже если придется признать, что сам кое в чем виноват. Я откашливаюсь и, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, говорю:

– Нет, Бишоп-Петерсен хотел отомстить не за что-то, что случилось двадцать лет назад. А за необдуманный поступок, который я совершил вчера днем.

ТЕО

Вгоняю мотыгу глубоко в землю. Почва твердая, заросла до невозможности этими, как их там… Вера права: после ухода садовника сад пришел в запустение. Я весь в поту, дышу тяжело, но тяжелой работы не боюсь – и никогда не боялся. Я ведь из простой семьи, а стал главным человеком в «Шарите». Такого не добьешься, если не умеешь пахать. Вот Вера обрадуется, когда я приведу сад в порядок! Эта мысль придает мне сил. Вера постоянно жалуется, что теперь ей приходится делать всю работу по дому и на благотворальность времени совсем не остается. Я вообще-то тоже не в потолок плюю, а жизни спасаю! Неужели для нее это ерунда?! Но перекопать сад – ладно, я согласен, такая работа не для Веры. Она ведь хрупкая, маленькая – мне едва до груди доходит… Сорняк, растущий у озера, из семейства гераниевых, одиннадцать букв: журавельник… Да, тут нужен профессионал.

Рядом, прямо посреди лиловых цветочков и комьев травы, сидит Джули. Длинные рыжие волосы пылают на солнце, как огонь. Она обнимает колени худенькими руками и смотрит на воду. Составляет мне компанию, пока я привожу в порядок заброшенный сад, и рассказывает, что поругалась с парнем.

– Сидел бы и помалкивал, – бурчу, вонзая мотыгу в землю. Я-то думал, с этим Вегнером покончено. Я ведь сам звонил ему – и ясно дал понять, чтобы держался от моей дочери подальше. Он слишком стар для нее, да и вообще – дурак дураком, бесполезный подтиральщик задниц. Джули должна сосредоточиться на учебе. У нее большие планы. Она хочет стать морским биологом, но об этом придется забыть, если она и дальше будет по ночам бегать на свиданки с этим своим Вегнером.

– Нет, – говорит Джули. – Он ведь прав. Я реально облажалась. И ради чего?

Краем глаза я вижу, как она запускает пальцы в свои длинные волосы.

– Ради этого. С ума сойти… Я поставила под угрозу все, что у нас есть, ради чертовых волос.

– У тебя прекрасные волосы, – твердо говорю я. Этот Вегнер ни черта не понимает.

Джули рассказывает, что целый день проторчала у парикмахера – вместо того чтобы сидеть за ноутбуком и разбираться в теме. Казалось бы, подумаешь – один день, но с ее графиком, в котором расписана каждая минута, она не могла позволить себе такую роскошь. Поэтому пошла по легкому пути и просто списала. На рассвете включила подкаст девчонок из Mordstalk и, как стенографистка, просто набирала текст под диктовку.

– О чем я только думала? – спрашивает она и смотрит на меня с грустью. – Что Фил никогда не узнает? Поразительная наивность! Я ведь не ребенок, мне не двенадцать. Я должна была понимать, чем все закончится!

Нет, ей шестнадцать, моей Джули, скоро она пойдет в одиннадцатый класс. Я опираюсь на черенок мотыги, чтобы перевести дух, и ободряюще улыбаюсь.

– Мы ошибаемся не потому, что хотим ошибиться, а потому что не знаем, как правильно, – говорю я. – Ты уже поняла, что поступила плохо, – так сделай же вывод. Закопай последствия и сделай все, чтобы двигаться дальше.

Все-таки родительство – это большая ответственность, но, кажется, я неплохо справляюсь. Важно быть строгим, но при этом не дать ребенку почувствовать, будто его разлюбили из-за ошибки.

– Главное – извлечь из ошибки урок, – подчеркиваю я. – Чтобы она была не напрасной. Чтобы потом все исправить.

Но Джули только утыкается лбом в скрещенные на коленях руки.

– В том-то и дело, – бормочет она. – Случившегося уже не исправить.

Она поднимает на меня взгляд. Глаза у нее блестят от слез.

– Наш сайт разрывается от комментариев людей, которые заметили, насколько мой текст похож на выпуск Mordstalk. На нас с Филом обрушилась волна хейта. Я ведь потому так боялась репортажа – прекрасно знала, что на самом деле совсем не подготовилась и просто списала. Знала, что я – самая настоящая обманщица! Конечно, потом я все наверстала – сидела ночами за ноутбуком… Но было уже поздно.

Джули начинает плакать. Я роняю лопатку и сажусь рядом на траву. Джули опускает голову мне на плечо. Не имею ни малейшего понятия, о какой домашке речь и по какому предмету. Да и вообще, я думал, что ее парня зовут Даниэль. Но если теперь он Фил, то хорошо. Значит, с Вегнером все-таки покончено. Признаться, это меня очень радует.

Волосы Джули щекочут мне нос, и кое-что сбивает меня с толку. Кажется, речь шла о них – о волосах и походе в парикмахерскую. Но они выглядят такими же, как всегда. Джули даже родилась с пушистым рыжим венчиком на макушке. Но я не хочу показаться невнимательным. Вера ведь постоянно упрекает меня: мол, я только о работе и думаю. Она и сама недавно ходила к парикмахеру. Я, правда, ничего не заметил – рыжий, он и есть рыжий, а за большинство оттенков красного нам стоит только благодарить природу. Взять хотя бы эритроциты. Без них кислород не доходил бы до органов.

Но Вера тогда сказала:

– Я корни закрасила. Неужели ты не видишь? Седины больше нет.

А я ответил:

– Я тебя и седую люблю. И всегда буду любить.

Сначала она закатила глаза, но потом подмигнула и сказала:

– Ловко выкрутился, мой растяпа.

Скольжу взглядом по пробору Джули, но ничего необычного не замечаю.

– Ты сделала мелирование? – неуверенно предполагаю я, потому что не хочу показаться невнимательным. Чувствую, как Джули качает головой у меня на плече, потом приподнимается и смотрит мне в глаза.

– Давай пообещаем друг другу быть абсолютно честными. Что бы ни случилось.

Я киваю, пусть и считал, что для нас это само собой разумеется. Ну, если не считать ночных свиданок с этим Вегнером.

– Я сделала это ради Фила. Он столько раз говорил, как ему нравятся рыжие, что в какой-то момент я просто… сделала. А поскольку заранее как следует не изучила тему – даже фотографии толком не посмотрела, – то не поняла, что выбрала не самый удачный момент для смены образа…

Ее взгляд становится напряженнее, и она немного отодвигается.

– Я напоминаю вам Джули, правда?

* * *

Щелк.

Вскакиваю, хватаю мотыгу, мне нужно работать, нужно перекопать сад, и не потому что так хотела вера, а потому что клаус деллард, этот мерзавец, которому я вынужден был отдать свой дом, запустил участок, только посмотрите, во что он его превратил, что скажут люди, он, верно, думает, что я не замечаю, как он обращается с моей собственностью, думает, я уже вообще ничего не замечаю из-за своей дурацкой болезни, но я все понимаю, я не слепой, я прекрасно видел, как он вился вокруг веры, этот… этот… я все вижу, я в своем уме, это не джули, а лиза келлер, мы делаем репортаж, но лиза келлер вообще ничего не знала о деле, когда записывала этот, как его там… подкаст, она воспользовалась материалами конкурентов, и уже потом, когда узнала о репортаже, начала свое собственное расследование, плагиат – вот как это называется, пусть теперь расхлебывает подследствия, но потом – и это уже называется воспитание – нужно будет ее поддержать, дать шанс все исправить, чтобы из этого вышло хоть что-то путное, чтобы все это было не зря…

– Господин Новак?

– Не мешайте, я копаю!

– Я просто хотела… – Она осторожно касается моей руки. Я позволяю, но работу не прерываю.

– Лучше скажите, что дальше.

Лиза Келлер отдергивает руку и потирает лоб:

– Прежде всего, мне нужно в студию – записать новый выпуск с Филом. А потом я хочу выяснить, почему Джули поссорилась с учителем карате. Мне нужно во что бы то ни стало взять у него интервью. Хотя бы для того, чтобы Фил… – Она запинается. – Ну, я вам рассказывала. Он выяснил, что я списала текст у Mordstalk… – Она опускает взгляд. – Но вы правы: я совершила ошибку, и все, что мне остается, – постараться минимизировать ущерб и сосредоточиться на репортаже. Сделать все возможное, чтобы он получился действительно хорошим. Потому что, если репортаж выстрелит, никто уже не вспомнит, что было раньше. Весь этот хейт просто забудется… – Она тяжело вздыхает. – Мне нужно выложиться по полной. Выдать результат. Это мой единственный шанс.

– Мы должны найти Джули, – ворчу я себе под нос и втыкаю мотыгу в сухую землю.

– Знаю. Но я не могу пообещать, что у нас это получится, господин Новак. Мы можем только попытаться.

– Зовите меня Тео.

– Хорошо, – улыбается она. – А вы меня – Лив.

* * *

Лив настаивает на том, чтобы отвезти меня домой. Я не возражаю – Райнхард до сих пор не вернул мне машину. Чтоб я еще что-нибудь одолжил этому паразиту! Из-за него мне теперь придется ездить на автобусе. Или брать такси. Не то чтобы я не мог поехать на автобусе – любой дурак может. Но сколько времени уходит, чтобы каждый раз искать нужный маршрут в интернете, переписывать его на желтые стикеры, а потом все равно вызывать такси за тридцать евро… Форменное безобразие! Грабеж средь бела дня!

Теперь, отложив шпатель, я наконец вспоминаю, зачем вообще вернулся, – еще до того, как заметил, в каком запустении оказался сад. Кто-то побывал в комнате Джули. Кто-то, кто, возможно, причастен к ее исчезновению. Теперь я снова помню, что остаток вчерашнего дня только об этом и думал.

Лив отвезла нас с Софией ко мне домой и поехала на встречу с Конрадом Бергманом, этим старым болваном, трутнем в мундире. Мы с Софией еще долго говорили о видеозаписи, которую она нам показала, о цветах и свечах, которые ночью стояли в комнате, а на следующий день внезапно исчезли. Я раз за разом повторял, что это может быть зацепка, напоминал, что нам нужно надеяться. София, правда, почти ничего не говорила – только плакала без конца.

Надежда – я прекрасно понимаю, я ведь не дурак – это не факт, не что-то осязаемое. Но Вера, моя Вера, сказала бы, что если чувство такое сильное, значит, к нему надо прислушаться. Нет, даже нужно.

Софию я решил сплавить Райнхарду. Заставил ему позвонить, и вскоре он приехал. Разумеется, я сразу же завел разговор о машине – велел ему наконец купить себе собственную. А он только махнул в сторону окна – мол, его машина стоит прямо там – и пробормотал что-то о мерах предосторожности. Дальше я уже не слушал. Я хотел только одного – чтобы он забрал Софию и я наконец остался в тишине.

Поначалу она не хотела уходить. Думала, наверное, я не слышу, как она шепчется со своим мужем. Говорила ему, что не может сейчас оставить меня одного – кто знает, что может взбрести мне в голову… Тогда я сел за обеденный стол и уткнулся в медицинскую карту. Малокровие, шесть букв. Ха, хотели меня подловить и заставить поставить неправильный диагноз? «Анемия». Или ее синоним – «ишемия», тоже шесть букв. Но нет, «ишемия» не подходила к пересекающейся по горизонтали границе слова «наружная оболочка глаза» из шести букв – склера.

– Мне нужно сосредоточиться, – буркнул я Райнхарду и Софии, которые продолжали перешептываться.

– Пойдем, – сказал тогда мой зять и взял Софию под руку. – Завтра приедет женщина из службы усыновления, будет дом смотреть.

Это подействовало, и наконец-то – наконец-то! – я остался один. Отложив ручку в сторону, я смотрел из окна, как София и Райнхард садятся в машину и уезжают. Машина, конечно, была не его, и я задумался: может, Райнхард постоянно так делает? Просит у кого-нибудь машину, чтобы казалось, будто у него целый автопарк… Показушник. Прямо как этот Клаус Деллард. Я ездил на «Порше», значит, он обязан был появиться на «Феррари». Как будто Веру можно было таким впечатлить…

Я направился к стоящему в спальне компьютеру и проложил маршрут до Груневальда. Сначала на метро до Аденауэрплац, потом на автобусе до Хагенплац, а оставшуюся часть пути пройти пешком. Я кивнул экрану. Аденауэр – достойный человек. Что было бы с послевоенной Германией без него? Я считал, что он вполне заслуженно получил свою площадь. Но все равно путь туда и дальше, в этот… этот Груневальд, казался слишком утомительным. Поэтому я вызвал такси. Водитель заломил тридцать евро – грабеж! Форменное безобразие!

К тому времени как такси высадило меня у нашего старого дома, уже стемнело. Тем лучше, решил я. Возможно, взломщик, которого Лив и ее дружок чуть было не застукали, появляется только по ночам – чтобы не попасться. И возможно, теперь именно я поймаю его с поличным. Уж я-то его не упущу, о нет. Схвачу за шиворот, вцеплюсь в горло и буду сжимать, пока он не начнет хрипеть. Если понадобится – выбью из него правду. Пусть скажет наконец, где моя Джули.

Я как можно тише открыл железные ворота и прокрался к дому, но тут же столкнулся с проблемой. Голова. Моя дурацкая дырявая голова помнила, что где-то должен быть ключ, только вот где именно – хоть убей, не помнила. София говорила, что Вера спрятала ключ… куда?

Я искал везде, где только можно было: под старыми горшками, в которых давно не было цветов, только сухая, потрескавшаяся земля; за ставнями на первом этаже – пусто. Потом начал дергать дверь, с силой навалился на нее плечом… Только бы попасть внутрь!

Тогда я и вспомнил о другом входе. Разбитое окно… в котельной? Да, в котельной! Я метнулся за угол к тому самому окну, но тело меня подвело – не пролезло в узкое отверстие. Как же я проклинал его, это изношенное, закостеневшее, бесполезное тело! Прежний я залез бы через окно в два счета, ведь я был чемпионом по плаванию вольным стилем среди юниоров в клубе «Альбатрос» – три года подряд, с шестьдесят седьмого по шестьдесят девятый!

Может, меня подгоняли воспоминания, а может, отчаяние – в любом случае что-то заставило меня спуститься к лодочному сараю. Он тоже был заперт, но навесной замок на двери с самого начала был скорее для вида. Открыть его не составило труда. Я вытащил одну из старых весельных лодок на берег, подстелил внутрь найденный в сарае брезент и, забравшись внутрь, свернулся калачиком. О том, чтобы выпрямиться в полный рост, говорить не приходилось, но мне ведь нужно было где-то переночевать. Или, может, я просто хотел здесь остаться. У озера. Это место всегда было моим любимым. Именно здесь, на этом самом причале, я хотел бы когда-нибудь сделать свой последний вдох – глядя на гладь воды, на эту бесконечную синеву…

Я лежал и слышал, как ветер шепчет волнами, как шуршат над водой деревья – и слушал, как Джули вполголоса напевает какую-то песенку, совсем как когда-то я, когда сидел у ее кроватки и напевал какую-нибудь придуманную мелодию. Иногда Джули говорила:

– Пап, такой песни нет.

А я отвечал:

– Если ты чего-то не знаешь, это не значит, что этого не существует.

Эту фразу я позаимствовал у Веры – она любила так говорить. Обычно я смеялся над ее изотопами, всеми этими «энергиями» и прочей ерундой. Начинал спорить, приплетал науку, биохимию, исследования – и, конечно, выигрывал каждый спор. Ха! Но по правде говоря, мне всегда нравилось, что Вера была именно такой, мягкой, искренней, со своей особенной, наивной верой. Я часто думал, как было бы здорово, если б Джули унаследовала от нас лучшее: мою логику, упорство, силу – и сердце Веры, которое как будто билось не только у нее в груди, но и где-то еще.

Вот такой она была – наша Джули. Такой она, надеюсь, остается и сейчас. Нет, не надеюсь – уверен.

Я проснулся на рассвете – от крика птиц и боли в шее. Сел и глазам своим не поверил: что тут вообще творится? Все заросло, пришло в полнейшее запустение. Я выскочил из лодки и пошел за мотыгой в сарай. Джули тоже была там. Нет, не Джули – Лив. Она меня не искала, но все равно нашла. Меня – или просто место, где можно побыть в одиночестве и погрустить. Теперь мы на «ты».

– Вчера я беседовала с Конрадом Бергманом, – говорит она, пока мы едем ко мне домой, в Шпандау.

– Предводитель идиотов, – бурчу я, ковыряясь в кнопках радио. Может, еще поймаю ту волну, где играли вальс с выпускного. «Вальс цветов» Чайковского.

Лив смеется:

– Если точнее, руководитель следственной группы Груневальда. Помнишь историю с разбитым окном в подвале? Не через него ли преступник – или преступники – пробрались в дом?

Я снова бурчу. Эта ваша музыка – уши вянут. Вере тоже не понравилась бы.

– Он сказал, что на свитере и спортивных штанах, которые лежали в корзине с грязным бельем в комнате Джули, нашли пыль, паутину и цементную крошку с того окна.

– Хм.

– «Хм»? И всё? Тео, ты понимаешь, что это значит? Джули сама покинула дом через подвал. Конечно, не той ночью, иначе одежда была бы на ней, а не в корзине. Значит, это случилось раньше, в другой день.

– И не один раз, – вздыхаю я. Радиостанцию я так и не нашел.

– Ты знал?

– Догадывался, что она сбегает по ночам, чтобы встретиться с этим Вегнером. Наверное, боялась, что мы услышим, если она выйдет через парадную дверь. Однажды я даже поймал ее с поличным.

– Но ты ничего не сказал Бергману.

– А зачем? Бергман – болван. Он с самого начала был уверен, что Джули просто сбежала. Если б я подтвердил, что такое уже случалось, он закрыл бы дело и разбираться не стал.

Раз, два, три, раз, два, три – я нашел нужную волну! Только вальс не тот.

– Понятно, – бормочет Лив. – Еще он рассказал, что, когда приехала полиция, у вас в доме была куча соседей. И вы хотели отправить Софию к каким-то друзьям.

– Да, припоминаю… – Начинаю дирижировать пальцем в такт вальсу: раз, два, три. – София хорошо смотрелась в платье Джули.

– Не сомневаюсь. Но что было с ней утром после исчезновения Джули? Почему вы хотели убрать ее из дома? И почему там вообще было столько людей?

Я прищуриваюсь.

– Да никого особо не было. Разве что… – Прищуриваюсь сильнее. Перед мысленным взором всплывает Клаус Деллард. Но этого не может быть. С какой стати этот надутый индюк оказался бы у нас дома? – Точно не помню. Помню только, что Вера не хотела, чтобы София встречалась с полицией. София тогда все время плакала – боялась за Джули…

– Вы хотели ее защитить.

– Да.

Лив кладет руку мне на колено. Я смотрю на нее, она улыбается.

– Вы были хорошими родителями.

– Но недостаточно хорошими, да? Иначе этот репортаж не понадобился бы. – Я опускаю палец; оркестр на радио справится и без меня. А вот моя дочь – нет. Она нуждается во мне. – Лив, мы должны найти Джули.

Она кивает.

* * *

Я чувствую легкую грусть, когда стою перед многоквартирным домом в Шпандау и смотрю, как Лив уезжает. А может, я просто устал после неудобной ночевки в лодке. Поднимаюсь по лестнице в свою квартире; кто-то снова нассал в подъезде. Надеюсь, это был не я – было бы крайне неловко.

Квартира пуста – разумеется. Думаю, мне стоит прочитать лекцию. На мои лекции всегда приходит много народу. Все-таки я директор торакальной и сердечно-сосудистой хирургии в «Шарите». Я – корифей в своей области, настоящий специалист, а не самовлюбленный индюк вроде этого Клауса Делларда. Меня знают даже за границей, постоянно приглашают выступать с лекциями. Наверняка мой почтовый ящик снова ломится от приглашений.

Захожу в спальню и включаю компьютер. Так и есть: тридцать одно непрочитанное письмо. Так, это какая-то ерунда, отправляю в корзину… Открываю одно из писем – и замираю. Не могу вдохнуть. Дыхание, сердце – все на миг останавливается.