1

Нет на свете менее заслуживающих доверия людей, чем леди и джентльмены.

Нарядные мужчины и женщины собрались в большом банкетном зале отеля в Токио и болтали с бокалами в руках. Вдоль длинного потолка, такого высокого, что его невозможно было охватить взглядом, даже задрав голову, висели через равные промежутки люстры, похожие на гроздья глицинии.

Под стать залу были и разнообразные роскошные блюда на столах – дары моря, стейки, изобилие десертов.

После начала вечеринки прошел уже час, и раздражение Такахико Номото продолжало нарастать. Вся окружавшая его роскошь была ему не нужна и противна.

– Номото, у сэнсэя пустой бокал, – прошептал ему на ухо Тоёхиро Мацумото.

Со времени учебы в университете холодный тон его голоса не изменился. Профессор Университета искусств Мацумото был по-молодому легок в движениях, хотя в следующем году ему исполнялось шестьдесят. Его короткие волосы были тщательно уложены, фигуру облегал черный костюм от известной фирмы.

Прошло десять лет с тех пор, как Такахико окончил университет, но он до сих пор был неразлучен с Мацумото, который вел у него семинары.

– Сэнсэй, дайте ваш бокал.

Такахико заменил бокал Нобуюки Амати, а затем снова встал позади Мацумото.

Принимая бокал, Амати не только не поблагодарил, но даже не взглянул на Такахико.

Невысокий, с выпирающим животом, Амати выглядел соответственно своему немолодому возрасту, но, несмотря на седины, в глазах его отражались немалые амбиции. Объект восхищения этого семидесятиоднолетнего мужчины был центром сегодняшнего события.

Над Такахико стоял Мацумото, а над ним – Амати, учитель Мацумото. А еще выше, над Амати, стоял главный герой сегодняшнего дня.

Прием был по случаю восьмидесятивосьмилетия сенсея Кэнко Окавары, художника европейского стиля, царившего в мире живописи. Он являлся главой крупнейшей японской организации художественных выставок «Минтэн», членом Национальной академии искусств, кавалером Ордена культуры и, можно сказать, величайшей фигурой в мире искусства.

В зале были знаменитости, представляющие не только мир искусства, но и политику, экономику, культуру, развлечения и спорт, так что не было бы преувеличением назвать это событие настоящим банкетом для успешных людей.

– Я хотел бы завершить свое приветствие профессору Окаваре пожеланием крепкого здоровья и долгих лет жизни.

Министр просвещения взволновал аудиторию своей яркой речью, обменялся несколькими словами с Окаварой и быстро удалился, сопровождаемый своими секретарями. После этого на сцену вышли один за другим президенты автомобильной компании и радиовещательной корпорации, с которыми у виновника торжества были близкие дружеские отношения, и разразились потоком комплиментов.

Это пространство, в котором перед его глазами проходили знаменитые предприниматели, актеры и дизайнеры, которых даже он, не бывавший в обществе, узнавал в лицо, казалось Такахико нереальным. Для посетителей, привыкших к гламурным мероприятиям, это могло быть привычной составляющей общения или ведения бизнеса, но человеку, не вращавшемуся в этой среде, происходящее здесь доставляло лишь мучения.

Что бы ни думал про себя каждый из присутствовавших, важно то, что все они собрались под вывеской «Кэнко Окавара» и участвовали в грандиозном праздновании. После этого вечера слава великого художника будет сиять еще ярче.

– Вроде бы он все-таки сбежал… – услышал Такахико обрывок разговора стоявших рядом журналистов из отдела культуры крупной газеты. Они обсуждали сплетни об одном из арт-дилеров.

Дальше уже было невозможно закрывать глаза на крах беспрецедентного экономического бума и на то, что японская экономика находится в шоковом состоянии из-за прошлогоднего резкого усиления ограничительных мер Министерства финансов. Индекс Никкей, который находился на пике в 1980-х годах и приближался к сорока тысячам иен, упал вдвое примерно за девять месяцев.

С начала этого года имидж Японии как экономической сверхдержавы начал неуклонно тускнеть. Герои, вознесшиеся в небеса на финансовых пузырях, вернулись на землю, прижатые неумолимой гравитацией. Действующие лица финансовой комедии – спекулянты недвижимостью, биржевые игроки, банкиры и им подобные, – похоже, стали осознавать реальность только после того, как оказались в наручниках, а их передававшиеся из уст в уста имена заняли главное место в истории экономических событий эпохи Хэйсэй.

Наряду с членством в гольф-клубах торговля произведениями искусства стала символом экономики финансовых пузырей. Журналисты, чей разговор услышал Такахико, обсуждали типичный для этого времени инцидент. Человек, который отвечал за работу с клиентами в картинной галерее универмага, сошелся с одним джентльменом – деятелем теневой экономики – и в конце концов стал по его указанию подделывать сертификаты оценки картин. В результате ему пришлось сбежать за границу.

Но даже если не принимать во внимание такие откровенно преступные действия, покупка и продажа картин в инвестиционных целях приводила к выбрасыванию безумных денег. Художественные галереи универмагов расширились и значительно увеличили штат сотрудников. Даже у не слишком известных художников стоимость картин выросла до такой степени, что они сами забеспокоились.

Общество захватил танцевальный бум, каждый день СМИ сообщали об открытии новых дискотек и танцевальных конкурсах старшеклассников. Романтические драмы неизменно собирали огромные аудитории, трибуны на соревнованиях «Формулы-1» были переполнены зрителями. Шутки Ёсимото Синкигэки заполнили телевизионные экраны. В великолепном зале, где проходило юбилейное празднование, тоже витал стойкий аромат бума, охватившего финансовый мир.

После выступления популярной певицы, неизменной участницы общенациональных конкурсов песни, настала очередь поздравлений.

Глаза Такахико расширились, когда перед ним поднялось средневековое самурайское знамя с написанными на нем словами: «Кэнко Окавара». Люди, выстроившиеся в очередь к флагу, напоминали шествие феодалов. Вассалы поклонялись сёгуну, который прожил долгую жизнь, но не утратил жажды славы.

Картина была отвратительная, но Амати и Мацумото бодро поспешили присоединиться к очереди.

Когда после сорока минут ожидания подошла его очередь, Амати опустился на одно колено, чтобы встретиться взглядом с Окаварой. Он проделал это безо всяких колебаний, в соответствии с изменением своей весовой категории при приближении к виновнику торжества.

– Сенсей, это я, Амати. Разрешите поздравить вас с этим знаменательным событием. Ваши заслуги неоценимы. Не случайно на ваш ослепительный праздник собрался весь цвет Японии.

Амати низко склонил голову наподобие приказчика в магазине, никак не смущаясь того, что проделывает он это на глазах молодого Такахико.

– Ваша недавняя персональная выставка в универмаге «Фукуэй» доставила истинное наслаждение. Особенно «Когда улыбается солнце». Эта картина полна такого благородства, что я стоял перед ней не в силах пошевелиться.

– Ну, ну, – хриплым голосом ответил Окавара лебезящему перед ним младшему коллеге и сделал глоток чая.

– Я позволил себе наглость просить художественную галерею продать мне «Когда улыбается солнце», чтобы повесить ее в своей мастерской.

– А, вот как… Ну, спасибо.

Для Окавары было вполне естественно, что кто-то из нижестоящих купил его картину, чтобы продемонстрировать близость к художнику, поэтому, похоже, на него это не произвело никакого впечатления.

– Ну что вы говорите! Это я должен выразить вам свою благодарность. Я смотрю на ваши работы каждый день и учусь, чтобы быть хотя бы на полшага ближе к вам.

Секретарь Окавары, отвечавший за распорядок вечера, подушечками пальцев поправил свои безупречные очки в черной оправе и подошел к Амати. Очереди не было видно конца. Все хотели поговорить с виновником торжества.

Когда его время вышло, Амати приблизил свое лицо к Окаваре и тихо прошептал: «Учитель, осень близится, и я полон решимости сделать все, что в моих силах».

Окавара с пустым выражением лица пробормотал: «Осень…» – и Амати решительно кивнул: «Да». Было довольно забавно видеть, как восьмидесятивосьмилетний и семидесятилетний старики упираются друг другу в живот, и Такахико отвел взгляд.

– Понятно… Кикути-кун, да, уже пора. – То ли нарочно, то ли из-за рассеянности, но Окавара спокойно назвал его этим именем.

– Когда станет немного прохладнее, я обязательно приду навестить вас.

Секретарь уже собрался сказать ему, что пора уступить место следующему, но тут Амати быстро встал и вместе с Мацумото отвесил глубокий поклон.

– Сенсей, от всего сердца желаю вам здравствовать долгие-долгие годы. Я всегда буду в вашем распоряжении в любой момент, как только понадоблюсь. А теперь, пожалуйста, извините меня.

Выйдя из очереди и переждав некоторое время, Амати ослабил галстук, который все это время был туго затянут, и, не останавливаясь, быстрым шагом вышел из зала. Такахико и Мацумото последовали за ним.

– Номото, сходи за вещами.

Такахико получил сумки, которые Амати и Мацумото оставили в гардеробе, и поторопился на эскалатор. Эти двое уже были в вестибюле на первом этаже и разговаривали с несколько натянутым выражением лиц.

– Что ты думаешь, Мацумото-кун?

– Про «Кикути-куна»?

– Да. Это было намеренно или просто он уже путается?

– Думаю, он уже не помнит имен. Сенсея Цукасу Наку он тоже назвал «Кикути-кун».

– Это совсем другое, не так ли? Всех, кто к нему подходит, он называет «Кикути».

– Может быть, за этим что-то кроется?

В отличие от того, как он держался до сих пор, сейчас Амати все время хмурился.

– Сенсей, какие теперь планы?

– Я еду домой. Сил нет. Позвони мне завтра в полдень.

– Обязательно.

Амати забрал у Такахико сумку и уехал на такси.

У Такахико развилась аллергия на «леди и джентльменов», отчего он тоже почувствовал себя совершенно разбитым. Ему хотелось вернуться домой пораньше и взяться за кисть, но Мацумото не стал забирать у него свою сумку.

– Ну вот, Номото, можем теперь выпить с тобой по одной…

2

Похоже, Мацумото нравился этот бар.

Вид тропических рыб, плавающих в аквариуме с голубой подсветкой, напоминал сцену из какого-то телесериала, хотя, возможно, его снимали и не в этом месте. Они с профессором сидели друг напротив друга в креслах, наполовину отгороженные от остальных посетителей аквариумом.

– Что ни говори, довольно пошлая вечеринка.

Рот Мацумото изогнулся в обезоруживающей улыбке. В такие моменты Такахико не знал, как себя вести. Будь на его месте Синохара, посещавший с ним один и тот же семинар, он бы сразу сказал что-нибудь, поддержав профессора.

Мацумото, казалось, не понравилась невнятная реакция Такахико, и на некоторое время воцарилось молчание.

– Итак, у Амати-сенсея впереди критический момент. Ему семьдесят один год, но все равно надо продолжать бороться; в нашей профессии надо жить долго, иначе не на что рассчитывать.

Такахико молча кивнул, чувствуя, что они будут говорить о деньгах.

– Мир действительно прекрасен. Хотя в следующем году мне исполнится шестьдесят, все равно приходится носить с собой вот такой блокнот…

Мацумото достал из сумки старый черный кожаный блокнот и взял в руку серебряную шариковую ручку «Каран д’Аш».

Предстоящие выборы будут довольно сложными. Выдвигаются Симура-сенсей, Акадзава-сенсей и наш Амати-сенсей. Есть только одна вакансия, поэтому голоса разделились.

Мацумото говорит о выборах членов Национальной академии искусств, организации, которая занимается развитием искусства, обсуждает важные вопросы, связанные с искусством, и дает рекомендации министру.

В академии насчитывается до ста двадцати человек, которые работают в трех секциях: «Изобразительное искусство», «Литература» и «Музыка, драма и танец». Первая секция «Изобразительное искусство» включает отделения японской живописи, западной живописи, скульптуры, прикладного искусства, каллиграфии и архитектуры.

Амати-сенсей проиграл на последних выборах три года назад, заняв второе место. На данный момент он наиболее вероятный кандидат, но число его надежных сторонников не увеличилось, поэтому ситуация непредсказуема. Честно говоря, Симура-сенсей может его обойти.

В записной книжке, которую открыл Мацумото, были записаны полные имена всех пятидесяти членов секции «Изобразительное искусство», и против каждого стояли пометки – «Амати», «Симура», «Акадзава» или «Не определился». У каждого из трех кандидатов есть член академии, который его рекомендует, но необходимо получить голоса других членов.

Согласно анализу Мацумото, разница между Амати и Симурой составляла всего два голоса. И было около двадцати «неопределившихся».

– До октябрьского голосования осталось всего два месяца. На этот раз мы не можем проиграть.

– А это не слишком сложная задачи для Амати-сенсея?

По-видимому, наивный вопрос Такахико показался Мацумото настолько неуместным, что он чуть не подавился коктейлем.

– Номото, такова жизнь. Думаешь, тот, кто не пытается сделать все возможное, сможет создать себе имя? Один художник продал свой дом ради выборов. Если он проиграет, то его сто миллионов просто сгорят, как в печке. Все пытаются добиться практически невозможного, и тут уж не до того, чтобы рационально оценивать шансы.

Члены Академии художеств имеют статус государственных служащих по совместительству и могут получать пожизненную пенсию в размере 2,5 миллиона иен в год, даже ничего не делая. Но гораздо важнее почет. Блеск славы не только увеличивает стоимость картин, но, например, в случае с Амати, может еще больше усилить его влияние в «Минтэн» и дать ему возможность назначать судей, которые отбирают кандидатов на получение различных премий. А после смерти ему будет присвоен почетный государственный чин четвертого или пятого ранга. Когда перед носом висит такая морковка, становится не до рациональных расчетов.

– Последние несколько месяцев сенсей почти не брал в руки кисть. Сейчас время покупать работы членов Академии и тщательно их изучать. Да, есть члены Академии, чьей поддержкой он уже заручился, но мы не можем игнорировать ни одного другого академика, пока сохраняется хоть малейший шанс переманить его на нашу сторону.

– Но для этого, наверное, недостаточно просто по одному разу переговорить с каждым из них?

– Кто-то ходит поговорить три раза, а некоторые и до семи раз. Это считая вместе с поездками в провинцию. И каждый раз надо сообразить, какой подарок привезти, запастись подарочными сертификатами. Обязательно изучить хобби и предпочтения, при этом не дай бог подарить такой же подарок, как другой кандидат. Тут требуется чутье. Если ошибиться с подарком, могут и на смех поднять.

Мацумото говорил оживленно, и в его словах отнюдь не ощущалось спокойствия, подобающего его возрасту. В Японии по прошествии полувека после того, как люди шли в бой с оружием в руках, выборы, пожалуй, стали тем полем битвы, на котором в полной мере проявляются боевые инстинкты.

Не видя воодушевления на лице Такахико, Мацумото снова взялся за ручку.

– Но это только начало. Сейчас еще потекут потоки нала. И не только от Амати-сенсея. И от Симуры-сенсея, и от Акадзавы-сенсея. На этом и зарабатывают жадные до денег академики. Понятно, почему все стремятся попасть в члены?

Так спокойно Мацумото рассуждал вовсе не о членстве в гольф-клубе. В тот момент, когда надо отобрать людей, которые будут способствовать развитию искусства, думают не об их творчестве или произведениях, а о том, «что кому дать» или «сколько кому дать». Искусством здесь и не пахнет.

Такахико вспомнил «Белую башню», роман, где описывались выборы сластолюбивого профессора медицинского университета. Там – врач, работающий в государственном медицинском университете, тут – художник, государственный служащий. Статус сводит людей с ума.

– Ну что, собираешься устраивать персональную выставку? – Мацумото, продолжая болтать, потянулся за третьим коктейлем.

Хотя речь шла о его персональной выставке, Такахико не мог поднять глаз. Он уже не раз обжигался на этом.

– В галерее с нетерпением ждут твоих работ.

В последнее время даже слово «работа» из уст Мацумото звучало для Такахико некомфортно.

Речь шла об аренде галереи возле Университета искусств Тото, вдали от Гиндзы, центра художественной жизни. Выставка там тихо откроется, а через неделю так же тихо закроется, не принеся почти никаких результатов. На нее придут в основном сотрудники университета, и у художника после этого не останется ничего, кроме чувства стыда.

Такая организация персональной выставки была прямым следствием разделения японского мира искусства по вертикали. Прежде всего Такахико должен был оплатить стоимость аренды за неделю, и из примерно тридцати выставленных экспонатов к продаже будут разрешены только три, одобренные Мацумото. Утверждение последнего о том, что «художники не должны рисовать на продажу», верно, но на самом деле его беспокоило то, что его ученики будут продаваться лучше, чем он, и нарушится сложившийся порядок. Если несколько человек обретет популярность и покинет возглавляемую им организацию, поступления от членских взносов, соответственно, уменьшатся и больше не будет фигур, которые можно перемещать по собственному желанию.

Еще больше злило то, что Мацумото получал откаты от сдаваемых в аренду галерей. Вместо того чтобы помочь своим ученикам, он создавал на их пути лишние препятствия.

Такахико ничего толком не ответил, и Мацумото не стал продолжать тему, сказав только, что он сам назначит срок проведения выставки. Тогда Такахико оставалось бы только подчиниться ему, поэтому его снова посетили тяжелые мысли о деньгах.

– Кстати, как там твои дела продвигаются? Я про красные осенние листья в храме.

Такахико очаровали красные листья в храме в префектуре Хёго, и он каждый день стоял над холстом в надежде создать шедевр, который попадет на выставку «Минтэн». В его голове сложился яркий образ, но, когда он пытался перенести его на холст, изображение получалось скучным. Такахико не мог понять, в чем причина.

– Кажется, я просто не могу поймать объект. Он всегда далеко, и я не могу к нему приблизиться.

Мацумото попросил четвертый коктейль и сонными глазами взглянул на своего ученика.

– Будь проще, когда рисуешь. Для профессионального художника важно закончить картину к сроку. А такому молодому художнику, как ты, нужно рисовать как можно больше.

Такахико сидел неподвижно, как каменная статуя, ничем не выказывая своего согласия со словами наставника. Неужели тот не в состоянии понять, что если сейчас нарисовать картину кое-как, то следующая не будет лучше? Или, может быть, он знает об этом, но не придает значения?

Такахико и сам хотел бы рисовать больше. Но ему запрещали продавать свои работы, а жить на зарплату преподавателя художественного училища было чрезвычайно трудно. Он тайно подрабатывал репетитором по рисованию, но это занимало много времени, не оставляя возможности заниматься собственными картинами.

– Возможный вариант – просто оставить как получилось. Реалисты склонны добиваться совершенства, а это опасный путь, будь осторожнее.

Хотя Мацумото и вел семинары, он не работал в стиле реализма и прохладно относился к Такахико, который никогда не был удовлетворен своими работами.

– Если не будешь участвовать в выставках «Минтэн», то не сможешь получить никакого признания. Твой однокурсник Синохара участвовал уже семь раз. Он такой же человек. Попробуй, у тебя получится.

– Однако, чтобы быть оцененным, нужно обладать многими качествами… – сказал Такахико, подразумевая деньги, и поднял стакан с пивом.

Сначала надо сделать подношения влиятельным судьям и, если они выберут твою работу, снова продемонстрировать им свою благодарность. Ему и так едва хватало на жизнь и покупку красок; откуда же взять деньги, чтобы подмаслить судей? Наверное, надо стараться скорее перейти в категорию тех, кому подносят, но для этого придется дойти до полного изнеможения и нравственно, и физически.

Синохара был сыном землевладельца из Канагавы. Дело обстояло таким образом, что студенты оценивались в зависимости от того, в какой семье им повезло родиться, и не имели возможности преодолеть порядки, господствующие и в университете, и в организации, отбиравшей работы на выставки. Это была система, ничем не отличающаяся от средневековой вассальной зависимости. Будь то персональная выставка в арендованной галерее или отбор работ на коллективную выставку – необходимость постоянно демонстрировать лояльность сюзерену приводила в отчаяние.

– Если нужно, у меня есть подработка, – заговорил Мацумото необычайно мягким голосом, возможно, заметив отрешенное выражение лица ученика. – Тебе, наверное, нужно сделать небольшой перерыв. Как насчет того, чтобы поехать в Киото на следующей неделе?

– В Киото?

– Амати-сенсею нужно перед выборами объехать академиков, которые живут в Кансае. Там их много, и поэтому ему нужен водитель. Номото, у тебя ведь есть водительские права?

Значит, поездка по домам академиков… Он и правда здорово устал, но с благодарностью воспринял предложение, которое обещало возможность познакомиться с Киото в свободное время.

– Я оплачу расходы на транспорт и проживание. А Амати-сенсей заплатит за работу.

Мацумото, должно быть, придумал этот план потому, что не мог позволить себе выпустить из рук такую удобную фигуру. Впервые за многие годы профессор, который привык размахивать кнутом, протянул ему пряник.

Поехать путешествовать, да еще получить за это деньги! Ради этого можно было немного и потерпеть, так что к предложению Мацумото стоило прислушаться.

Мацумото вышел в туалет, и Такахико расслабился, глядя на освещенный аквариум. Длинные водоросли и красочные хвосты тропических рыб синхронно покачивались. Он затаил дыхание, забыв на время о повседневности. Однако это длилось недолго, Такахико почувствовал, что здесь что-то не так, и привстал.

Желтая тропическая рыбка, как будто лишившись сил, опустилась на дно загадочно светящегося аквариума.

3

Четыре дня спустя Такахико был в Ракухоку, Киото.

Особняк в углу жилого квартала представлял собой дом в чисто японском стиле с черепичной крышей. Стояла ночь, деревья в саду освещались оранжевыми огнями фонарей, и в их отблесках было видно, что вся территория покрыта белым гравием. Хотя участок был не очень большой, белые стены, черепичная крыша и тени, отбрасываемые японскими кленами рядом с воротами, выглядели настолько прекрасно, что хотелось поздравить художника, создавшего эту красоту.

Такахико терпеливо ждал на улице возвращения Хорина Китани, мучась от напоминающей паровую баню влажной жары, обычной для августа в окруженном со всех сторон горами Киото.

Сегодня утром Такахико прибыл на станцию Киото и взял машину у очередного ученика Мацумото. Ниссановский «седрик» был куплен недавно, поэтому внутри приятно пахло новой машиной. Ехать было комфортно, но он нервничал, оказавшись за рулем в незнакомом месте.

После Такахико он отправился в отель в центре города, чтобы забрать господина и госпожу Амати, после чего они поехали по домам членов Академии художеств с целью засвидетельствовать им свое почтение.

К 17:30 они посетили три дома, все в Киото, и в каждом оставили по коробке с сувенирами, в которые были засунуты конверты с «боевыми патронами». Хозяева этих домов не примыкали ни к одной из группировок и еще не определились, за кого будут голосовать, но у Амати, похоже, осталось от общения с ними хорошее впечатление.

Пара, семьдесят одного года и шестидесяти пяти лет, сидевшая на заднем сиденье, мало разговаривала, лишь изредка обсуждая сувениры и академиков, которых они собирались посетить. Внутри машины царила тяжелая атмосфера и слышался только шум работающего мотора.

Когда по прибытии в дом Хорина Амати узнал, что его нет, он передал Такахико свой мобильный телефон. Самый маленький и легкий в мире телефон, выпущенный около четырех месяцев назад, рекламировался с большой помпой с участием голливудских актеров, и о нем много говорили, потому что из-за огромного количества заказов купить его было очень сложно.

– Скоро каждый будет носить с собой телефон, – с гордостью сказал Амати, у которого уже было два телефона, и, хотя никто его не слушал, стал рассказывать о залоговых депозитах, новых абонентских тарифах и размерах ежемесячной платы за пользование.

К дому Хорина они приехали уже около шести вечера, но солнце все еще светило. Решили припарковаться на обочине, метрах в ста, чтобы не беспокоить соседей, поэтому повернули за угол, но дома оттуда не было видно. Мобильный телефон дали Такахико для того, чтобы он сообщил, когда вернется Хорин.

Может быть, это ему всего лишь показалось, но он чувствовал запах благовоний, доносящийся из дома. Такахико элегантный дом пришелся очень по душе. До сих пор, до того как ему исполнилось тридцать три, его мало интересовали материальные блага. Отсутствие материальных желаний – одна из причин, по которой Амати и Мацумото его не любили, но он хотел бы жить в таком доме. Когда Такахико позволял себе скромные мечты о своей будущей жизни, перед его мысленным взором всегда появлялось прекрасное лицо жены.

Они ждали уже полчаса; за это время солнце село, и теперь уличные фонари старались рассеять тьму. Закат был хорош, и многие соседи вышли полюбоваться им, но Такахико не мог смириться с влажной банной жарой. Сжимая в руках небольшой мобильный телефон, он впустую тратил время посередине элегантной древней столицы. Много ли художников стали бы делать нечто подобное?

Ожесточенные сражения на выборах в Академии начались не вчера и не сегодня. По словам Синохары, каждый октябрь членам отделения «Искусство» раздают листовки с просьбой не голосовать за кандидатов, которые занимаются предвыборной агитацией. Такие листовки распространяют еще с 1960-х годов, так что проблема имеет глубокие корни.

Конечно, поскольку академики по статусу являются государственными служащими, передача им денег и подарков представляет собой взяточничество. Деньги, проходящие по неофициальным каналам, не отражаются в налоговой декларации. Однако большинство чиновников считают, что это скорее обычай, чем преступление. И речь о предъявлении обвинений не заходит.

Тем не менее есть члены Академии, которые ни при каких обстоятельствах не соглашаются получать конверты с деньгами и подарки. Кто-то реагирует по-другому – например, принимает только сувениры и возвращает подарочные сертификаты; кто-то принимает подарочные сертификаты, но возвращает наличные, а кто-то балансирует, даря подарки в ответ. На самом деле есть немало академиков, с трудом сводящих концы с концами, и немало тех, кто очень негативно относится к этому обычаю.

Одним из таких людей был Хорин Китани. Он уже давно был известен своей чистоплотностью и стал членом Академии исключительно благодаря своим заслугам и моральным качествам без какой-либо предвыборной кампании. Позиция Хорина всегда была последовательна, поскольку у него не было необходимости чувствовать себя обязанным или отдавать долги.

Так почему же Амати пришел в дом художника, который никогда не принимал никаких подарков? Причина была в том, что существовала еще и «сеть жен».

* * *

Судя по всему, Хорин принял сувенир от соперника Амати Симуры. Через жену Амати узнал, что Хорин любит алкоголь, и приготовил для него бутылку редкого дайгиндзё.

Нет сомнений в том, что Амати занимал очень высокую позицию в мире японской европейской живописи. Тем не менее он, не жалея своего старого тела, катался и кланялся по всей стране.

Жена Амати отправилась вместе с мужем на эту тяжелую битву, так как существовало молчаливое соглашение, что супруги должны наносить визиты вместе, а также потому, что мужья должны были полагаться на информацию, которую поставляли им жены.

Отель, в котором останавливался кандидат во время поездки в провинцию, не должен был быть слишком дорогим или слишком дешевым. То же самое касалось суммы наличных, которую вы вкладываете в подарок. По словам пьяного Мацумото, Амати даже заплатил за молчание журналисту-фрилансеру, который писал о таких делах.

В случае успешной победы на выборах он сможет стать заслуженным деятелем культуры и даже кавалером ордена «За заслуги в культуре». И должен оставаться здоровым еще как минимум десять лет. Получалось, что Амати был сейчас в самом расцвете своих сил.

Было почти семь часов вечера. Такахико с ног до головы осветили автомобильные фары.

Перед домом Хорина остановилась «Тойота Марк II», и электрические жалюзи на въезде поползли вверх. Такахико немедленно позвонил Амати.

– Окликни его, прежде чем он войдет в дом. Не давай ему войти ни при каких обстоятельствах. У него в домофоне видеокамера. Если он войдет, то может никогда не выйти.

Такахико был поражен способностью Амати собирать информацию. Сам он столько времени простоял перед домом, но не заметил, что на домофоне была камера.

Фары погасли, и Такахико поспешил к гаражу. Крытый гараж находился рядом с воротами, и его не было видно снаружи, когда жалюзи закрыты. Наверное, отсюда можно выйти в сад. То есть, если не окликнуть его, пока жалюзи открыты, потом будет слишком поздно.

– Китани-сенсей!

Хорин обернулся на голос мужчины, стоявшего перед его домом.

– Вы что-то хотели? – спросил он на кансайском диалекте.

Хорин импозантно выглядел в своем кимоно, с короткой седой стрижкой и в тонких очках в черепаховой оправе.

Его жена, вышедшая с пассажирского места, была тоже одета по-японски; темные волосы оттеняли светлую кожу лица – настоящая киотская красавица. В обеих руках она держала бумажные пакеты из универмага и смотрела на Такахико с легким подозрением.

– Меня зовут Такахико Номото, я художник из Токио.

Амати с женой всё не появлялись, и он беспокоился, как ему выиграть время.

– Пожалуйста, простите меня за такое внезапное появление…

– Да, – в замешательстве ответил Хорин.

Хотя оба они были художниками, но мастера японской живописи и реалисты, работающие в европейском стиле, живут в совершенно разных мирах. Холодный пот катился по спине Такахико, который не мог подобрать нужных слов.

– Я пришел к вам потому…

Он не знал, что говорить дальше, и застыл в молчании. Это, похоже, вызвало у жены Хорина даже большее раздражение, чем у самого мастера.

– Китани-сенсей!

Амати и его жена запыхались. Такахико, выполнивший свою небольшую роль, смог перевести дух. Хорин, увидев Амати, казалось, наконец понял, в чем дело, и на лице его отразилось явное неудовольствие.

– Здравствуйте, Китани-сенсей, это я, Амати. Мы так давно с вами не виделись… Извините, что побеспокоил вас в такую жару.

– Господин Амати, позвольте мне сказать это прямо, но по вашему вопросу я ничего не могу сделать. – Его киотская интонация звучала мягко, но на лице был написан твердый отказ.

– Нет, нет, у меня и в мыслях не было ни о чем просить; просто я слышал, что вы любите дайгиндзё, поэтому решил поделиться им с вами.

– Но одно то, что вы внезапно приехали, хотя до сих пор у нас не было никаких отношений, заставляет меня думать, что дело именно в этом вопросе.

Жене Хорина, похоже, надоело стоять с тяжелыми пакетами в руках, и выражение ее лица становилось все более недовольным. Такахико беспокоился, что этот визит будет иметь обратный эффект.

Амати попытался передать Хорину коробку с бутылкой сакэ, но тот замахал руками и отказался ее взять.

После этого Амати и его жена медленно опустились на колени, как будто заранее условились об этом. Когда стало понятно, что они вот-вот ударят лбами о землю, Хорин поспешно сделал шаг вперед.

– Господин Амати, перестаньте, пожалуйста!.. Мне жаль, что вы специально приехали сюда в такую жару, но если я возьму подарок у вас, то мне придется брать и у всех остальных.

– Но я слышал, что вы близки к господину Симуре…

– Кто это сказал? Ничего подобного. Господин Симура никогда не был в этом доме и ничего мне не дарил.

Тем не менее Амати и его жена оставались на коленях, не шевелясь. Семидесятиоднолетний художник западного стиля отбросил свою гордость перед семидесятиоднолетним японским художником, как собака ложится на спину в драке, признавая свое поражение.

Такахико совершенно потерял дар речи, и ему ничего не оставалось, кроме как стоять без движения. Он с отчаянием наблюдал, до чего можно дойти, не имея ни стыда ни совести.

– Господин Амати, я бы не хотел, чтобы это видели соседи.

– Хорошо, мы уходим; только, пожалуйста, примите это дайгиндзё. У меня действительно нет никаких других намерений.

Амати опять попытался передать коробку с сакэ, но Хорин снова покачал головой.

– Ну ладно, всего доброго, – холодно попрощалась жена Хорина и направилась в глубь гаража.

Мужчины были поражены таким неожиданным поворотом дела, и только на губах жены Амати заиграла неприятная улыбка. Уход женщины поставил блестящую точку, как взмах японского меча.

– Я, пожалуй, тоже попрощаюсь. Извините, господин Амати.

Хорин поспешил за женой, и за их спинами медленно опустились электрические жалюзи, словно занавес в конце спектакля.

Амати еще немного постоял на коленях, а потом резко, как актер, услышавший команду «снято», переключился и встал на ноги, бросив жене: «Симуры здесь не было».

– Да, тяжело с этими киотцами, – сказала она в ответ, вставая рядом с мужем и отряхивая песок с колен.

Такахико тяжело было именно с этими двоими. Он смотрел на спины пары, направляющейся к машине, и думал о нелепости всего происходящего. Амати забросил кисти и каждый день занимается только избирательной кампанией.

Он чувствовал, что насмешка, прозвучавшая в голосе жены Хорина, когда она сказала: «Ну ладно, всего доброго», была адресована и ему. Амати с женой свернули за угол и исчезли из виду. Такахико терзало бездонное, мутное чувство тревоги.

4

Наступил сентябрь, но цикады оставались верны себе. Даже по воскресеньям этот будильник громко звенел с самого утра. Его раздражала вспотевшая за ночь шея, и он решил встать.

– О, ты уже проснулся?

Юми, читавшая журнал в гостиной с татами, озорно улыбнулась. Она, казалось, хотела посмеяться над своим похмельным мужем.

Пока он сидел на подушке, скрестив ноги, Юми поставила на стол мисо-суп с ракушками. Глоток принес облегчение, и одного этого хватило, чтобы почувствовать себя немного лучше. Такахико неважно переносил алкоголь. Жена всегда готовила ему мисо на следующее утро после вечеринок.

– Ну, вот я и вернулся к жизни… Спасибо.

Он рассеянно смотрел телевизор в своей комнате с кондиционером, когда Юми вошла в гостиную с большой корзиной. Они вдвоем начали складывать выстиранное белье. Супруги никак особо не договаривались, что Такахико складывает полотенца, а Юми – одежду. Это просто как-то само собой сложилось в их повседневной жизни. У них много такого вошло в привычку естественным образом. Кто моет посуду и кто ее вытирает, кто убирает кухню и кто чистит ванну и туалет, кто покупает лампочки и кто их меняет и ремонтирует мебель – они ни о чем не договаривались, просто жили, помогая друг другу.

Глядя на спокойно складывающую белье Юми, Такахико втайне думал, какая она милая. Злится ли она, смотря выпуск новостей, смеется ли, читая мангу, расстраивается ли, что разбила тарелку, или спит, потому что устала, – Юми всегда была само совершенство.

Такахико считал себя не очень везучим человеком, но в чем ему действительно повезло больше, чем кому бы то ни было, это в том, что у него была Юми. Более того, поскольку они были вместе столько, сколько помнили себя, ему даже не пришлось страдать от неразделенной любви, которая случается почти у любого человека.

* * *

Такахико родился в Нэдзу, Токио, в 1958 году. Его родители владели магазином тофу. Еще у него был брат Масахико, тремя годами старше. Когда Такахико было три года, в дом через дорогу от них переехала семья Сёдзи Кихары, и в этой семье была единственная дочь Юми.

Кихара управлял цехом по обработке бронзы недалеко от дома и был близок с отцом Такахико, с которым они состояли в одной Торговой палате; их жены тоже общались друг с другом, поэтому дети, естественно, начали играть вместе.

Жену Кихары особенно беспокоило то, что у Юми нет братьев и сестер, поэтому она часто приглашала Такахико к себе домой. В недавно построенном доме, где жила Юми, всегда приятно пахло. Там угощали сладостями, которых он никогда раньше не пробовал. Постепенно этот дом стал любимым местом братьев из семьи торговца тофу.

Такахико и Юми были ровесниками и почти каждый день вместе ходили в школу в течение всех шести лет начальной школы. Он начал ходить в школу сам, когда учился в пятом классе, и родители в обеих семьях думали, что со временем между мальчиком и девочкой возникнет барьер, но их прогнозы оказались совершенно ошибочными. С самого начала они хорошо ладили; кроме того, у них было общее хобби. Они любили смотреть аниме по телевизору.

Такахико, который с детства принимался рисовать всякий раз, когда у него было свободное время, рисовал персонажей из популярных передач, таких как «Волшебница Салли» и «Рыцарь с лентой», и дарил их Юми. В старших классах начальной школы они начали делать что-то вроде общего журнала: Юми придумывала истории, основанные на реальных аниме, а Такахико рисовал иллюстрации к важным сценам, и они ходили друг к другу в гости даже по воскресеньям.

Они вместе поступили в одну и ту же среднюю школу, но стали ходить туда отдельно друг от друга, чтобы не давать одноклассникам повод для насмешек. В это время Юми увлеклась изучением английского языка, а Такахико начал рисовать маслом. Каждый из них нашел себе занятие по душе, и теперь они мельком видели друг друга на занятиях в школе и на клубных мероприятиях, но если сталкивались около дома, то сразу же шли вместе в кино или художественный музей. Они не считали это свиданиями, но, во избежание разговоров среди одноклассников, старались встречаться так, чтобы их никто не видел, обменивались записками и постепенно начали понимать, что вокруг нет других мальчиков и девочек, которые бы так хорошо ладили. И что эти отношения очень ценны.

Осенью третьего года обучения в средней школе до него дошел слух, что Юми признался в любви мальчик из ее класса. Этот мальчик не был другом Такахико, но он был хорош собой и походил на актера Муга Такэваки. В тот день Такахико не мог найти себе места и сидел без дела. Он рано ушел из художественного кружка, но и в своей комнате не мог ни на чем сосредоточиться, пытаясь рассматривать книги по искусству или рисовать. Перед его воображением возникали реалистические сцены, в которых Юми и тот школьник шли рука об руку или касались друг друга губами в пустой комнате…

До тех пор он думал, что Юми всегда будет с ним, однако, когда столкнулся с критической ситуацией, забеспокоился, что их отношения были крайне хрупкими, что они ни на что не опирались и что существует огромная разница между детской дружбой и любовью. Он не мог усидеть на месте.

Нет, на самом деле он уже давно осознавал свои чувства. Но боялся о них говорить, думая, что все и так хорошо. А вдруг если он скажет, то узнает, что его любовь безответна? Потеря будет громадной. И он предпочитал ничего не делать.

Однако ситуация уже не позволяла этого. Для Такахико Юми была незаменимой женщиной.

Перед ужином он уже больше не мог вытерпеть и решил зайти в дом через дорогу. В этот момент зазвонил домофон.

– Такахико! Юми-тян!

Между ними часто случались моменты, когда они начинали верить в телепатию. Много раз он покупал книги и пластинки по искусству, которые, как ему казалось, должны понравиться Юми, и она покупала такие же для Такахико. Такахико решил, что сейчас самое время быть честным с самим собой.

Юми стояла, держа в руках большую тарелку с темпурой. Семья Кихара часто делилась с ними угощениями.

– Корни лотоса, хрустящие и вкусные. Обязательно попробуй.

Сказав это, Юми сразу же развернулась. Она всегда так делала, принеся подарок, но сегодня ему почудилась в этом какая-то холодность. Такахико больше не мог этого выносить и хотел окликнуть Юми, но боялся услышать ответ и не мог издать ни звука.

Подойдя к своему дому, Юми повернулась, держа руки за спиной. Некоторое время она смотрела в лицо Такахико.

– Я сказала ему «нет».

Такахико с облегчением присел на месте. Он был на грани слез, поэтому опустил голову и надавил на нижнюю часть живота, чтобы сдержаться.

– Я сегодня целый день ничего не мог делать… А что, если б ты сказала «да»? – сказал он, наконец поднимаясь с тарелкой темпуры в руках.

Юми кивнула и рассмеялась.

– Не беспокойся, всё в порядке.

Они помахали друг другу, и Юми вошла в дом.

Такахико понял, что она имела в виду, и с облегчением посмотрел на небо, где зажглись первые звезды. И снова подумал, что никому не отдаст свою Юми.

Для интровертного Такахико это было тяжелое испытание, и он не хотел больше так страдать. Однако возникла серьезная проблема, которая поставила под угрозу светлое будущее мальчика.

Его старшего брата Масахико арестовала полиция.

* * *

Когда белье было сложено, Такахико пошел работать. Одна из комнат в их трехкомнатной квартире служила ему кабинетом и мастерской. Крупные работы он хранил в студии, взятой в аренду в школе, в которой преподавал, а те, что поменьше, – здесь, в съемной квартире.

Книжная полка, занимавшая почти всю стену, была плотно заставлена книгами по искусству, технике живописи, философии, а также фотоальбомами и комиксами.

Среди них Такахико нашел книгу, которую он купил в букинистическом магазине, но пока не читал. История о человеке, которого обвинили в воровстве, после чего он пустился в бега и вместе с женой тринадцать лет ездил по разным странам Азии и Европы, а в итоге стал очень популярным художником в Греции.

Такахико было известно содержание книги, которую он никогда не читал, потому что в ней описывалась реальная история. После длительных скитаний мужчина вернулся домой и был арестован. Его приговорили к тюремному заключению, и Такахико не знал, вышел художник из тюрьмы или нет.

Несмотря на клеймо судимости, Такахико завидовал этому человеку. Он стал популярным художником, не окончив художественную школу и не вступив в организацию, проводившую выставки. Сила свободы была упоительна.

Он вернулся в гостиную с книгой, сел, скрестив ноги, и начал читать. Юми сидела рядом с ним и листала журнал. Такахико нравились эти тихие моменты. Они вдвоем провели так много времени вместе, что молчание тоже было комфортным. Даже когда они ни о чем не говорили и читали книги разных жанров, ощущение постоянной связи между ними не исчезало.

Такахико поставил два стакана на кухонный стол и налил холодного ячменного чая. Вернувшись, он поставил один перед Юми, выпил свой и тихо вздохнул.

– Ну, как вчера?

Все, что касалось ее мужа, Юми видела насквозь. Такахико кивнул и начал рассказывать о вчерашней встрече, попутно приводя свои мысли в порядок.

В одном из токийских ресторанов собрались четверо – Амати, Мацумото, крупный арт-дилер из Гиндзы, который продавал их работы, и Такахико, исполнявший роль прислуги. Разумеется, речь шла о подготовке к выборам. При подсчете голосов, которые могут подать за Амати и Симуру, оказалось, что шансы у них практически равны. При хорошем раскладе у Амати получалось преимущество в два голоса, при плохом – Симура обгонял его на один голос. Поскольку до голосования оставался всего месяц, главным сейчас было привлечь на свою сторону неопределившихся.

В ходе разговора Амати не уставал критиковать Хорина Китани.

– Что меня больше всего злит, так это его жена. Она пытается выставить людей дураками. Подтверди, Номото-кун. Помнишь, как непозволительно грубо она себя вела.

Такахико кивнул, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Амати, похоже, не понравился его вялый ответ, но Такахико ничего не мог с собой поделать после того, как обнаружил в конверте с оплатой за его работу одну-единственную бумажку в пять тысяч иен. И кто после этого непозволительно себя вел на самом деле?

Вообще-то вместо него здесь должен был быть его ловкий однокурсник Синохара, но тот, как выяснилось, выставил свои работы на групповой выставке в галерее в Осаке, не сказав об этом Мацумото. Разгневав таким образом профессора, Синохара остался без его покровительства, так что лишился и возможности участвовать в выставке «Минтэн» в восьмой раз.

В течение четырех часов мужчины говорили только о выборах, сплетничали о художниках, галереях и отношениях с женщинами. Уже в самом конце вечеринки душу Такахико ранили слова, брошенные арт-дилером.

– Господин Номото, выдающимися художниками на самом деле называют тех, на ком могут заработать арт-дилеры. Я не знаю, хороша ли картина, но могу сказать, будет ли она продаваться.

В этот момент все засуетились и начали собираться домой.

– Какая гадость! – сказала Юми, когда Такахико кончил свой рассказ, и закрыла журнал, лежавший у нее на коленях.

Глядя, как она направляется на кухню, он почувствовал укол ненависти.

Художники не могут зарабатывать себе на пропитание. Такахико знал это. На создание реалистической картины требуется немало времени, поэтому без дохода Юми от преподавания в английской школе они бы не смогли выжить. В Токио им едва хватало денег, чтобы свести концы с концами, поэтому растить ребенка было просто не на что.

Юми понимала сложившуюся ситуацию, поэтому не заводила речь о ребенке, но, если б этого захотел Такахико, она бы с радостью согласилась. Вот почему у него душа сжималась от жалости, когда он думал о жене, которая в свои тридцать три года была вынуждена жить в бедности.

Такахико мог работать как художник-реалист только потому, что его жена пошла на такие жертвы. И несмотря на это, он все еще продолжал мариноваться в среде, где невозможно было ни творить в свое удовольствие, ни продавать свои картины.

Такахико порой испытывал отчаяние, думая, что умрет, так и не сделав ни одной приличной картины. Когда он в темноте просыпался от ночного кошмара и отчаянно пытался успокоить свое беспорядочное сердцебиение, на глазах выступали слезы от осознания собственного бессилия. Он ненавидел себя за то, что застрял в этом младенческом состоянии.

– Да, слушай, я же взяла напрокат видео!

Юми вернулась в гостиную с нейлоновым чехлом из пункта видеопроката. Такахико достал из него видеокассету и прочитал название.

– «Когда Харасу был с нами»… Это про что?

– Кажется, про собаку.

Просмотр фильмов из видеопроката был у них любимым хобби, которое к тому же не требовало больших расходов. Они часто смотрели истории о животных, потому что те обычно чисты и трогательны, но Такахико подозревал, что предпочитали их они потому, что не имели детей.

– Давай посмотрим, а я пока подам сладости.

Юми снова пошла на кухню, а Такахико собирался включить видео, когда прозвенел звонок.

– Я открою.

Такахико придержал Юми рукой, снял цепочку и открыл дверь. В узком коридоре перед ним стоял стройный мужчина средних лет.

– Ой…

– Извините, что врываюсь без предупреждения. Я был поблизости по работе, поэтому решил просто так заглянуть, – сказал на кансайском диалекте Сакуносукэ Киси и протянул коробку с пирожными.

5

– Как неудачно вышло… – говорил Сакуносукэ, сидя в костюме на подушках. – Извините, мне даже нечем вас угостить.

Пока Юми подавала чай с пирожными, которые принес гость, Такахико переоделся в рубашку с короткими рукавами и вернулся в гостиную.

Сакуносукэ на всякий случай принес шесть пирожных, и это определенно было слишком много, если учесть, что они жили вдвоем, а срок годности пирожных всего одни сутки. Так что ему самому тоже пришлось есть пирожные, которые он сам принес.

– Я и вправду думал только отдать пирожные и уйти…

– Нет, у нас обоих действительно выдалось немного свободного времени, мы просто собирались посмотреть видео. Правда ведь? – говорила Юми.

Такахико лишь улыбался и кивал. В такие моменты он был благодарен жене за общительность.

– Я вам завидую, господин Номото. У вас такая замечательная жена…

Достаточно было появиться одному кансайцу, и атмосфера их обычно тихого дома оживилась.

С Сакуносукэ он познакомился полгода назад на персональной выставке в арендованной галерее, где получил восторженные отзывы о своих работах. «Рокка» – известная в отрасли галерея, поэтому Такахико был счастлив, когда получил их визитную карточку, но, будучи связан с Мацумото, не мог принять заказ, поэтому разговор не получил продолжения.

Несмотря на это, около двух месяцев назад Сакуносукэ пришел в школу, где он работал, и угостил его ужином по дороге домой.

– Во время последней встречи мы говорили о предвыборной кампании Амати-сенсея, она вот-вот начнется…

В то время Амати помогал Синохара, поэтому Такахико говорил об этом вскользь, у него и мысли не было, что его могут привлечь к этому делу.

– Вообще-то у нас вчера тоже была встреча по этому поводу…

– Я слышал, Амати-сенсей в Киото на колени падал.

Такахико вытаращил глаза от удивления, что слухи дошли до Сакуносукэ так быстро. Прошло всего около недели. Хотя там было только пять человек, включая Такахико, слухи уже поползли. Он почувствовал, что перед ним приоткрылась бурлящая закулисная кухня арт-индустрии.

Такахико стал изливать свои чувства, как будто открылись все шлюзы. Сегодня он был совершенно трезв, но его возмущало то, что произведения искусства оценивались исключительно по тому, сколько за ними стоит денег.

– Все вокруг настолько политизировано, что сейчас основные трудности, с которыми я сталкиваюсь, лежат далеко от искусства. Если у вас нет денег, то вы попадаете в порочный круг, откуда невозможно выбраться, и для таких слабых людей, как я, это настоящий ад.

Сакуносукэ, который был ровно на десять лет старше Такахико, с высоты своего опыта с полным пониманием воспринимал жалобы художника. Такахико почувствовал себя свободнее и стал говорить так страстно, что сидевшая рядом с ним Юми забеспокоилась. Закончив, Такахико сделал глоток чая со льдом, от волнения у него закружилась голова.

– Господин Номото… нет, позвольте мне называть вас Такахико… Как человек, работающий в этой отрасли уже долгое время, я полностью понимаю, что вы сейчас чувствуете. Позвольте мне прояснить: художники существуют не для того, чтобы давать дилерам возможность зарабатывать. Не слушайте того, что говорит какой-то старик, называющий себя арт-дилером, не понимающий или даже не желающий понимать, что такое хорошая живопись.

Слова Сакуносукэ согрели разбитое сердце художника. Такахико, так долго страдавший от одиночества, почувствовал, что впервые встретил в мире искусства человека, который его понимает.

– Даже если усердно трудиться, чтобы заработать деньги и восемь раз попасть на «Минтэн», это даст всего лишь статус партнера. Чтобы стать членом организации, нужно выиграть еще два специальных отбора. Но чтобы их выиграть, необходимо приготовить больше денег. После этого нужно трижды попасть в члены жюри, стать членом совета, получить премию министра, затем премию Академии художеств, а затем, наконец, можно стать кандидатом в члены Академии художеств. И то если в Академии окажется свободное место. Сколько вам тогда будет лет? Я, по крайней мере, к тому времени точно умру.

Юми весело рассмеялась над шуткой Сакуносукэ.

– Действительно, пожалуйста, приходите на похороны…

– Я приду. У нас есть деньги за подработку, которые заплатил тебе Амати-сенсей, так что на траурное подношение хватит.

– Пусть это и традиция, но я не считаю, что нужно тратить деньги неизвестно на что. Лучше оставить после себя свои картины. Люди не любят останавливаться или поворачивать назад. Когда мы так поступаем, нам кажется, что все, что мы сделали до сих пор, было зря. Например, усилия, которые мы приложили, чтобы помочь своему профессору… Или деньги, которые мы потратили, чтобы быть избранным. Если остановиться на полпути, получится, что все это было напрасно. Но то, что вы получите, если продолжите идти вперед, – это статус, а не правда.

Такахико был ошарашен словом «правда». В нем содержалась суть реализма в живописи, которой он так долго добивался. И которой пока не увидел.

– Время художника предназначено для рисования. А не для того, чтобы вести в «Записной книжке общества “Минтэн”» реестр родственников и список подарков членам правления.

В голове Такахико всплыла картина падающих как ни в чем не бывало на колени Амати и его жены. Он содрогнулся от мысли, что это его будущее.

– Я не хочу долго засиживаться и мешать вам. Такахико, вы определенно не слабый человек. Нет ничего сильнее художника, который может создать настоящую картину. Это правда, что сказал да Винчи: произведение искусства нельзя завершить. Но в свой последний день можно выбрать, умереть ли с обидой на кого-то или умереть с легким сердцем.

Такахико тоже нравились слова да Винчи. Действительно, в искусстве нельзя достичь совершенства. Можно только остановиться. Он шел по пути, который никогда не смог бы осилить, даже если б посвятил ему всю жизнь. Сейчас не время отвлекаться на ненужные вещи.

– В следующий раз, пожалуйста, приходите в мою галерею со своей женой. Если хотите, давайте поужинаем вместе. Я верю в ваш талант и сделаю все возможное, чтобы заслужить ваше доверие.

Сакуносукэ достал из сумки небольшой бумажный пакет с напечатанным на нем названием книжного магазина.

– Это сувенир. Когда будет время.

Сакуносукэ отказался от предложения Такахико проводить его до вокзала и быстро спустился по лестнице.

Такахико закрыл входную дверь и тут же открыл бумажный пакет. Внутри лежала книга в мягкой обложке.

– А, это Моэм…

Стоявшая рядом Юми взглянула на обложку книги. Ей показалось, что она ее читала.

– Ты что, его знаешь?

– Очень известный английский писатель. Его читают во всем мире.

Такахико без всякой причины погладил обложку, на которой было написано «Луна и грош». Почему Сакуносукэ принес ему эту книгу?

– О чем она?

Юми воткнула вилку в клубничное пирожное и задумалась.

– Как тебе сказать… Я думаю, это история о гибели гениального художника.

– О гибели…

– Но он, кажется, был счастлив.

Такахико покачал головой и рассмеялся противоречивым объяснениям Юми.

Действительно ли в этом мире существует такая вещь, как счастливая гибель?

«Можно либо умереть с обидой на кого-то, либо умереть с легким сердцем». Вспоминая слова Сакуносукэ, Такахико подумал, что, если он выберет первое, это равносильно тому, чтобы погибнуть. Как жить, оставаясь художником?

Такахико открыл книгу на первой странице…