Анкета о причинах прекращения подписки на газету. Выборка из ответов. 2021 год. Головное бюро продаж
• Новости теперь стали практически бесплатны. Статью «Дайнити» также можно прочитать онлайн (много таких же ответов).
• Информация поступает медленно. Я был удивлен, увидев информацию, которую уже узнал в интернете, в утренней газете на следующий день (то же).
• Много поверхностных статей. Хотелось бы большей глубины. Не хватает свежего взгляда.
• В беспроблемных статьях нет смысла. Особенно в статьях, которые пишутся с потугами на юмор и занимательность (информация об артистах, заметки из практики репортера). У подписчиков возникает впечатление, что над ними издеваются.
• 90 % статей неинтересны. Не могу понять, за что я плачу.
• Предвзятость репортажей бросается в глаза. Мне не нужны редакционные статьи, полные предвзятых мнений.
• Видеокомментарии на «Ютьюбе» глубже по содержанию.
• Слишком подняли цены. Я не понимаю, как можно поднимать цены в наши дни, когда онлайн-новостей в изобилии. Должно быть наоборот.
• Я подумал, что решение взимать плату за мешки для макулатуры – плохая идея. Цены выросли, а сервис ухудшился. Ощущение такое, что это действительно закат.
• Дважды за месяц мне не доставили утреннюю газету. Неприятно.
• Я просто не могу найти время для чтения. Газета могла бы быть потоньше.
• Обязанность читать каждый день утомляет.
Мондэн прервал чтение на середине, положил бумагу на стол и потер уголки глаз кончиками пальцев. Затем сел в кубической формы кресло, стоявшее в приемной кабинета начальника, и издал тихий стон.
– Вот, возьмите…
Он не заметил, как рядом с ним появилась Эцуко Симода из канцелярии. Она приготовила ему горячий кофе.
– А, спасибо, – сказал Мондэн, выпрямляя спину и принимая пластиковый стаканчик.
– Произошло что-то хорошее?
– У меня такой вид?
– Отнюдь.
– Вот, газеты вышли из моды… – Мондэн взмахнул отчетом о причинах отказа от подписки, составленным офисом продаж.
Газеты, которые долгое время были обязательной частью информационной инфраструктуры, выживали в трудные времена отчасти за счет повышения цен. Однако с распространением интернета их господство исчезло, а необдуманный пересмотр цен привел к снижению тиражей.
Сегодняшние читатели чувствительны к фактам, которые просачиваются к ним помимо крупных СМИ и о которых те не пишут или не могут писать из-за своей организационной структуры. Каждый раз, когда мир начинает волноваться из-за послания одного-единственного человека, самоуспокоенность и высокомерие средств массовой информации становятся всё очевиднее.
На днях Мондэн пошел выпить с хорошим знакомым, владельцем центра доставки подписных изданий. Его сетования проникли глубоко в сознание журналиста.
– Мой внук спросил меня, есть ли смысл как-то по-особенному относиться к газетам. Что на это ответишь? – сказал владелец центра, держа в руках стакан сётю со льдом.
Мондэн не нашел нужных слов.
Социальный статус повышается и падает в зависимости от изменения господствующих в обществе идей. Хотя ценности доинтернетовского общества пошатнулись, многие газетчики до сих пор не осознали, в чем смысл их существования.
Когда жалоба человека, взбудоражившая общество, вызывает волну, журналисты должны серьезно воспринимать критику в свой адрес за то, что они вовремя не сообщили о поднятой проблеме. Однако нельзя закрывать глаза и на то, что в большой мешок под названием «Интернет» могут сливать серьезные обвинения и откровенную ложь, просто чтобы убить время, из желания обратить на себя внимание публики или из банальной жажды наживы.
Пресс-клубы, система перепродажи, резкое снижение ставки налогов… Сегодня многие люди, а не только внук владельца центра доставки требуют к себе особого отношения. Методология работы и сети сбора информации, которые сотрудники газет создали и передают друг другу из поколения в поколение, – это важная часть нашей культуры, позволяющая более точно и безопасно снабжать мир информацией. Репортеры никогда не должны заниматься развлечениями и увеселениями, не основанными на фактах. Поехать на место происшествия, встретиться с людьми, изучить материалы… Газетные компании уже много лет несут это повседневное бремя.
– Может, вы хотели холодный кофе?
Размышления Мондэна прервал раздавшийся сверху голос, и он увидел, как Эцуко указывает на пластиковый стаканчик.
– На улице уже довольно жарко.
– Нет, мне лучше горячий.
Свежесть начала лета начала отступать, приближался сезон длинных жарких дней.
– А я люблю газеты.
Голос Эцуко был на удивление искренним, хотя в этот момент она убирала папку на полку.
– Послушайте, господин Мондэн, вас, верно, недавно отругало начальство?
– Да так, что мне даже говорить стыдно.
Он настолько увлекся расследованием дела о похищении, что пренебрегал регулярными контактами с местным сообществом, а это было одной из главных обязанностей начальника бюро. Кто-то сообщил об этом в головной офис, и в марте на это мягко указал главный редактор.
– Вы занимались своими репортажами около трех месяцев, не так ли? Господин Мондэн, вы, как ни крути, все еще репортер…
– Впрочем, все закончилось ничем.
Связь между Такахико Номото и озером Бива, находка в Сиге… Мондэн отправил Сакуносукэ Киси электронное письмо, чтобы поделиться этой единственной зацепкой, но до сих пор не получил ответа. Он пытался звонить и на мобильный, и в галерею, но связаться с ним так и не удалось. Оставалось только предположить, что его избегают сознательно.
Мондэн не смог найти никаких вещественных доказательств того, что Рё жил с Такахико Номото или Юми, поэтому для того, чтобы написать об этом статью, материала было недостаточно.
Последние два с половиной месяца Мондэн усердно исполнял свои обязанности руководителя бюро, не видя никаких перспектив закончить свое расследование и стараясь следовать наставлениям главного редактора.
– Вы все-таки выглядите как профессионал…
– Я и есть профессионал.
Слава богу, на уровне человеческих отношений у него не было проблем в коллективе благодаря легкому характеру Эцуко, которая принадлежала к тому же поколению, что и он сам. Она весело рассмеялась и вышла из комнаты купить кое-что для своей канцелярской работы.
Мондэн сделал глоток кофе и вздохнул. Еще раз глянул на печальный документ и мысленно поблагодарил Эцуко за ее внимательность. Это был всего лишь эпизод в их ежедневном общении на работе, но ему стало намного лучше.
Смартфон, завибрировав, высветил незнакомый номер.
– Простите, это господин Мондэн?
Он сразу узнал голос. Это был Кацуми Томиока, бывший детектив полиции префектуры Канагава. Мондэн сразу же еще раз поблагодарил его за крабов, которых тот прислал ему в январе.
– Не за что, не за что… Вы отплатили мне с лихвой.
На вопрос, как продвигается расследование, он сначала сказал, что всё по нулям, но потом кое-что вспомнил.
– Хитоми Найто в прошлом месяце вроде бы попала в больницу.
– Что с ней случилось?
– Похоже, что с печенью не всё в порядке, но подробностей я не знаю.
Об этом ему сообщил по телефону владелец небольшого ресторанчика рядом с закусочной «Кайгандори» в Китакюсю. В тот дождливый январский день, когда Мондэн в одиночку зашел туда поесть после встречи с Хитоми, владелец ресторана был неожиданно приветлив.
– Должен сказать, я удивился, узнав, что Хитоми Найто все время носит открытку с собой.
На Томиоку, кажется, это произвело такое же впечатление, что и на Мондэна. Сведения о ходе расследования, видимо, дошли до него через Сэндзаки.
– Верно… Я думал, она вообще не интересуется своим сыном.
– Я согласен. Но что меня тронуло – маленький мальчик Рё прислал открытку с картинкой… Какая бы она ни была, но мать есть мать.
– Когда мы с ней встречались и разговаривали, Хитоми Найто невозможно было ничем зацепить.
– Она настолько вялая, что это приводит в бешенство. Ладно, допустим, она ничего не могла с собой поделать и связалась с плохим мужчиной, но втягивать в это ребенка – грех. Сатору Ёсида, с которым она встречалась во время похищения, каждый день издевался над Рё.
– Но физического насилия Ёсида все-таки не применял, я правильно понимаю?
– Именно что применял. Он заставлял его стоять целый вечер, сидеть на коленях, не сгибаясь. Это зафиксировано в протоколе допроса Хитоми.
Мондэн думал, что до насилия дело не доходило, но словам Томиоки, бывшего детектива, можно было верить. Нет ничего необычного в том, что разные люди располагают разной информацией; просто Мондэна слегка задело, что Сэндзаки от него что-то скрывал.
– Извините, что отрываю от дел, – продолжил Томиока мягким тоном, не замечая недовольства Мондэна. – Я хотел кое-что спросить у вас о картинах, которые вы сфотографировали на складе Сакуносукэ Киси.
– Вы имеете в виду картины Такахико Номото?
Мондэн хорошо помнил, какое сильное впечатление произвело на него увиденное на складе в Канде.
– Ведь среди них был пейзаж города, затянутого туманом, верно?
Это была большая картина, висевшая на стене в центре. Под небом молочного цвета были изображены укрытые туманом дома, а на переднем плане – лужайка. Ощущение реальности пейзажа создавалось именно за счет обыденности того, что нарисовал художник.
– Как вы знаете, мой младший брат живет на Хоккайдо, и он сказал мне, что знает этот город.
– В самом деле? Хоккайдо, говорите?
– Да. Конечно, я знаю это только с его слов, но он предположил, что на картине изображен город Датэ.
– Я мало что об этом знаю. На Хоккайдо точно есть такой город?
– Да. Это в центре острова, недалеко от озера Тоя. В верхней части картины справа и слева сквозь туман просматриваются силуэты гор, и брат считает, что это Комагатакэ и Усудзан.
– А я гор и не заметил… Какой наблюдательный у вас брат!
– Он иногда ездит туда по работе. Я, как и вы, похвалил его за наблюдательность, а он сказал, что это похоже на вид с площадки для отдыха Усудзан.
– Вы имеете в виду площадку для отдыха на скоростном шоссе?
– Да. Кроме того, на одной из фотографий, которые вы мне прислали, изображено здание с коричневой крышей, верно? А перед ним площадь с круговым движением.
Должно быть, это та картина, которая висела на стене справа. У здания была светло-коричневая крыша, а само оно имело необычную форму, которую не сразу и опишешь. И перед ним действительно была кольцевая развязка.
– Мой брат и это место узнал. Говорит, это тоже на Хоккайдо.
Оказалось, что обе эти картины связаны с Хоккайдо. Когда Мондэн начал этот телефонный разговор, он слушал собеседника без особой надежды, но теперь в нем с каждой секундой крепла уверенность, что из этого может что-то получиться. Название «Датэ», которого он раньше никогда не слышал, обретало реальные очертания.
Повесив трубку, репортер ввел в строку поиска смартфона слова «Хоккайдо», «Датэ», а затем, следуя своей интуиции, слово «станция».
Появившееся на экране здание станции Датэ Монбэцу выглядело точно так же, как на картине, которую он видел на складе в Канде.
Почему-то ему не хотелось слушать музыку, поэтому он ехал просто под звук мотора. Хотя шум двигателя небольшого арендованного автомобиля немного раздражал, бежала машина легко. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что забыл свою предоплаченную карту для транспондера[29].
Мондэн вылетел из Ханэды рано утром и прибыл в Нью-Титосэ около десяти утра. Он добрался на автобусе до офиса компании по прокату автомобилей и, только выехав на шоссе на арендованной машине, вспомнил, что забыл свою карту дома. Однако, хотя это и создало некоторые неудобства при въезде на платную дорогу, сама поездка по малозагруженной скоростной автомагистрали Хоккайдо была очень спокойной.
Едва попрощавшись с Томиокой, Мондэн немедленно начал готовиться к поездке. Он забронировал авиабилеты и гостиницу, а еще отменил свое участие в презентации новой продукции в местной торговой палате и встречу по обмену информацией с таможней. Свое расследование ему пришлось запланировать на будние дни, иначе он не смог бы посетить учреждения, закрытые по выходным.
Когда Эцуко Симода вернулась в офис, она засмеялась и сказала, что сообщит начальству, будто он заболел. На том они и порешили.
Аккуратно выехав на трассу, Мондэн направился в сторону Ноборибэцу. Примерно через час он добрался до площадки для отдыха Усудзан. Это была небольшая парковка, где-то на пятьдесят мест, с фудкортом и магазинами, а второй этаж здания, где они помещались, служил смотровой площадкой. Мондэн заметил рядом с магазинами информационный стенд с фотографиями и направился к нему.
Вверху стенда красовалась надпись «Площадка отдыха Усудзан (в направлении Саппоро)». Под ней была снятая в ясный солнечный день панорамная фотография окрестностей, а ниже – два крупных снимка гор Комагатакэ и Усудзан. На всех трех фотографиях завораживающе выглядела синева неба и моря, и было понятно, что в погожий день отсюда открываются великолепные виды.
Но сейчас от синевы не было и следа. Панорама напоминала дымовую завесу, океана и гор не просматривалось, а силуэт города Датэ был едва различим.
Мондэн сообразил, что это обычный для здешних мест весенний туман, и открыл фотографию на своем смартфоне. Сейчас горы Комагатакэ и Усудзан скрылись в дымке, но в целом вид соответствовал картинке на экране.
В этом районе дымка появляется каждой весной. Датэ – относительно теплый регион, и из-за разницы температур город покрывается туманом.
Увидев пейзаж, который должен был вызвать разочарование у обычного туриста, Мондэн внезапно почувствовал прилив энергии. Дополнительную привлекательность расследованию в глазах Мондэна придавало то, что оно касалось художника-реалиста. Все, изображенное этим художником, в самом деле существовало где-то в Японии, и разгадывать эти загадки было необыкновенно интересно. Виды на пляж озера Бива и на площадку отдыха Усудзан. Это были верные следы присутствия Такахико Номото, проступившие сквозь время.
Площадка Усудзан расположена между въездами на скоростную автомагистраль Хоккайдо «Муроран» и «Датэ», и, поскольку эту магистраль открыли в 1992 году, вполне возможно, что Номото стоял здесь в тот же сезон.
Мондэн съехал со скоростной автомагистрали и направился в сторону города Датэ. На станции Датэ Момбецу его ждал ответ на следующий вопрос.
К тому времени, когда он подъехал к площади с круговым движением перед станцией, ответ этот был почти готов. Выйдя из машины, Мондэн пошел, глядя на картинку на своем смартфоне и пытаясь отыскать правильный ракурс у здания вокзала со светло-коричневой крышей.
За стеклами вокзала был виден интерьер, наполненный колоритом этого северного края. Если смотреть со стороны полицейской будки перед станцией, контуры реальной картинки и рисунка Номото совпадали, подтверждая, что брат Томиоки не ошибся.
Было не совсем понятно, почему он решил нарисовать здание станции, не представляющее собой ничего особенного. И еще Мондэн подумал, что для создания такой картины нужно время, а значит, можно предположить, что Номото был здесь не проездом, он жил в этом городе, хотя в этом нельзя быть уверенным до конца.
Надо было следовать дальше. Улица, идущая на северо-восток от станции, широкая и новая, сайдинг на стенах магазинов выглядел свежим. Однако стоило ему свернуть с главной дороги, как в глаза бросилось, что белые полосы разметки на асфальте местами отслоились, ржавые металлические жалюзи бывших магазинов закрыты, а больница и гостиница не подают признаков жизни. Был самый разгар дня, солнце стояло высоко, но здесь царила такая тишина, что можно было услышать шум ветра.
Таково сейчас истинное лицо некоторых регионов Японии, которые, возможно, процветали в прошлом. Мондэн шел по улице с теми же мыслями, как на Кюсю или в Сиге. Громкие звуки ветра казались вздохами смирения.
Он вернулся к станции и решил осмотреть район с другой стороны от нее. Вошел в небольшое белое здание, поднялся на лифте на второй этаж, перешел крытый пешеходный мост и спустился на лифте на другой стороне.
Южнее станции были стоянки для велосипедов и автомобилей, что создавало здесь еще более спокойную атмосферу. Продолжая двигаться на юг вдоль пустыря, заросшего сорняками, Мондэн увидел небольшой парк, окруженный частными домами. Людей не было видно, а с левой стороны жалобно торчало несколько детских горок и каруселей.
Хотя небо было затянуто туманом, плохо пропускавшим солнечный свет, Мондэн вспотел от ходьбы. Он подошел к парку, прижимая ко лбу платок, но остановился, увидев кое-что у входа.
На лужайке стояли рядом объекты грибовидной формы. Верхняя часть каменных грибов была черной, а ножки – белыми, высотой, вероятно, около полуметра. Белая краска местами облетела, и образовался пятнистый узор, который не оставлял никаких сомнений. Мондэн открыл работу Номото с изображением парка, снятую на складе в Канде, и работу Рё, на которой была девушка, стоявшая одной ногой на грибовидном объекте.
То, что он так долго искал, находилось не в Киото, как он подумал, судя по штемпелю на открытке Хитоми Найто, и не в Сиге с ее прекрасным пляжем Такагихама, а на скромной детской площадке в неизвестном маленьком городке на Хоккайдо.
Наконец-то Номото и Рё соединились «на земле». Эти двое покинули Канагаву, вероятно проехали через Кансай и оказались в этом северном краю.
Будучи газетным репортером, Мондэн почувствовал непроизвольное желание написать статью. Он проделал большой путь по Канто, Кюсю, Кансаю и Хоккайдо, продвигаясь вперед по полшага зараз. Возможно, собранного материала уже хватит на статью, смотря как писать.
Однако в сердце Мондэна росло странное чувство. Он хотел довести до конца свое расследование и чувствовал себя как читатель над замечательной книгой, в которой осталось лишь несколько страниц. Он всем сердцем стремился узнать истину. Надо было сделать еще совсем немного.
Мондэн прожил долгую жизнь и научился быть терпеливым. Стареть в некотором смысле не так уж и плохо.
Следующий шаг Мондэна был до смешного простым, но трудоемким.
На своей арендованной машине он поехал в городскую библиотеку Датэ, чтобы попытаться найти следы Номото и Рё, используя карту города 1993 года и журнал официальной информации, издававшийся городскими властями. Мондэн припомнил фразу, которую он придумал за долгие годы работы репортером: «У энтузиазма и неэффективности очень много общего».
Из застекленного читального зала библиотеки, примыкавшей к парку, открывался прекрасный вид. Пока библиотекарша искала карты и журналы, Мондэн убивал время, просматривая книги о Датэ. Через некоторое время ему принесли карты 1993 и 1994 годов, а также подшивки городского информационного журнала за те же годы.
– В связи с коронавирусом просим вас не задерживаться больше чем на час, – извиняющимся тоном сказала библиотекарша Мондэну, который уже успел снять куртку и засучить рукава.
Для людей, занимающихся расследованием, один час – не более чем разминка. Мондэн с трудом удержался от того, чтобы скорчить гримасу, и ответил как джентльмен:
– Этого хватит.
За последние два года он много раз проклинал «корону», но никогда не был так зол на нее, как сейчас.
Репортер стал искать фамилию «Номото» на карте жилых домов 1993 года, начиная с центра города. Помимо того что это было неэффективно, это было еще и очень непрофессионально, поскольку исключало возможность использования вымышленного имени. Однако за тридцать лет, прошедших с тех пор, как Мондэн начал работать в газетной компании, он не помнил, чтобы когда-либо пользовался профессиональными методами. Чтобы познакомиться с людьми, выслушать их истории и просмотреть материалы, нужно не умение, а настойчивость.
Прошло сорок пять минут, и Мондэн, чувствуя усталость, закапал капли в глаза и размял плечи. Не имея возможности дальше рассматривать карту, он взялся за журнал. Однако чуда не произошло, и часовой лимит закончился.
– Я побеспокою вас и завтра, – сказал Мондэн веселым, вопреки душившим его чувствам, голосом и вышел из библиотеки.
Когда вам за пятьдесят, ваше будущее начинает зависеть от того, как вы следите за своим здоровьем.
Мондэн внес в свой бюджет расходы на отель, учитывая неизбежные в таком путешествии физическую усталость тела и душевную измотанность. В отеле, расположенном на берегу озера Тоя, из всех номеров открывался вид на озеро и даже стандартные номера были просторными и спланированными так, что увидеть озеро Тоя можно было сразу, как только откроете дверь.
В номере все было хорошо продумано, включая освещение, и ужин в формате шведского стола тоже пришелся ему по вкусу. Недаром Датэ славится своими овощами.
Однако больше всего сердце Мондэна покорила баня под открытым небом. Ее бассейн так называемой бесконечной конструкции был наполнен до самых краев, так что из него открывался безграничный вид на озеро, и, находясь в бассейне, можно было почувствовать свое единение с природой, как будто горячая вода из него стекала прямо на поверхность озера.
Долгий фестиваль фейерверков на Тоя проходит каждый год в течение шести месяцев – с конца апреля до конца октября. Его история насчитывает уже сорок лет начиная с 1982 года, и, можно сказать, он стал синонимом ночного неба над озером. Собственно, фейерверки тут запускают каждый вечер на протяжении полугода.
В 20:45 над Мондэном, расслаблявшимся в бассейне под открытым небом, начался фейерверк. Через несколько секунд после того, как лодка на озере замерцала и поднялась полоса света, раздался громкий звук «бум», в ночном небе появилось зеленое кольцо, затем оно стало золотым и рассыпалось. После этого фейерверки стали взлетать один за другим из разных мест, небо приобрело насыщенный угольно-черный цвет, раздавались звуки «бум», «бум», перекрываемые возгласами и аплодисментами зрителей.
В бассейне был еще один мужчина средних лет, молча глядевший в небо. За фейерверком, извергающимся фонтаном из лодки, проплыл экскурсионный катер, украшенный яркими огнями.
После великолепного представления, холстом для которого служило ночное небо начала лета, на озеро Тоя снова опустилось спокойствие, как будто утихло бурное сердцебиение.
Мондэн провел двадцать блаженных минут, наслаждаясь фейерверком в бассейне под открытым небом. Неожиданно он заметил, что, кроме него, здесь никого не осталось.
Если Номото и Рё жили здесь, они не могли не увидеть фейерверк, который длился шесть месяцев. О чем они думали и говорили, глядя на северное небо?
Пока журналист рассеянно наблюдал за тем, как золотистый прогулочный катер возвращается к пристани, ему на ум пришел образ Накадзавы. Мондэн хлопнул себя по щекам обеими руками и вышел из горячей воды.
На следующий день Мондэн явился в библиотеку, как только она открылась. Библиотекарь подняла брови, как и вчера.
– Пожалуйста, не задерживайтесь больше чем на час.
Мондэн, взяв у нее карту, вновь оказался джентльменом:
– Этого хватит.
Он рассматривал карту 1994 года, сидя в библиотеке, мягко освещенной утренним солнцем сквозь большие стеклянные окна, и все так же искал фамилию «Номото».
В то время перед станцией было много магазинов. Железнодорожную линию закрыли в 1986 году, а шесть лет спустя открылся участок Муроран – Датэ скоростной автомагистрали Хоккайдо. Подобно человеческому лицу, которое постепенно теряет упругость и становится более морщинистым, стали меняться и лица местных городов.
По истечении сорока пяти минут Мондэн начал смиряться с тем фактом, что Номото, видимо, так и не повесил у входа в свое жилье табличку с настоящей фамилией. Если это так, то придется придумать что-то еще.
Мондэн собрался с силами и еще раз посмотрел на карту. Вытаращив глаза, он водил указательным пальцем по бумаге. Когда дошел до очередной страницы, бормоча себе под нос: «Не то, не то», его глаз зацепила надпись катаканой[30]. Он вернул палец к надписи.
Английская школа «Рэйнбоу».
Мондэн потерял дар речи и перевел взгляд на высокий потолок.
Мост между Сигой и Хоккайдо оказался в совершенно неожиданном месте. Предчувствие того, что дело вот-вот тронется с места, превратилось в трепет волнения.
Репортер взял большую карту обеими руками и приблизил к лицу. Затем взял карту 1993 года, открыл ее на той же странице и сравнил.
Там было пусто.
Другими словами, английская школа «Рэйнбоу» не существовала на момент опроса 1993 года, но появилась в следующем году. Могло ли это быть простым совпадением?
Участившийся пульс решительно опровергал его неуверенность в себе.
А ведь казалось, что поездка в Сигу закончилась ничем… Мондэн достал смартфон и вывел на экран фотографию. Женщина с длинными волосами в белой блузке. Такако Хасимото, не имевшая, казалось, никакого отношения к инциденту.
Мать девочки сказала, что Такако, возможно, жила в Кайдзу, в городе Такасима. В Кайдзу были и отец с сыном, о которых сообщили местные жители. Они жили недалеко от пляжа Такаги… Вероятность, которую он было отверг, начинала расти.
Мондэн попросил сделать копию карты и отправил со своего ноутбука электронное письмо с прикрепленной фотографией. Получив от библиотекарши копию, он поблагодарил ее и выбежал на улицу.
Место, куда он направлялся, находилось в черте города, так что до него было минут пять езды. В этом районе, выходящем на главную улицу, расположено множество магазинов, и многие из них были обозначены на карте 1994 года.
Мондэн остановил машину около места, куда направлялся, и замер в удивлении. Место, где когда-то стояла английская школа «Рэйнбоу», было совершенно пустым.
Его удивили размеры участка. Он обратил на это внимание сразу, еще когда увидел карту, но здесь, на месте, участок показался нереально большим. Мондэн не мог представить себе, чтобы когда-то существовавшая здесь школа занимала целых сто цубо.
Он решил начать опрос с работников магазинов, которые были на старой карте; показывал копию и спрашивал об английской школе. Однако никакой значимой информации получить не удалось, а о существовании «Рэйнбоу» вспомнило лишь несколько человек.
Мондэн постоял на тротуаре, выпил чая из пластиковой бутылки и вытер пот носовым платком. Солнце пекло голову, и он пожалел, что не взял с собой шляпу. Не добившись результатов в магазинах, он решил обратиться в больницу.
За время работы репортером газеты труднее всего ему было расспрашивать врачей и адвокатов. Поэтому он не любил с ними работать, но сейчас было не до жиру.
Вскоре после полудня Мондэн постучался в ближайшую терапевтическую клинику. Прием пациентов в ней уже закончился, и, хотя медсестра средних лет не хотела этого делать, ему удалось уговорить ее сообщить врачу о цели визита Мондэна.
– Пожалуйста.
Его на удивление быстро провели в заднюю комнату для осмотра. Доктор был довольно стар, волос на голове у него почти не осталось, но его круглому лицу очень шла игравшая на нем веселая улыбка.
– Простите за неожиданный визит!
Мондэн впервые оказался в круглом кресле в терапевтическом отделении не ради медицинского осмотра.
Он рассказал врачу, что разыскивает некоего художника, и в процессе поисков выяснил, что этот художник был знаком с преподавательницей английской школы «Рэйнбоу». История выглядела довольно расплывчато, но вполне соответствовала действительности.
– Вы говорите, работала в школе… На самом деле она, собственно, в одиночку и вела всю школу, – сказал врач, глядя на визитку Мондэна, и, словно пытаясь что-то вспомнить, крепко зажмурил глаза и помахал указательным пальцем правой руки. – Ее фамилия была… Хасимото.
Услышав это «Хасимото», Мондэн тут же вытащил из сумки смартфон.
– Госпожа Такако Хасимото, верно?
– Точно! Такако Хасимото.
– Это не она?
Мондэн открыл фотографию женщины в белой блузке и протянул смартфон врачу. Тот надел очки для чтения и счастливо улыбнулся.
– Да, это она.
– Тогда позвольте спросить, не поддерживала ли она отношений с каким-нибудь художником?
– Художник… художник… – повторил врач несколько раз, но, видимо, не найдя ответа, покачал головой.
– Вы сказали, что госпожа Хасимото сама руководила школой. Но участок земли, который после нее остался, довольно велик, не правда ли?
– Изначально это был частный дом, а при нем – большой сад. В погожие дни занятия иногда проходили на открытом воздухе.
Мысленно отметив, что школа работала в частном доме, Мондэн продолжил расспросы:
– Вы знаете, когда госпожа Хасимото сюда приехала?
– Ну, таких подробностей я не знаю. Но однажды я ее кое о чем попросил. Во время Фестиваля самураев…
Каждый август в Датэ проводится фестиваль с шествием воинов, потому что город был основан вассалами самурайского клана Датэ, переехавшими сюда. Об этом Мондэн прочитал вчера в городском информационном журнале, поэтому сразу понял, о чем говорит врач.
По его словам, он пригласил на самурайский фестиваль своего друга из Австралии и попросил Такако помочь с переводом.
– Само собой разумеется, она хорошо говорила по-английски. Но не только это. Она еще и очень прилежный человек и специально заранее изучила все, что касалось фестиваля. Замечательная женщина!
– Вы помните, когда это было?
– Помню. Это был август того года, когда организовали Японскую футбольную лигу. Я люблю футбол. Вот, смотрите…
Говоря это, врач поднял кружку с логотипом футбольной команды «Консадоле Саппоро».
Такако Хасимото, которая жила в городе Такасима, префектура Сига, в 1992 году, в августе следующего года оказалась в Датэ на Хоккайдо. Мондэн почувствовал, что интересующие его сведения теперь в пределах досягаемости. Его предположения приобретали очертания фактов.
Хотя ему не удалось получить больше никакой информации, разговор с любезным старым врачом принес отличные результаты. Мондэн вежливо поблагодарил его и покинул клинику.
Прежде чем продолжить свои расспросы, он позвонил в бюро одному молодому репортеру.
– Послушай, ты уж извини, но…
Передав свою просьбу, Мондэн продолжил свою работу, но его усилия оказались напрасны, и он остался ни с чем.
Между тем время подошло к 13:30. Он как раз ставил машину на парковке у ресторана, где подавали рамен, чтобы пообедать, когда у него зазвонил смартфон.
– Алло, это Матаёси!
– Рад, давно вас не слышал.
Мондэн остался на водительском сиденье и продолжил разговор. Звонил Кэй Матаёси, художник-реалист, который когда-то показывал ему музей «Токи».
– Эта фотография, которую вы мне тут прислали…
Матаёси остановился и издал звук, словно глотнул воды. Поскольку он преподавал в той же художественной школе, что и Номото, Мондэн, выходя из библиотеки сегодня утром, отправил ему фотографию Такако Хасимото.
– Эта женщина – Юми Номото.
– Вы уверены? – громко закричал журналист и взмахнул сжатой в кулак рукой. Такако Хасимото и Юми Номото оказалась одним и тем же человеком.
– Вы узнали, где живет Юми?
– К сожалению, нет. Знаю только, что она преподавала английский язык в Сиге в девяносто втором году и на Хоккайдо в девяносто третьем году.
– Понятно… Значит, они много переезжали. Кажется, Юми еще преподавала английский в специальной школе в Токио.
– Получается, что Юми представлялась как Такако Хасимото.
– А, псевдоним… А как насчет Номото? Он тоже был в Сиге и на Хоккайдо?
– Похоже, да…
Мондэн не смог дать внятного ответа. Если б он заговорил о картинах Номото, пришлось бы рассказать, что Сакуносукэ спрятал их на своем складе. Однако неестественная пауза, во время которой Мондэн пытался подыскать слова, подтолкнула Матаёси к истине.
– Номото продолжает рисовать, да?
После такого вопроса продолжать лгать было невозможно.
– У меня есть фотографии его картин с изображением озера Бива и городского пейзажа Хоккайдо, – сказал Мондэн, пытаясь понять ход мысли художника-реалиста.
– Лет десять с лишним назад я однажды попросил господина Сакуносукэ показать мне работы Номото. Он сказал, что у него их нет…
После этого Мондэн рассказал ему о складе в Канде.
– Эти двенадцать работ долгое время были скрыты от глаз общественности.
Матаёси издал тихое ворчанье и пробормотал: «Это грех».
– Я думаю, что у господина Сакуносукэ есть свои соображения.
– О, думаю, да. Не то чтобы у меня были какие-то обиды на него. После того как вышла эта статья в еженедельном журнале, вы приехали ко мне… Юми под чужим именем ездит по разным городам. Думаю, что догадываюсь, для чего вы собираете материал. Но я, будучи человеком, который прожил свою жизнь как профессионал, понимаю ценность таланта Номото.
Матаёси говорил сильным и уверенным голосом. В нем слышалось уважение к Номото, потому что он также был художником-реалистом.
– Однако то, что господин Сакуносукэ показал вам картины, означает, что он изменил свое мнение. Он умеет увидеть подлинное искусство, поэтому должен больше, чем кто-либо другой, испытывать угрызения совести.
Матаёси подробно расспросил о работах, которые находились на складе. Его переполняло желание увидеть своими глазами картины уважаемого им художника.
– Я не знаю, почему Номото и Юми выбрали такой путь. Однако, господин Мондэн, у человека по имени Такахико Номото благородная душа. Если вы когда-нибудь встретите его, пожалуйста, скажите, что я всегда буду на его стороне, несмотря ни на что. Передайте, что он может положиться на меня.
В этих искренних словах, казалось, отразились многие годы его беспокойства о друге.
– Я обязательно дам вам знать, – пообещал Мондэн и повесил трубку.
Ожидая, пока принесут рамен, Мондэн открыл ноутбук и проверил электронную почту.
Он увидел в почтовом ящике имя молодого репортера из бюро и сразу же кликнул по нему. Это был способный парень, и, похоже, он сразу же выполнил свою работу.
Когда открылся файл, прикрепленный к электронному письму, отобразилась заверенная копия реестра недвижимости. Увидев его, Мондэн сначала почувствовал дискомфорт просто потому, что тот был слишком большим. Журналист не видел связи между скромной «Рэйнбоу» из Сиги и словами «частная собственность», которые произнес врач.
Он решил, что здесь должно присутствовать третье лицо.
Согласно реестру, эта земля перешла некоему Тацуо Сакаи в результате передачи права собственности в 1960 году.
Записав адрес Сакаи, Мондэн отправил репортеру бюро электронное письмо с благодарностью. Затем поискал в интернете Тацуо Сакаи. Как следовало из адреса в реестре, Сакаи, судя по всему, управлял компанией «Хокусэй буцурю» в Отару. Согласно сайту, это была логистическая компания, которая занималась всем – от складирования до доставки, но в последние годы расширила свой бизнес, перейдя в сферу логистической недвижимости и разработки систем автоматизации логистических объектов. Это была серьезная компания с тремястами восемьюдесятью сотрудниками.
Судя по нескольким статьям в интернете, Сакаи одиннадцать лет назад передал пост президента своему старшему сыну и перешел на должность председателя. Очевидно, что по местным масштабам это была крупная компания, но, поскольку о самом Тацуо Сакаи статей не было, Мондэн рассудил, что тот не любил давать интервью.
Однако это не значило, что так же было и в его молодости.
Покинув ресторан, Мондэн связался с отделением газеты «Дайнити симбун» на Хоккайдо и попросил их о сотрудничестве. Когда он уже ехал в сторону участка, где располагалась английская школа «Рэйнбоу», ему позвонил репортер из бюро Отару. Мондэн кратко объяснил ситуацию, и репортер, который оказался пожилым мужчиной, сказал громким голосом: «Я помню тот инцидент с похищением в Канагаве». Было похоже, что он соскучился по интересному делу.
– Я не ожидал, что этот инцидент может быть связан с Отару… Нет, я понимаю. Я сразу же приступаю к работе.
Репортер сказал еще, что слышал о Тацуо Сакаи, и повесил трубку.
Почувствовав усталость, Мондэн прекратил расспросы и решил немного покататься, чтобы привести в порядок мысли. Умение переключаться – тоже часть журналистской работы.
Проехав десять минут от центра города, он попал в окружение великолепных панорамных видов. Зеленая трава выросла здесь до небывалой высоты и расстилалась сплошным ковром, а при дуновении ветра ее длинные плоские листья колыхались, как морские волны.
Мондэн припарковал машину возле зеленого картофельного поля и, выйдя из машины, изо всех сил потянулся.
Сделав глубокий вдох, он наполнил легкие чистым воздухом. День был ясным и солнечным, без дымки.
За темной полосой вспаханной земли стоял лес, а вдалеке виднелась гора Усудзан. Белые облака расположились сплошной узкой полосой, напоминая дым. Мондэн слышал, что после извержения в 2000 году форма этого вулкана с коричневыми склонами сильно изменилась.
Природа ярко сверкала под голубым небом, и щебетание маленьких птичек радовало слух.
Юми Номото покинула Токио и поселилась в этом спокойном, уютном городе. Хотя Мондэн никогда не встречал ее, он мог представить, как она счастливо проводила тут время с детьми.
Ему позвонил репортер из бюро Отару и сообщил, что послал биографию Тацуо Сакаи и копии старых статей. Мондэн, который был примерно того же возраста, что и репортер, кратко рассказал об инциденте с похищением, а потом, закончив разговор, вернулся к своей машине, открыл ноутбук, кликнул по названию файла, и на экране появилась копия старой местной статьи: «Господин Сакаи из “Хокусэй буцурю” представил свою коллекцию на специальной выставке в Саппоро». С самого начала стало ясно, что Тацуо Сакаи – коллекционер произведений искусства, и Мондэн заволновался.
В статье, опубликованной в 1995 году, говорилось, что Сакаи участвовал в специальной выставке, проходившей в Художественном музее Саппоро. Это была выставка, на которой одновременно демонстрировались шедевры, принадлежащие разным коллекционерам Хоккайдо, и Сакаи представлял на ней работы известных японских художников-реалистов. Для местного выпуска газеты это, похоже, было большим событием, и сообщение о нем сопровождалось тремя фотографиями. Главное место было отведено интервью Сакаи с фотографией, на которой на его круглом усатом лице играла искренняя улыбка. Кроме этого, было еще групповое фото, предоставленное Сакаи, а в конце – небольшой снимок внешнего вида Художественного музея Саппоро. Под групповым фото была подпись: «С друзьями-художниками из Токио. Несмотря на занятость, я приезжаю в Токио раз в месяц (предоставлено господином Сакаи)».
За овальным столом в ресторане сидело около десяти мужчин в костюмах во главе с Сакаи, занимавшим главное место. Все смотрели в камеру и улыбались, словно подражая веселой улыбке Сакаи.
И тут Мондэн увидел истинную причину своего волнения. Он нажал на клавиши ноутбука, чтобы увеличить изображение.
– Я нашел это, – прошептал он, тихо вздохнув.
Человек, сидевший рядом с Сакаи и державший бокал с вином, определенно был Сакуносукэ Киси.
Тацуо Сакаи родился в городе Датэ на Хоккайдо в 1947 году. Он не доучился в старшей школе и переехал в Саппоро, где начал работать в небольшой упаковочной компании. Шесть лет спустя, в год проведения выставки ЭКСПО-70 в Осаке, устроился на работу в складскую компанию «Хокусэй соко», которую основал в Отару его старший товарищ, местный уроженец. Поначалу компания занималась только упаковкой и хранением продукции, но после того, как президент погиб в дорожно-транспортном происшествии, Сакаи взял на себя управление компанией, объединился с транспортной компанией и изменил название фирмы на «Хокусэй буцурю».
В 1980-х годах он расширил свой бизнес, открыв филиалы в Токио, Сендае, Нагое и Кобе. В годы Хэйсэй[31] компания была вынуждена сократить штат из-за экономического спада, но она уже успела зарекомендовать себя как ведущая в своем родном городе Отару. В 2011 году Сакаи ушел с поста президента и в настоящее время был председателем совета директоров.
Мондэн, свернув на скоростную автомагистраль Саппоро – Отару со скоростной автомагистрали Хоккайдо, следовал по дороге Тацуо Сакаи, который отправился из Датэ в Отару и добился успеха.
История создания его компании давала возможность почувствовать смелость этого человека, которой не обладают обычные люди. Когда Сакаи арендовал склады и расширял свою деятельность в столице и других городах, ему, должно быть, приходилось принимать много рискованных решений. Несмотря на все риски, компания выжила, что свидетельствовало о дальновидности Сакаи.
Логистическая отрасль в настоящее время переживает «проблему 2024 года», состоящую в том, что попытка сократить продолжительность рабочего времени посредством изменения нормативов работы приводит к росту цен и снижению доходов водителей. Однако старший сын, возглавивший компанию после отца, решился на расширение бизнеса в сферу недвижимости и автоматизации складских операций и добился здесь определенного успеха, поэтому вполне вероятно, что он продолжит преодолевать трудности, демонстрируя энергию, унаследованную от отца.
Датэ и Отару расположены на юге и севере центральной части Хоккайдо. Если посмотреть на карту острова, то расстояние между ними не кажется таким уж большим – по прямой это около ста тридцати километров, а на машине дорога из одного города в другой занимает около двух с половиной часов. Мондэн бывал в этом северном регионе несколько раз и каждый раз удивлялся, насколько он огромен.
Он получил домашний адрес и номер телефона Сакаи через репортера бюро Отару и немедленно позвонил ему домой. Удивительно, но трубку взял сам Сакаи. Впрочем, после того как Мондэн сообщил, что он журналист, и спросил о месте, где находилась английская школа «Рэйнбоу», тот ответил, что не знает. Тогда, упомянув имя Юми Номото и снова не получив ответа, репортер решил раскрыть информацию, которую планировал использовать только при личной встрече.
– Я видел работы Такахико Номото на складе галереи «Рокка»…
Сакаи молчал.
– В нашей газете в девяносто пятом году писали о вас, – продолжил наступление Мондэн. – В статье говорилось, что ваша коллекция была представлена на специальной выставке в музее Саппоро. Статья сопровождалась тремя фотографиями…
– Вы собираетесь писать об этом? – внезапно заговорил Сакаи, поэтому Мондэн не сразу смог отреагировать. Неожиданно этот вопрос затронул проблему, которую он откладывал на потом.
Его конечная цель как репортера – «писать». Однако во время шестимесячного сбора материалов, который начался в декабре прошлого года, Мондэн сосредоточился исключительно на том, чтобы «узнать». Он хорошо знал, что «вход» и «выход» неразрывно связаны друг с другом, но у него не было четкого представления о том, что он будет писать на самом деле.
Одновременное похищение двух детей в Канагаве стало преступлением, вошедшим в историю. Поскольку потерпевшие благополучно вернулись, дело вроде бы завершилось, но это не значит, что преступления не было. Страх и отчаяние маленьких детей, которых похищают взрослые, – это реальное несчастье. Теперь, когда сыщики обезоружены истечением срока исковой давности, настало время журналисту, вооруженному авторучкой, собирать по кусочкам недостающие детали.
– Собираюсь написать. – Интуиция подсказывала, что отступать не нужно.
– Вот оно как…
Сказав это, Сакаи снова замолчал. Вопрос о том, что именно писать, оставался в подвешенном состоянии, и они молча ждали реакции друг друга. Сакаи первым прервал молчание:
– Пожалуйста, приезжайте ко мне домой.
Примерно через два с половиной часа после звонка Мондэн съехал со скоростной автомагистрали на развязке прямо перед ее концом и оказался в ближайшем жилом районе. Было около половины пятого, и, хотя солнце светило уже не в полную силу, небо над Отару было голубым, дул приятный ветерок.
Дом Тацуо Сакаи стоял рядом с большим парком на холме. Мондэн, как и сказал ему Сакаи, припарковал машину на небольшом пустыре, расположенном по диагонали перед особняком. Эта земля тоже принадлежала Сакаи.
Хотя вокруг было просторно, жилой район выглядел небогато. Но находиться здесь было приятно, и с ближайшего холма в нескольких минутах ходьбы открывался отличный вид на море.
Жалюзи на въезде в резиденцию Сакаи были шириной примерно в три автомобиля. Мондэн позвонил в домофон; на его звонок голос Сакаи ответил: «Пожалуйста, пройдите в приемную справа». Он открыл железную калитку выше его роста и вошел.
Сад оказался не таким большим, как ожидал Мондэн, потому что бо́льшую часть пространства занимала парковка, просторная, как склад. Еще он увидел веранду, несколько деревьев разных видов с молодыми листьями и ярко цветущие розовые и красновато-фиолетовые азалии.
Больше всего его заинтересовал дом. Наружные стены второго этажа обшиты вагонкой кремового цвета и украшены пятью вертикальными решетчатыми окнами. Черепичная крыша с загнутыми краями придавала дому ощущение достоинства. Это было сочетание японской и западной архитектуры, демонстрирующее мастерство архитектора.
Открыв полированную деревянную дверь, Мондэн услышал хриплый голос из комнаты справа от входа:
– Заходите.
В приемной площадью примерно в десять татами перед взглядом Мондэна предстал, как на фотографии, Тацуо Сакаи, тяжело сидевший на кожаном кресле под висевшим на стене своим же портретом.
– Извините, – сказал Мондэн, согнувшись в поклоне.
– Вам интересно, что за картина висит позади меня?
– Ваш портрет, да?
Сейчас короткие волосы Сакаи были белыми, как и усы. Морщины на лице стали глубже. На портрете у Тацуо Сакаи были черные волосы, а лицо излучало жизненную энергию.
Однако Мондэн не заметил особенных внешних изменений. Немного постаревший мужчина сидел на диване, и он же был изображен на картине, висевшей над ним.
Основное внимание привлекало ощущение силы, переданное в портрете. Настоящее бесстрашие и хладнокровие человека по имени Тацуо Сакаи. Мондэн никогда раньше не разговаривал с ним, но уже чувствовал его человеческое обаяние. Казалось, что художник, писавший этот портрет лет тридцать назад, уже тогда чувствовал, каким будет образ нынешнего Тацуо Сакаи.
– Пожалуйста, взгляните поближе.
Мондэн положил сумку на кресло напротив Сакаи и пошел к стене у него за спиной.
Он стоял перед портретом в простой деревянной раме и смотрел вверх. Картина была размера F6, примерно размер бумаги А3, с плотным фоном, и производила сильное впечатление. Он заметил подпись «T. N.» в правом нижнем углу холста. Такие же подписи стояли на картинах на складе. Это определенно была работа Такахико Номото.
Значит, супруги Номото познакомились через Тацуо Сакаи. Сначала тот колебался, услышав вопрос о «Рэйнбоу», но теперь, пригласив Мондэна к себе домой, стал откровеннее.
Вручив свою визитку, Мондэн сел за большой круглый стол в центре. Перед Сакаи стояла бутылка «Хеннесси X.O» в форме тыквы. Хрустальная чашечка для сакэ была окрашена в янтарный цвет. Похоже, Сакаи любил выпить, и, судя по тому, что в свои семьдесят пять лет он начал наливать, не дожидаясь наступления вечера, можно было предположить, что это закаленный боец.
– Выпьете? – спросил Сакаи, держа в руках такую же хрустальную чашечку для сакэ.
– Обязательно, – ответил Мондэн, не думая о том, что будет дальше. Отказав в компании выпивающему человеку, вы ничего от него не добьетесь. Прикидывать, как правильно вести себя с Сакаи, он начал с того момента, как вошел в эту комнату.
Хрусталь был украшен геометрическим узором из треугольников и ромбов – работа очень тщательная и приятная на ощупь. Это был шедевр, достойный Отару, знаменитого своим хрусталем.
Налив коньяка в протянутую Мондэном чашку, Сакаи поднял свою.
– Ну, поехали!
Мондэн последовал его примеру, наслаждаясь ароматом, прежде чем сделать глоток. Одновременно с обжигающим ощущением в горле во рту разливается глубокий вкус, а ноздри наполняет насыщенный, зрелый аромат.
Мондэн обычно предпочитал сладковатый вкус виски со льдом, но коньяк, который он впервые за долгое время выпил, не разбавляя, был и так достаточно мягким. С ним надо бы быть поосторожнее.
– Приятно посмотреть, как вкусно вы выпиваете, господин Мондэн.
– Я дома тоже пью коньяк.
Спиртное подействовало на обоих успокаивающе. Мондэн сделал еще один глоток «Хеннесси».
– Я займу немного вашего времени, – пообещал он и стал рассказывать о роли Номото в том деле, о котором собирал материал. Сакаи не перебивал, лишь изредка опрокидывая чашечку.
– Это может звучать как расхожая фраза, но части пазла стали складываться, только когда я приехал на Хоккайдо. Тут нашелся вид, похожий на картину, которую я видел на складе в Канде, в Сиге была английская школа с таким же названием, и я выяснил, что женщина по имени Такако Хасимото была на самом деле Юми Номото. И теперь благодаря вам я обнаружил связь между Такахико Номото и Юми.
Сакаи поднял взгляд и плеснул коньяку в опустевшую чашку.
– Вижу, вы человек, сведущий в расследованиях…
– Нет, я только в этом году начал серьезно собирать этот материал.
Они оба рассмеялись, и Мондэн задал первый вопрос:
– Земля в Датэ, где раньше располагалась английская школа «Рэйнбоу», принадлежит вам, верно?
– Да, изначально я купил эту землю, чтобы поселить здесь своих родителей. После их смерти дом по большей части стоял пустой.
– И в девяносто третьем году вы одолжили свой дом Юми Номото, верно?
– Правильно. Мы отремонтировали его, чтобы его можно было использовать под школу.
– Что заставило вас это сделать?
Сакаи уклонился от прямого ответа, сказав только:
– Вы сами можете догадаться.
– Значит, вас попросил об этом Сакуносукэ Киси?
Сакаи поднес чашку ко рту и кивнул.
– Супруги Номото жили в школе?
– Нет. Жили они в другом месте.
– Об этом тоже вы позаботились?
– Ага.
Мондэн откинулся на спинку дивана.
– Это весьма щедро…
– Это всё господин Сакуносукэ, он пользуется слабостями людей.
У бизнесмена, сохранившего харизму даже в нынешнем возрасте, могла быть только одна слабость.
– Вас, вижу, тоже очаровал талант Такахико Номото…
– Таких художников больше нет. В наши дни благодаря музею «Токи» и компьютерам увидеть реалистические картины стало проще, но в прошлом, хотя слово «реализм» и существовало, его не признавали отдельным жанром. Когда я впервые увидел его картины, я подумал: «Что это за чёрт?» – и некоторое время ничего не мог сказать.
Сакаи поднял голову, словно что-то вспоминая, и на его губах появилась улыбка.
– Когда вы впервые увидели картины господина Номото?
– Думаю, это было где-то в начале эпохи Хэйсэй. Господин Сакуносукэ сказал мне, что есть художник, которого он хотел бы мне представить. Тогда мы и встретились в Токио.
Это было сразу после того, как Номото стал эксклюзивно работать с «Рокка». Увидев его работы, Сакаи сразу же заказал ему пейзаж Хоккайдо.
– Я слышал от друга господина Номото, художника, что у него были проблемы с университетским преподавателем…
– Да, он что-то такое говорил. Сакуносукэ также с энтузиазмом поддерживал «борьбу с авторитаризмом». В качестве ответного удара он обещал Номото устроить его персональную выставку.
– Вы видели ту выставку?
– Нет, я не помню, чтобы она состоялась.
Вероятно, речь шла о персональной выставке в «Фукуэй», которая была отменена из-за внешнего давления. Сакаи очень рано познакомился с Номото. Должно быть, Сакуносукэ ценил его как надежного покупателя.
– Вы регулярно встречались с Номото?
– Нет, я думаю, после нашей первой встречи прошло много времени. А в следующий раз мы встретились уже после того, как Сакуносукэ связался со мной и попросил помочь им с жильем.
Сакаи постепенно расслабился, и разговор перешел к сути дела.
– Я уже говорил вам, что господин Номото может знать обстоятельства одного дела, касающегося ребенка.
Сакаи кивком предложил продолжать.
– Это мальчик по имени Рё Найто. Его похитили в декабре девяносто первого года. Этот случай широко известен как «инцидент с похищением двоих детей в Канагаве», но я не буду вдаваться в подробности. Один из двух детей – Рё, в настоящее время художник-реалист, известный под именем Осаму Кисараги.
Сакаи никак особенно не прореагировал на слова Мондэна, из чего тот заключил, что он об этом знал.
– Это одна из работ, которые хранятся у Сакуносукэ Киси, а парк, который на ней изображен, – детский парк к югу от станции Датэ Момбецу.
Мондэн протянул ему свой смартфон с фотографией. Затем достал из сумки планшет и вывел на экран еще одно изображение.
– А это работа Осаму Кисараги. Девушка стоит одной ногой на каменном грибке, и вид этого грибка и лужайки вокруг совершенно совпадают с изображением парка на картине Номото. Другими словами, весьма вероятно, что они оба бывали в этом парке.
Сакаи, по-прежнему не говоря ни слова, сравнивал снимки на смартфоне и планшете.
– Примерно в то же время, когда был похищен Рё Найто, супруги Номото исчезли. Считается, что они сначала отправились в Кансай. В пользу этого говорит многое: и английская школа в Сиге, и пейзаж Такагихамы, и колонка в художественном журнале, в которой упоминается о картине с изображением кабинета в Киото. Примерно в это же время Рё Найто отправил открытку своей матери. На открытке был штемпель с символикой Киото.
Сказав так много всего одновременно, Мондэн смягчил горло коньяком.
– Что касается переезда супругов Номото на Хоккайдо, то вы, наверное, знаете об этом лучше, чем я. Штемпель Киото на открытке, грибки на картине с изображением девушки… Канто, Сига, Хоккайдо. Мужчина, женщина и ребенок оказываются в одних и тех же местах в одно и то же время. Я думаю, что это трудно списать на случайное совпадение.
После этого настала очередь Мондэна замолчать. Больше ему нечего было добавить.
– Картина с пейзажем Хоккайдо, которая хранится на складе Сакуносукэ, – это та самая, которую я заказывал.
Услышав неожиданные слова Сакаи, Мондэн, потянувшийся было к коньяку, замер.
– Господин Сакаи, вы же коллекционер, почему бы вам не держать работу у себя?
– Потому что Номото не хотел, чтобы о ней знали. То же самое было и с пейзажем Сига, поэтому я попросил Сакуносукэ позаботиться обо всем этом. Я прошу специалиста заботиться о хранении моей коллекции, а если держать картину у себя, тут ее может кто-нибудь увидеть.
Номото не обнародовал свои работы, возможно, потому, что хотел скрыть место, где он прятался, или потому, что боялся, что они станут уликой, если будут обнаружены. Мондэн мог только догадываться об этом, но Сакаи, покупая картины, знал все наверняка.
Сакаи вернул смартфон и планшет и указал на трапециевидный эркер с правой стороны от Мондэна. Там был простой стеллаж, на котором стояла коробка.
– Не могли бы вы принести ту коробку?
Пока Мондэн нес ее, Сакаи переставил бутылку «Хеннесси» и обе чашечки на столик рядом с креслом.
– Пожалуйста, достаньте оттуда картину и передайте мне.
Мондэн последовал инструкциям и достал из коробки желтый пакет с картиной. Чтобы не уронить ценную вещь, он крепко держал пакет обеими руками.
Сакаи достал из желтого пакета картину в раме и аккуратно поставил ее в центр круглого стола так, чтобы Мондэну было хорошо видно.
– Это… – Мондэн был так удивлен, что встал и подался вперед.
Это была работа, недавно появлявшаяся на экране планшета: девушка стояла одной ногой на грибке. Характерный блеск масляной краски, который невозможно увидеть на экране, ясно свидетельствовал о том, что это оригинал.
– Почему она у вас…
– Потому, что я ее купил, – веско сказал Сакаи.
Пока Мондэн усердно пытался разобраться в ситуации, тот продолжил:
– Эта девочка – моя внучка.
– Ваша внучка…
– Я попросил Рё Найто нарисовать ее для меня.
Тацуо Сакаи принадлежало все, что было связано с тремя интересовавшими Мондэна людьми: земля, на которой располагалась «Рэйнбоу», его собственный портрет и портрет его внучки. Это позволяло предположить, что Номото и Рё все еще находились где-то поблизости. В пользу этого говорило и то, что Сакаи сказал «Рё Найто», а не «Осаму Кисараги».
– Как я понимаю, вы знали Рё Найто, когда он был еще мальчиком, верно?
Сакаи ничего на это не ответил, только предложил присесть. Мондэн послушно сел в кресло.
– Невежливо говорить это в вашем присутствии, но я не очень люблю журналистов. Когда я был молодым, они опубликовали несколько неприятных статей, но что меня злило больше всего, так это то, что писали они, почти не пытаясь ничего узнать. В большинстве случаев они заранее решали, какой направленности будет статья, а иногда даже не пытались взять у меня интервью. Компания, которую я основал, небольшая, но я всегда серьезно относился к работе, которой занимался.
Больно было слышать этот рассказ. Мондэн и сам, бывало, подстегиваемый плотным графиком своей работы, писал статьи на основе недостаточно полной информации. Сегодня, когда интернет проник повсюду, мы менее остро чувствуем вину за то, что пишем, не побывав на месте происшествия.
– Однако вы отличаетесь от них. Я уверен, что вам пришлось пройти через множество трудностей, чтобы добраться сюда. Вот почему я хочу задать вам вопрос.
Сакаи налил коньяк в чашечку Мондэна, стоявшую на столике, и протянул ему. Мондэн взял ее, но пить не стал, только сел поудобнее.
– Почему вы собираетесь писать об этом? – спросил Сакаи, вальяжно положив руки на подлокотники кресла. Портрет за его спиной излучал силу, а от настоящего Тацуо Сакаи исходило ощущение основательности.
Мондэн понимал, что если он даст нечеткий ответ, то на этом разговор и закончится. Тацуо Сакаи знал все, что было нужно Мондэну, и от ответа на этот фундаментальный вопрос зависело, расскажет ли он что-нибудь еще.
Инцидент, в результате которого попали в беду люди – и, самое главное, дети. Естественная миссия репортера – опубликовать то, что он смог узнать, и рассказать об этом обществу. С момента появления социальных сетей число людей, которые по глупости раскрывают чужую личную информацию, увеличилось, и в то же время стали появляться люди, не проявляющие особого интереса к фактам, которые должны быть известны всему обществу. Едва услышав слово «пострадавшие», они требуют, чтобы их оставили в покое, и через неделю полностью об этом забывают.
Однако Мондэн не настолько серьезно относился к журналистике, чтобы приписывать ей высокую миссию просвещения общества. Как и многие безответственные пользователи социальных сетей, он, не особенно задумываясь, написал множество статей, только чтобы выполнить установленную редакцией дневную норму.
Чем его нынешнее расследование отличалось от предыдущих? В чем решающая разница?
– В ходе расследования я встретил одного бывшего детектива. То, что он мне рассказал, изменило мой взгляд на это дело. Когда Рё семилетним мальчиком вернулся в Иокогаму, у него с собой было кое-что, о чем не писали СМИ, – молочные зубы.
– Молочные зубы?
– Да. Как мне сказали, в футляре ручной работы было около десяти молочных зубов. Футляр сделан в форме рта. Были скрупулезно записаны даты, когда выпал каждый зуб.
Сакаи какое-то мгновение выглядел ошеломленным. Кажется, он не знал этого.
– Похищение человека является очень серьезным преступлением, а тут еще замешан ребенок… Важно, чтобы все факты были раскрыты и проверены как судебной системой, так и журналистами. В итоге следствие может дать более точные результаты, а общество получит информацию, способствующую профилактике преступности. Другими словами, я считаю, что честный репортаж может иметь ценность для всего общества… – Мондэн смочил губы небольшим количеством коньяка. – Однако если мы будем писать исходя только из этого, преступления будут выглядеть только как происшествия, вызванные действиями плохих людей, которые далеки от нас. Однако на самом деле и жертвами, и преступниками являются обычные люди. Мальчик пропадал три года. Но когда вернулся домой, он умел читать, писать и правильно общаться с людьми. Его бабушка, Токо Кидзима, сказала детективу, с которым она подружилась: «Это печально, но правда, что приемные родители воспитывали его лучше, чем родные».
Ясно, что Сакаи впервые слышал слова Токо Кидзимы. Он отреагировал по-новому, несколько раз медленно кивнув.
– Я хочу написать о людях то, что есть на самом деле. Даже если они были соучастниками похищения, раз они сберегли молочные зубы, не надо изображать их одной краской как преступников. Я думаю, что у людей бывают разные обстоятельства.
Когда Мондэн закончил говорить, Сакаи на некоторое время задумался.
– Вы серьезно относитесь к тому, что только что сказали? – спросил он.
Мондэн выпрямил спину и посмотрел в глаза собеседнику:
– Я буду писать про людей.
Сакаи некоторое время смотрел в лицо Мондэну, затем вытащил из кармана пиджака складной мобильник. Нажав несколько кнопок, он поднес телефон к уху.
– Это Сакаи… да… верно. По большей части вам это уже известно… это, как его… Я сильно на него надеюсь, думаю, можно положиться. Вы как думаете?.. Ладно, понял… Тогда так и поступим.
Он повесил трубку и снова посмотрел на Мондэна:
– Господин Мондэн, пожалуйста, оставайтесь на ночь.
Это внезапное предложение озадачило репортера. Пока он думал, Сакаи взял бутылку «Хеннесси».
– Сакуносукэ будет здесь завтра.
Раздался приглушенный звук, и знак «Пристегните ремень безопасности» засветился оранжевым.
Самолет приземлится в аэропорту Син-Титосэ примерно через десять минут. Рихо посмотрела на синее море внизу и удивилась тому, насколько она спокойна. Ее сердце билось скорее из-за дорожных переживаний, чем из-за Рё.
В ее воспоминаниях Рё Найто был еще далеко. Воспоминания никак не хотят упорядочиться, они как запутанный клубок. Узел воспоминаний висит свободно, его нельзя уложить аккуратно. Рё исчез прежде, чем она успела сказать «увидимся», или «будь здоров», или хотя бы просто «до свидания».
Сколько месяцев прошло с тех пор, как она усердно работала над чем-то другим, кроме учебы?
Рихо рассеянно думала, заворачивая в красивую бумагу небольшую коробку с шоколадными конфетами ручной работы. День святого Валентина – худший день для сдающих экзамен. Это время, когда абитуриенты больше всего нервничают просто потому, что им предстоит экзамен, и в то же время на них давит сознание того, что это их последний шанс поступить в старшую школу.
Однако верно и то, что к середине февраля Рихо сможет восстановить самообладание, и, даже если она сейчас была занята, предчувствие скорой паузы доставляло ей удовольствие.
На самом деле больше всего раздражал отец. Он холодно взглянул на свою дочь, подбиравшую разные варианты оберточной бумаги на обеденном столе.
– Интересно, устроит ли эта цветовая гамма будущего великого художника…
Рихо сохраняла полное спокойствие. Отец лучше всего реагировал, если на него не обращали внимания.
Завершив основные приготовления, Рихо аккуратно поправила свою челку и шарф перед большим зеркалом у входа. Выйдя на улицу, она надела перчатки и положила небольшой бумажный пакет, перевязанный лентой, в корзину велосипеда. И медленно, чтобы не уронить шоколад, поехала к дому Кидзима.
После зимних каникул в начале третьего семестра занятий было мало, и большинство студентов дополнительно занимались дома. Как и большинство молодых людей, Рихо сократила время сна и без конца сидела за столом, так что в результате своих усилий она сумела поступить в университет, который сама выбрала.
В этот период подготовки к поступлению в университет Рё Найто был одним из немногих, кто получил работу. Но даже когда еще не было решено, куда он пойдет работать, Рё оставался совершенно необычным человеком.
Чем он занимался, когда не было занятий и экзаменов? Рихо было любопытно, но после того неожиданного визита между ними возникла неловкость. Даже когда они встречались в школе, все их общение ограничивалось тем, что они говорили друг другу «доброе утро» или «пока». Однако по сравнению с тем чувством ужасной неловкости, которое возникло между ними позже, можно сказать, что тогда их отношения были хорошими.
В мае в старшей школе для учеников выпускного класса организовали двухдневную ознакомительную поездку. За это время группа посетила Саппоро и Отару, но, поскольку они с Рё учились в разных классах, им так и не удалось поговорить. Что впечатлило Рихо, так это то, что в Отару, пока другие его друзья были поглощены магазином музыкальных шкатулок, производством хрусталя и стритфудом, он бесконечно смотрел на небольшой канал. Профиль его, задумавшегося на мосту на фоне кирпичного здания, был очень привлекателен.
И тут она снова это осознала. Осознала, что он ей нравится.
После возвращения из поездки можно было купить фотографии, сделанные сопровождавшим их фотографом. Среди множества снимков взгляд Рихо привлекла одна. Это была фотография Рё на канале Отару. Хотя вокруг было несколько одноклассников, основное внимание привлекал профиль Рё. Рихо купила фотографию, волнуясь, чтобы об этом не узнали ее друзья. Когда она оказалась у нее в руках, Рихо была в восторге.
Но это была лишь прелюдия к ужасной неловкости. Сокровище Рихо предстанет на всеобщее обозрение самым худшим образом.
Как-то осенью Рихо заметила спину Рё, возвращавшегося домой, и, решив догнать его, поднажала на педали своего велосипеда. Она слишком нервничала, чтобы окликнуть его, поэтому хотела сделать вид, что она тут случайно. Когда люди поглощены своими мыслями, нервные сигналы, бывает, не доходят до конечностей. Рихо пришла в себя в тот момент, когда с грохотом свалилась на землю вместе с велосипедом.
– Ты в порядке?
Она содрала колени и ладони, но Рё помог ей подняться, и боль сразу прошла. Он беспокоился о ней, когда Рихо сломала левое запястье, но, к счастью, на этот раз ничего серьезного не случилось. Нет, на самом деле произошло кое-что серьезное, но в другом смысле. Содержимое сумки, выпавшей из передней корзины велосипеда, лавиной рассыпалось по земле, и спрятанная между страницами блокнота фотография Рё на канале в Отару теперь лежала лицевой стороной вверх. Естественным движением запечатленный на фотографии молодой человек поднял ее и подал Рихо. Убедившись, что та почти не пострадала, протянул ей носовой платок, сказал «пока» и ушел.
Самый худший исход происшествия. Без преувеличения она потом почти десять дней не могла нормально спать из-за страшного стыда.
Через некоторое время ее душевное состояние постепенно пришло в норму, но, конечно, после этого Рихо не могла спокойно смотреть в лицо Рё.
С тех пор прошло около четырех месяцев. Хотя ей было страшно, День святого Валентина в этом году был для нее последним шансом что-то предпринять в оставшееся до окончания старшей школы время. Рихо собрала все свое мужество и нажала на педали.
Она подъехала к особняку и поставила велосипед. Пришло время действовать, но Рихо никак не могла заставить себя нажать на кнопку домофона. Она дышала на кончики пальцев, которые замерзли даже в перчатках, и десять минут пыталась подбодрить себя. У нее так ничего и не получилось, но в этот момент дверь открылась и без нее. На пороге появился сам Рё.
– Что случилось?
Совершенно застигнутая врасплох, Рихо застыла, как шоколад, который она сделала сегодня утром.
– Мне просто захотелось прогуляться… Я подумала, может, тебе понравится шоколад…
Из-за волнения она сама не понимала, что говорит.
– А, шоколад, – пробормотал Рё, как будто что-то вспомнив. Кажется, из-за смущения он тоже не смог произнести слово «валентинка».
– Вот, пожалуйста.
– Спасибо.
Бумажный пакет в руках Рё казался меньше, чем был. Он никогда не показывал своих эмоций, но было видно, что ему приятно.
– Я бы хотел, чтобы ты зашла, если у тебя есть время, но мне нужно ненадолго выйти.
В своем угольно-сером пальто до колен Рё выглядел более взрослым. В День святого Валентина его слова можно было понять как приглашение на свидание.
– Я рада, что застала тебя, – сказала Рихо с улыбкой, несмотря на волнение, и села на велосипед.
– Рихо! – остановил ее Рё, как только она двинулась.
Рихо никогда раньше не слышала его громкого голоса, поэтому остановила велосипед и немедленно обернулась.
– Удачи на экзамене!
Она увидела, как улыбался Рё, подбадривая ее, и ее сердце сжалось от счастья. Рихо подумала, что он расстроится, если она ничего не ответит, поэтому поблагодарила его и немедленно нажала на педали своего велосипеда.
Его голос, произнесший «Рихо!», радостно отдавался в ее памяти.
Чувствуя воодушевление, она невольно думала, что День святого Валентина, который считался неприятной помехой для учащихся, оказался хорошим событием именно потому, что это было прямо перед экзаменом.
Месяц спустя, в Белый день[32], Рихо выскользнула из постели в шесть утра, в невообразимо ранний для нее час. Умылась, надела нарядный свитер и длинную юбку, тщательно уложила волосы и после некоторых колебаний накрасила глаза и губы.
Рихо вернулась в свою комнату с несколько тревожным чувством: с одной стороны, не стоило выставлять напоказ свое настроение, но с другой, ей все же хотелось дать понять, что она специально готовилась к встрече.
После поступления в выбранный ею университет Рихо вела беззаботную жизнь: ходила в караоке с друзьями, смотрела дома DVD. Это синдром выгорания, который встречается у многих. Хотя она чувствовала себя немного виноватой, ее устраивал такой образ жизни: поздно ложиться спать и поздно вставать, а просыпаться в шесть утра было немыслимо.
Несмотря на то что ее голова еще не до конца проснулась, Рихо внимательно следила за улицей. Она смотрела в окно своей комнаты, как детектив в засаде. Конечно, только для того, чтобы сразу же заметить Рё.
Как и в День святого Валентина, сразу после десяти утра Рихо увидела молодого человека, несущего большую сумку через плечо. Догадавшись, что это Рё, она положила руку на колотящуюся грудь и глубоко вздохнула, прежде чем выйти из комнаты.
Она намеревалась оставаться внутри, пока не зазвонит домофон, но не смогла сдержать сердцебиение и открыла входную дверь. Посмотрела в глаза Рё, который только что подошел к ее дому и понял, что она его ждала, – но, когда увидела его улыбку, все ее мелочные страхи исчезли из головы.
– Что случилось?
Отвечая на вопрос Рихо, Рё последовал ее примеру:
– Мне просто захотелось прогуляться. Я думал, может, тебе понравится скромный подарок, – сказал он.
– Скромный подарок?
Рихо подумала, что Рё говорит что-то странное, но, когда увидела, как он достает из сумки коробку, у нее перехватило дыхание.
– Да, пустячок.
Взяв у Рё коробку размера F6, Рихо не знала, что сказать. Она и не думала получить в ответ на конфеты картину.
– Подожди… шоколад и картина – это неравноценные вещи.
– Правда? Тот шоколад был действительно вкусным.
– Я сделаю тебе сколько угодно. К тому же, прости… А, хочешь чаю? Папа тоже будет рад.
Она притворилась, что мысль пригласить его только что пришла ей в голову, но, конечно, все это было тщательно отрепетировано.
– Ты извини, я хотел бы поговорить с тобой кое о чем, но у меня есть одно срочное дело.
Интересно, чем он мог быть так занят? Ведь Рё пока даже не решил, куда будет поступать учиться дальше. Поскольку это был Белый день, Рихо пригрезилась какая-то другая девушка, и она помрачнела.
После ухода Рё Рихо вернулась в свою комнату и вздохнула. Затем достала желтый пакет из коробки и медленно, чтобы не повредить, открыла. Когда она увидела, кто был нарисован на картине, на ее глаза навернулись слезы.
Кампус Университета Хоккайдо. Она, Рихо, стояла улыбаясь на лужайке, по которой течет ручей, с банкой чая с молоком в руке. Такой снимок сделал фотограф во время их школьной поездки, и, конечно же, он был у Рихо.
Слезы подступили к ее глазам сразу по нескольким причинам, но больше всего ее тронуло то, что месседж художника был настолько ясным.
Значит, у Рё тоже была эта фотография.
Когда прошлой осенью он увидел выпавшую из сумки фотографию, лежавшую между страницами блокнота, ей стало очень неловко, но оказалось, что Рё тоже тайно купил ее фотографию.
Отдельное впечатление произвело и то, что картина была написана маслом. Учитывая невероятную реалистичность и тщательность работы, можно было с уверенностью сказать, что такой портрет невозможно написать за месяц. Значит, эту картину он начал рисовать очень давно…
Глядя на свой портрет, который, казалось, вот-вот заговорит, Рихо была поражена тем, насколько он безупречен. Она снова всплакнула, обнаружив внутри коробки открытку с надписью: «Поздравляю с поступлением в институт».
Без сомнения, это был самый счастливый день в ее жизни.
Тем вечером, позвонив Рё и поблагодарив за подарок, Рихо Цутия принялась писать письмо. Она сочиняла его всю неделю, оставшуюся до выпускной церемонии. Пять дней ушло на то, чтобы набрать черновик на компьютере, и два дня на то, чтобы переписать его начисто авторучкой. И только к утру того дня, на который была назначена церемония, она вложила письмо в конверт и заклеила его стикером.
Письмо было про большие чувства. Ее чувства к Рё, которые она так долго не решалась открыть. Излишне говорить, что Рихо, девушка довольно замкнутая, решилась на такое откровенное письмо только потому, что портрет придал ей сил. Одна мысль о том, что у него есть ее фотография, наполняла Рихо счастьем.
Придя в школу, она сразу же стала искать Рё, но его нигде не было. Рихо волновалась о нем все время, что шла церемония, но в конце концов ушла из школы, так и не увидев его лица. Рихо в школьной форме вскочила на велосипед и, словно подгоняемая чем-то, поспешила к дому Кидзимы с нехорошим предчувствием на сердце. Она припарковала велосипед перед особняком и, тяжело дыша, нажала кнопку домофона, но ответа не последовало. Рихо нажимала кнопку снова и снова, понимая, что ее могут за это отругать.
Постепенно то, что было всего лишь предчувствием, оказалось реальностью.
Табличка с именем семьи Кидзима и цветы в саду все еще оставались на своих прежних местах. Однако никаких признаков присутствия людей в доме не было.
…Самолет стал снижаться. В ушах у Рихо возникло неприятное ощущение.
Вскоре она будет стоять на земле Хоккайдо. Со времени той школьной поездки прошло 17 лет.
Целых три месяца Рихо писала Рё письма после того, как Юсаку Киси попросил ее об этом. Когда она передала Юсаку первое письмо, он сказал ей, что Рё пребывает в дурном настроении. После той публикации в еженедельном журнале он сделал вид, что его это не беспокоит, но заниматься живописью стал меньше.
Рихо продолжала писать ему обо всем, что произошло после окончания средней школы. Рё не отвечал, но это не имело значения. После того чувства утраты, которое она испытала в день выпускной церемонии, ей было достаточно и того, что он читал написанное ею. Ее устраивала эта улица с односторонним движением.
Накануне ей позвонил Юсаку.
– Извините, что так неожиданно, но вы не могли бы приехать на Хоккайдо?
Она немедленно забронировала билет. Предчувствие того, что вот-вот что-то начнется, заставляло думать о скорых переменах в ее жизни.
Рихо открыла блокнот и взяла в руки фотографию. На ней был Рё, снятый 17 лет назад на мосту через канал Отару. Мысли о том, что они могут скоро встретиться снова, не давали ей успокоиться. Она прижала фотографию к груди и глубоко вздохнула.
Рихо понимала, что «жить» – значит принимать все свои ожидания и тревоги такими, какие они есть. Самолет, которому она доверила себя, коснулся посадочной полосы, и ее стройное тело ощутимо встряхнуло.