Не опасаясь непонимания, я хочу сказать, что искусство – это интерпретация. Эссенция истин этого мира, прошедшая через разум и тело художника. Когда она превращается в произведение, универсальность, современность, эмоции и осознанность его кристаллизуются и обращаются к сердцам зрителей.
Другими словами, до недавнего времени я считал, что эссенция не может считаться искусством. Однако три года назад, когда встретил одного художника, это поверхностное представление было опровергнуто.
Реалистическая живопись, изображающая объекты такими, какие они есть на самом деле, лишилась своего практического применения с распространением фотографии, а в послевоенной Японии своего пика достигло абстрактное искусство. Неудивительно, что в мире, где артистизм художника видят в том, как он что-то ломает, нормальное изображение предметов считают просто техникой, лишенной глубины.
Возможно, это прозвучит самонадеянно, но причина, по которой я начал собирать эту коллекцию, кроется в намерении поддержать начинающих отечественных художников. Меня всегда интересовал абстракционизм, и, как многие, я на какое-то время посвятил себя коллекционированию концептуального искусства. Честно говоря, реализму здесь не было места. Нет, я могу даже сказать, что он не признавался мною как жанр.
Однако три года назад понадобилось написать мой портрет – это было нужно для одного из направлений моего бизнеса; тогда и произошла вышеупомянутая встреча. Сначала я нанял профессионального художника, но был разочарован, когда готовая работа оказалась намного красивее оригинала. Позже я узнал, что самая распространенная проблема с портретами заключается в том, что клиенты остаются недовольны своими изображениями, потому что они не похожи на их идеализированное представление о своем образе, то есть о собственном лице, как бы претерпевшем целый ряд пластических операций.
Как художник, он, должно быть, учел это и принял меры предосторожности, но мне картина показалась не более чем неприкрытой лестью. Хотя я забрал у него портрет, я чувствовал себя подавленным, думая, что он навсегда останется на стене в компании. Поэтому я посоветовался с господином К. из галереи «Р.» на Гиндзе, с которым был знаком некоторое время. Тогда он сказал мне, что знает одного малоизвестного, но интересного художника, и познакомил с господином Н.
Господин Н. окончил художественную школу в Токио в середине 1980-х, но, насколько я помню, он не особо активно участвовал в групповых выставках и в то время преподавал в подготовительной художественной школе. Он был немногословным и неулыбчивым человеком, и, хотя ему было лишь немного за тридцать, вокруг него уже царила строгая атмосфера.
Что меня удивило, так это то, что он с самого начала сказал: «Пожалуйста, уделите позированию как можно больше времени». Предыдущий художник-портретист сделал несколько фотографий и нарисовал портрет на их основе, но господин Н. хотел «рисовать как следует, глядя в лицо».
Я сам основал свою компанию, поэтому приветствовал такое отношение к делу. По этой причине я с готовностью принял предложение, но уже через месяц начал жалеть о своем опрометчивом решении. Художник приходил в офис по крайней мере два раза в неделю в течение шести месяцев и рисовал меня. Господин Н. не понимал, как организовано время бизнесменов, и, даже не пытаясь это понять, полностью погрузился в свое творчество.
Я думаю, что все работающие люди понимают, что, если вы работаете, бывают моменты, когда вы заняты. Я пытался заставить себя скорректировать график, думая, что мой корабль взяли на абордаж, но господин Н. только спокойно повторял: «Пожалуйста, не двигайтесь, иначе портрет не получится».
Сколько раз доходило до того, что между нами начинали проскакивать искры! Однако, с другой стороны, мне нравилась его откровенная манера общаться. Окружающие президента компании люди не показывают своих истинных чувств, и он иногда чувствует себя в изоляции, однако у этого молодого художника вместо приятных бесед был серьезный подход. Впервые за долгое время я почувствовал, что кто-то говорит со мной открыто, и был счастлив.
Я не нашел слов, когда увидел законченный портрет шесть месяцев спустя. Не только контуры и детали лица, но сама атмосфера говорила, что это Тору Мотидзуки. Это выходило за рамки простого сходства и вызвало у меня потрясение, не похожее ни на что, когда-либо испытанное мной при просмотре картин. Я чувствовал себя так, словно вижу перед собой другого человека – и при этом часть моей души, отраженной на холсте.
Я был тронут и искренне поблагодарил его. Впервые на лице господина Н. появилась улыбка.
– Тяжесть упала с моих плеч, – сказал он.
Вполне естественно, что, увидев такую замечательную работу, я, как собиратель, задумался о коллекционировании его произведений.
Примерно через полгода большой проект, над которым я работал, подошел к концу, и я снова обратился в галерею «Р.» на Гиндзе.
– Я бы хотел купить все работы господина Н., которые у вас есть.
– Он уже перестал быть художником, – ответил господин К.
От неожиданности я лишился дара речи. Что за ерунда! Зачем такому талантливому молодому человеку отказываться от своего творческого дара? Однако, сколько бы я ни спрашивал его о причинах, господин К. лишь повторял то, что уже сказал.
Я был в депрессии, и какое-то время мне даже не хотелось смотреть на картины.
Затем, примерно год назад, я услышал от друга удивительную историю.
Мой друг, который живет в Киото и с которым я работаю в одной сфере, также коллекционирует произведения искусства. Мы с ним регулярно обедаем, и как-то он рассказал мне, что попросил одного художника нарисовать свой кабинет в английском стиле. Это действительно замечательное место, и мне нравится проводить там время, куря сигары и разговаривая с другом.
Я уверен, что вы уже догадались. Его знакомый, художник-керамист, познакомил его с господином Н.
Господин Н. прожил в его особняке около месяца и примерно два месяца спустя завершил работу, вернувшись в свой дом, находящийся по соседству.
Увидев фотографию законченной картины, я потерял дар речи. Отлично переданная красота красного дерева, которое со временем манит все сильнее, приглашая зрителя в тихий мир роскоши. Это была прекрасная работа подлинного художника.
Конечно, я спросил, где можно найти господина Н. Однако ни друг, ни керамист не смогли с ним связаться. Говорили, что он исчез из своего дома.
Это было уже какой-то загадкой.
Кто такой этот гениальный странствующий художник, господин Н.?
Мне очень хочется узнать, кто он на самом деле, но я ни в коем случае не хочу побеспокоить тонко организованную личность чувствительного художника.
Я уверен, что он продолжит писать. Интересно, каким он станет, когда закончит свое долгое путешествие и вернется к творчеству… Не преувеличивая, я думаю, что этот человек мог бы оказать большое влияние на мир японской живописи. Где он сейчас путешествует, что рисует?
Желаю ему накопить еще больший опыт и стать уникальным художником.
С надеждой на новую встречу кладу ручку.
Ступив на лестницу у входа в ресторан, Мондэн почувствовал, что холодный ветер, продувавший ночной Токио, немного ослаб.
Он поднялся на второй этаж и нашел табличку с названием заведения, висевшую справа от льняной занавески бежевого цвета. Отдышавшись, взялся за ручку раздвижной двери.
Здесь была пара столиков и несколько мест у стойки. Комната, отделанная светлым деревом, производила впечатление чистоты. Хотя было около шести часов вечера, посетителей не было.
Из-за стойки навстречу ему вышел мужчина в белом фартуке.
– Вы господин Мондэн? – спросил он с приятной улыбкой.
Когда Мондэн поприветствовал его, мужчина, представившийся владельцем заведения, пригласил его пройти за собой. В кремовой стене в глубине помещения была потайная дверь, и владелец привычным движением руки открыл ее.
Комната по другую сторону двери представляла собой пространство размером примерно в четыре татами, с низким потолком. Из мебели там был только стол со стульями. Все убранство составляли ваза и свиток на стене.
– А, заходите, заходите, – приветствовал Мондэна высокий стройный мужчина, вставший со стула при его появлении.
После того как хозяин закрыл дверь и ушел, они обменялись визитками и сели. На визитке мужчины было написано: «Гиндза, Галерея “Рокка”, Сакуносукэ Киси».
– Спасибо, что уделили мне время, – почтительно поклонился Мондэн.
Сакуносукэ замахал рукой и засмеялся.
– Нет-нет, я сегодня совершенно свободен. День святого Валентина…
Мягкий кансайский диалект Сакуносукэ, уроженца Кобе, успокаивающе подействовал на Мондэна. Он и забыл, что сегодня День святого Валентина, поскольку давно уже не имел повода его отмечать. Направляясь сюда, он предполагал, что начало разговора с прошедшим огонь и воду семидесятилетним арт-дилером будет более формальным, и теперь почувствовал себя свободнее.
– Извините, – раздался голос из-за двери, и вошел хозяин с подносом.
– Сегодня здесь выходной, но я попросил хозяина специально поработать, чтобы встретиться с вами.
– А, вот как… Извините за беспокойство!
Мондэн в знак благодарности склонил голову, но владелец сказал: «Нет, нет ничего страшного, господин Киси уже больше тридцати лет наш постоянный посетитель».
Он поставил перед гостями тарелки с закусками – маринованные огурцы, роллы в соусе даси, утку на гриле с зеленым луком и паровые булочки мандзю.
– Господин Мондэн, как насчет сакэ?
– С удовольствием.
– Вот и хорошо. Сначала холодного сакэ и немного сираяки[27], пожалуйста.
Хозяин, как будто знал заранее, поставил на стол изящный бело-розовый фарфоровый графинчик сакэ и рюмочки тёко и, пожелав приятно провести время, скрылся за раздвижной дверью.
– Хорошо, начнем с сакэ.
Сакуносукэ налил Мондэну, он ответил тем же, и они пригубили напиток. У него был благородный аромат, щекочущий в носу, и отличный вкус. Сразу было понятно, что сакэ приготовлено из тщательно отшлифованного риса.
Сакуносукэ арендовал всю закусочную и позаботился о том, чтобы на столе было сакэ… Это заметно превосходило ожидания Мондэна.
– Извините, что послал вам письмо с неожиданной просьбой.
– Ну, это весьма интересная тема. Я бы даже сказал, захватывающая.
Глядя, как Сакуносукэ поглаживает свою белую бороду, Мондэн вспомнил содержание написанного им письма.
Разговор с Сакуносукэ Киси был необходим, чтобы выйти на Такахико Номото. Репортер не может сделать ничего глупее, чем обратиться к человеку с вопросами без предварительной подготовки и настроить его против себя. Первая встреча – это шанс, который предоставляется только один раз.
Через несколько дней после возвращения с Кюсю Мондэн получил электронное письмо от Кейко Исоямы из «Хёго симпо», в котором говорилось, что Сакуносукэ, возможно, скоро уйдет на пенсию. Примерно в то же время пришел PDF-файл от Кея Матаёси, художника-реалиста, который показывал ему музей «Токи» в Тибе. Это была опубликованная в журнале «Бидзюцу цусин» (закрыт в 2008 году) колонка коллекционера картин по имени Тору Мотидзуки, президента инвестиционной компании. В ней упоминался художник, которым, как можно было предположить, был Такахико Номото.
Почувствовав поток информации, Мондэн тут же подошел к компьютеру и начал писать письмо.
Прежде всего он честно сообщил, что готовит материал об одновременном похищении двух детей в Канагаве, а также максимально подробно рассказал обо всем, что выяснил до сих пор. Кроме того, он обратился к уходящему в отставку Сакуносукэ с просьбой показать ему картины Такахико Номото и, не вдаваясь в подробности о колонке Тору Мотидзуки и открытке, которая была у Хитоми Найто, сообщил, что хотел бы обязательно показать ему кое-что. Теперь мяч был на стороне Сакуносукэ.
Для надежности Мондэн передал ему аккуратно написанное авторучкой письмо через Исояму, которой тот доверял. Мондэн думал, что, если это не сработает, ему придется сдаться, но вскоре получил сообщение на адрес электронной почты, указанный на визитной карточке, которую приложил к письму.
Мондэн глотнул холодного сакэ и взял кусочек маринованного огурца. Приготовленный с имбирем, он имел очень приятный освежающий вкус.
– Ну, этот еженедельник под названием «Фридом» – полное безобразие. Они напечатали фотографию художника, который не хочет, чтобы его знали в лицо, и даже написали о том, что с ним случилось в детстве.
Мондэн, который не взялся бы снова за расследование, если б не эта статья в еженедельнике, осторожно согласился.
Съев ролл с даси, Сакуносукэ удовлетворенно кивнул, сказав: «Да, это вкусно», и Мондэн разыграл первую карту:
– Прочитайте это, пожалуйста.
Он вытащил из сумки папку и протянул ему лист бумаги формата А4. Сакуносукэ надел очки для чтения, висевшие на внешнем кармане куртки, и молча прочитал текст.
– Удивительно, как вам удалось найти эту колонку в таком второстепенном журнале… Сразу видно, профессионал.
– Правильно ли я понимаю, что упомянутая здесь галерея «Р.» – это «Рокка», а «господин К.» – это господин Киси?
– Все точно. Скажу больше того: «господин Н.» – это Такахико Номото.
Мондэн не ожидал, что он признает это так легко, но это было только начало, главное предстояло впереди.
– Во второй части колонки сказано, что господин Номото нарисовал кабинет в доме в Киото; вы знали об этом?
– Кабинет в Киото… Я толком не помню.
Основываясь на своем опыте, Мондэн понял, что Сакуносукэ хитрит, наблюдая за действиями противника. Беспокоиться надо, когда интервьюируемый говорит без запинки.
– Я думаю, что кабинет в Киото, упомянутый в статье, был написан примерно в девяносто втором году. Вы были в Киото в это время?
– Нет… я не помню.
– Он окончил университет в Токио, преподавал в подготовительной художественной школе в Токио и поддерживал контакты с токийской галереей, а именно с «Рокка». Всё только в Токио. Может быть, он родился в Киото?
– Нет, он родом из Токио.
– Но господин Мотидзуки написал в своей колонке: «Господин Н. прожил в особняке около месяца и примерно два месяца спустя, завершив работу, вернулся в свой дом, находившийся по соседству». Получается, что он жил в Киото.
Сакуносукэ не ответил на этот вопрос, вместо этого ломая палочками мандзю на небольшие кусочки.
– Это из гречневой муки. Очень вкусно.
Мондэн съел гречневый мандзю, как советовал собеседник. Тесто было нежное и приятно пахло гречкой.
– Действительно вкусно.
После того как они не торопясь налили друг другу сакэ, Сакуносукэ продолжил:
– Вы написали в письме, что встречались с Хитоми Найто.
Из этих слов Мондэн заключил, что он увидел в этом связь с журнальной колонкой.
– Я прошу вас посмотреть сюда. – Мондэн постучал по экрану своего смартфона и открыл фотографию открытки, которую ему показала Хитоми. – Здесь изображен персик. Это нарисовал Рё Найто, когда был ребенком.
Сакуносукэ приблизил лицо к смартфону и издал удивленный возглас. Похоже, он не знал об этой открытке.
– Что это?.. А на лицевой стороне указано имя Рё? Как отправителя?
– Нет, лицевая сторона вот… смотрите. – Мондэн нашел фотографию лицевой стороны открытки и протянул смартфон Сакуносукэ.
– Имя отправителя… не указано. А адрес написан взрослым почерком.
– Да. Госпожа Хитоми уверена, что это открытка от ее сына, потому что она очень любит персики, а еще судит по тому, как нарисована картинка. Господин Киси, вы угадываете в этом рисунке руку Осаму Кисараги?
– Честно, ничего не могу сказать.
– На самом деле в этой открытке меня больше всего заинтересовал штемпель места отправления с пейзажем.
– Штемпель с пейзажем?
– Да. Взгляните на красный штемпель, которым погашена марка. На нем угадываются изображения каменной стены замка и веера.
– А, вот здесь?
– Это символы Киото.
Сакуносукэ вернул смартфон Мондэну, взял в руки тёко и слегка вздохнул.
– Хитоми получила эту открытку примерно в девяносто втором году. В том же году Такахико Номото нарисовал кабинет в Киото. Это означает, что художник и мальчик, пропавшие одновременно в Токио и Иокогаме, в одно и то же время находились в Киото.
Не говоря ни слова, Сакуносукэ разлил сакэ из графинчика по тёко. Мондэн почувствовал, что наступает решающий момент, и собрался с силами.
– Я не очень понимаю этого человека по имени Такахико Номото. Все, кто его знал, хвалят его талант. Однако он не признавал себя художником и исчез после завершения заказанной работы. Странно, не правда ли?
Сакуносукэ, улыбаясь, положил в рот кусочек утки с луком и ничего не ответил на вопрос Мондэна.
– Когда мне рассказывали о Номото, я очень захотел увидеть его работы своими глазами. Это просто любопытство, никак не связанное с расследованием.
Положив правую руку на лоб, Сакуносукэ нахмурил брови.
– Где сейчас господин Номото? Вы точно не поддерживаете с ним контактов?
– Что-то я многовато выпил…
Похоже, он подбирал правильные слова, поэтому Мондэн, сделав глоток сакэ, терпеливо ждал ответа. Тяжело вздохнув, Сакуносукэ посмотрел в глаза репортеру, сидевшему напротив.
– Это точно не в связи с инцидентом?
Мондэн кивнул, не отводя взгляда:
– Никаких вопросов не будет.
– Хорошо, – сказал Сакуносукэ и встал. Он открыл раздвижную дверь и крикнул хозяину: – Сираяки перенесем на следующий раз.
Мондэн шел по улицам Канды, следуя за Сакуносукэ, который предложил немного пройтись пешком, чтобы протрезветь.
– Мне захотелось съесть немного собы.
– Той, что готовят только с солью?
– Да. С крупной солью. Она хорошо пошла бы с остатками сакэ.
День был холодный, поэтому на Сакуносукэ был пуховик. Контраст между его объемной одеждой и стройной фигурой делал его похожим на журавля.
Через семь-восемь минут они подошли к старому офисному зданию. Здесь располагались конторы налогового консультанта, иллюстраторской компании и других подобных предприятий. «Рокка» занимала первый этаж здания, тут были ее склады. От Гиндзы до Канды примерно десять минут езды на машине. Это не в шаговой доступности, и атмосфера в этих районах совсем разная.
Спускаясь по тускло освещенной лестнице к подвальному этажу, они увидели четыре двери, выходящие в крытый линолеумом коридор. Простые синие двери были расположены парами, друг напротив друга. Сакуносукэ быстро прошел вперед, открыл дальнюю дверь справа и нажал выключатель.
Люминесцентные лампы замигали с легким металлическим звуком и мгновенно осветили комнату.
Мондэн отступил на полшага назад, потрясенный зрелищем, развернувшимся перед ним. Картины маслом разных размеров были развешаны на трех стенах – в центре, слева и справа. Такое количество работ впечатляло, тем более что комната была маленькой, как боксерский ринг.
Большинство из двенадцати картин, по четыре на каждой стене, были пейзажами. Мондэн отступил назад. Все эти работы были полны реализма. На любой выставке можно увидеть картины, которые придутся вам по вкусу, но здесь почти все произведения производили ошеломляющее впечатление ощущением реальности, создавая странную атмосферу, в которой все изображенное находилось в фокусе. Бросалась в глаза четкость контуров, которые, казалось, были нарисованы на плоскости, но выглядели трехмерными.
– Как это необычно…
– Это настоящее чудо реализма. Картина отпечатывается в памяти в тот момент, когда вы ее увидели, правда ведь?
Как и говорил Сакуносукэ, картины Такахико Номото были наполнены ярким светом, увидев который один раз, было невозможно забыть. Это не та оригинальность манеры, которой добиваются, искажая форму предметов; напротив, здесь оригинальность состояла в сверхточной передаче того, что существует. У Мондэна сложилось впечатление, что сила изображаемого объекта была здесь умножена на силу художника.
Ему пришла в голову мысль, что он готов был бы платить деньги за возможность увидеть всего лишь эти двенадцать картин в скромном помещении склада. Жаль, что они были скрыты тут, ибо несли мощный заряд настоящего мастерства. Как говорил Кэй Матаёси, Номото создал работы, которые должны быть выставлены в престижных выставочных залах, таких как музей «Токи».
– И они здесь уже несколько десятилетий? – В словах Мондэна прозвучало сожаление, что такой талант спрятан от публики.
– Вроде того, – ограничился необычно расплывчатым для себя ответом Сакуносукэ.
Не случайно на его переставшем улыбаться лице появилось виноватое выражение. Вот почему он привел сюда Мондэна. Было целесообразно отдалить Такахико Номото от мира искусства и заставить его исчезнуть. Для арт-дилера это, вероятно, было разумно. Настолько реалистические картины Номото выделялись на фоне всего остального.
– Я круглый год поддерживаю в этой комнате температуру двадцать градусов по Цельсию и влажность пятьдесят процентов. И конечно, слежу за появлением трещин в красочном слое и состоянием холстов, насколько это возможно.
Сакуносукэ взглянул на картину, как бы пытаясь извиниться.
Мондэн посмотрел на старого арт-дилера и пришел к выводу, что он много лет искал повод поговорить об этих картинах. Ему все время хотелось о них рассказать. Что означало это молчание? Тень молодого Рё Найто?
Тишину нарушил звонок телефона. Сакуносукэ посмотрел на экран своего смартфона и нахмурился. Он сказал: «Извините», – и вышел, но через несколько секунд вернулся.
– Мне очень жаль, но к нам пришел неожиданный гость, поэтому мне нужно вернуться на Гиндзу. Извините, не могли бы вы запереть дверь и оставить ключ владельцу ресторана, после того как закончите смотреть?
Для Мондэна это было самое благоприятное развитие событий. После того как Сакуносукэ ушел, он выждал некоторое время и запер дверь изнутри. Тщательно сфотографировав каждую из картин цифровой камерой, обратил внимание на то, что все они были подписаны инициалами Т. Н.
Самая привлекательная работа, висевшая на левой стене, изображала террасные рисовые поля с ослепительно зелеными побегами риса. Пологие террасы уходили к горам, а побеги выглядели мягкими, как мех животного. Оросительный канал, плоский, как доска, также шел ступенями, подчеркивая гармоничное сосуществование природы и человека.
Обращала на себя внимание и висевшая рядом картина с заснеженным пляжем. На ней перемежались пятна белого снега и песка на берегу, голубое небо местами слабо розовело, нежно поблескивала спокойная водная гладь. В поверхности воды, как в зеркале, отражались поваленные бурей деревья на заднем плане, и вся картина целиком передавала фантастический мир восхода солнца.
Большое горизонтальное полотно на центральной стене запечатлело молочный цвет облачного неба с тонкой завесой тумана, укрывающего зеленую лужайку на переднем плане и городской пейзаж в отдалении. Если долго смотреть на эту картину, начинаешь чувствовать, что художник намеренно не стал подчеркивать красоту пейзажа, показывая его естественность, чтобы дать зрителю осознать – этот вид, несомненно, существует на самом деле.
Картина с изображением ручья на той же стене была полна динамизма: сила водной стихии выражалась через белые брызги, а зеленые листья и мох блестели, отражая солнечный свет. Мондэн услышал звуки и почувствовал холод, и на какое-то время его захватило ощущение реальности.
Здание справа со светло-коричневой крышей имело такой вид, как будто его надстроили и расширили. Это могло быть здание вокзала, потому что перед ним простиралась площадь с круговым движением.
Когда взгляд Мондэна перешел на холст рядом, он почувствовал странное чувство дежавю. Там был обычный парк, но на лужайке у входа в ряд стояли два небольших каменных предмета, по форме напоминающих грибы. Ощущение, что он уже где-то это видел, сразу же напомнило ему о городке в Китакюсю и обнаружившемся в его переулках месте для отдыха.
Мондэн достал свой смартфон, открыл картинку, на которую смотрела Хитоми Найто, и увеличил грибовидный объект, на который опиралась одной ногой девушка. Верхняя часть зонта черная, а ручка белая. Однако цвета не были четко разделены – на зонте были пятна белого цвета и черные пятна на ручке. Мондэн подумал, что сначала на него могла быть нанесена белая краска, а потом верхний слой осыпался. И эта незначительная деталь была очень важна.
Он сравнил картину в рамке с картинкой на смартфоне. Размер, форма и сложная цветовая гамма грибов… насколько мог видеть невооруженный глаз, все объекты были одинаковыми. Кроме того, даже увядшая трава в парке на заднем плане была такая же.
Подобное совпадение было возможно только потому, что картины исполнены в реалистическом жанре. Рё Найто и Такахико Номото находились в Киото в одно и то же время и рисовали одни и те же объекты. Хотя дело шло медленно, Мондэн был рад видеть, что он уверенно продвигается к цели. Если обратиться в управление парками города Киото, возможно, удастся достаточно точно узнать, где это нарисовано.
Мондэн сделал подробные фотографии работ Номото в парке крупным планом. Надо во что бы то ни стало проложить путь, ведущий отсюда к Номото.
Завибрировал смартфон, уведомляя о входящем звонке. На экране – незнакомый номер мобильного телефона. Он принял вызов.
– Алё, Мон-тян?
Он сразу узнал ее веселый голос. Микико, жена покойного Ёити Накадзавы.
– А, госпожа Микико, – ответил Мондэн. Он колебался, держа в руках смартфон, соображая, следует ли ему еще раз выразить свои соболезнования или это будет немного слишком, ведь прошло уже два месяца.
– Послушайте, у меня есть просьба…
Благодаря тому, что Микико сразу перешла к делу, небольшая проблема Мондэна быстро решилась.
– Да? А в чем дело?
– У нас есть пластиковые модели Гандама, знаете? Вы могли бы их забрать?
– Вы серьезно? С удовольствием!
Мондэн давно не бывал в доме у Накадзавы.
Когда ему было двадцать с небольшим и он работал в бюро в Иокогаме, его часто приглашали сюда. Но после того как его перевели, отпала необходимость работать поздно вечером и рано утром, они с Накадзавой стали по большей части выпивать вместе где-нибудь в городе. Последний раз он приходил в этот дом, когда ему было лет тридцать пять. Когда у Накадзавы нашли рак, Мондэн не раз писал ему письма на домашний адрес, но пришел сюда, пожалуй, впервые за последние двадцать лет.
– А, вы тоже стали носить приличные костюмы!
Мондэн и Микико сидели друг напротив друга в столовой дома Накадзавы, где его не раз угощали. Стол показался ему немного меньше, чем был тогда.
Когда Мондэн впервые пришел сюда поздно вечером со своими вопросами, ему было двадцать четыре и он считал костюмы не более чем расходным материалом. Репортер, в чьи обязанности входят постоянные контакты с полицией, фактически не сможет работать, пока не приобретет необходимое умение вздремнуть где угодно. Вид его постоянно измятых брюк, наверное, каждый раз напоминал Микико о разнице в их возрасте.
– Целых тридцать лет незаметно пролетело…
– Да, и это не радует. Вот я уже и на пенсии…
С тех пор оба они стали старше, но за разговором стрелки часов побежали в обратную сторону. Микико сохранила стройную фигуру, не изменился и ее жизнерадостный характер.
После вчерашнего звонка, который застал его на складе в Канде, Мондэн решил, что не следует надолго откладывать доброе дело, и на следующий день поспешил по приглашению. В последнее время у него появилась склонность манкировать обязанностями начальника бюро, и он часто замечал на себе холодный взгляд работавшей на одном с ним этаже Эцуко Симоды из общего отдела.
– Когда вы первый раз пришли к нам домой, я очень удивилась…
– Подумали, студент, что ли, какой-то, да?
– Не в этом дело. Просто муж не очень любил репортеров и никогда раньше не пускал никого из них домой.
Еще один факт, открывшийся спустя тридцать лет. Мондэн и не подозревал, что он был первым репортером, попавшим в этот дом.
– Я подумала, что это хороший шанс убедить его выбросить всех этих Гандамов. Никак не ожидала, что вы окажетесь единомышленниками…
Заметив шутливое выражение на лице Микико, Мондэн опустил голову, как будто снова стал тем начинающим репортером. В тот раз он действительно был под таким впечатлением от увиденного в комнате Накадзавы, что сказал ей: «Это остров сокровищ!» Он до сих пор помнил взгляд Микико, которая ушла с возмущенным выражением на лице, бросив на ходу: «Располагайтесь».
Выпив чая и немного поболтав некоторое время, Микико показала кивком наверх, где на втором этаже была комната Накадзавы.
– Я там слегка прибрала, но оставила много оригинальных моделей. Мой младший брат тоже фанат Гандама и просил меня отдать ему несколько штук, но я хочу, чтобы сначала вы взяли те, которые вам понравятся. Ведь муж всегда выглядел таким счастливым, когда разговаривал с вами…
Ей потребовалось два месяца после смерти Накадзавы, чтобы решиться позвонить Мондэну. Ему было неловко, что он перебегает дорогу родному брату Микико, но Мондэн все-таки был счастлив.
Микико проводила его вверх по лестнице в комнату Накадзавы и, более приветливым голосом, чем тридцать лет назад, сказав: «Располагайтесь», вернулась на первый этаж.
Комната, где он раньше часто разговаривал с Накадзавой, выглядела посвежевшей. Куча коробок с пластиковыми моделями исчезла, зато около тридцати из них теперь стояли на деревянной полке, которой он никогда раньше не видел.
Мондэн обернулся и увидел продолговатый стол. Инструменты, необходимые для изготовления моделей Гандама – коврик для резки, кусачки, пинцеты и так далее, – были разложены на столе аккуратными рядами в соответствии с этапами работы: отдельно для сборки, отдельно для покраски. Инструменты были заслуженными, с многочисленными царапинами и следами ржавчины. Однако в их составе произошли некоторые изменения, о которых Мондэн не знал. Например, долото было заменено ножом новой конструкции, а вместо бамбуковых шпажек, использовавшихся для сушки окрашенных деталей, появились зажимы фабричного изготовления.
Когда он впервые пришел к Накадзаве с вечерним визитом, тот держал в руках баллончик с краской для пластиковых моделей. Увидев это, Мондэн спросил: «Вы красите?» – и ситуация мгновенно изменилась. Он так хорошо помнил радостно-удивленное выражение, появившееся на лице детектива, как будто это было вчера.
Серебристый аэрограф, которого в то время в комнате не было, соединялся толстым шлангом с компрессором, выглядевшим как солидный аппарат. Полноценное устройство словно символизировало частную жизнь Накадзавы, который не очень любил общаться с людьми.
Осматривая комнату, он заметил, что теперь здесь не было многих знакомых вещей. Помня о младшем брате Микико, Мондэн считал себя не вправе слишком наглеть. Он внимательно рассматривал работы на полке. Нашел «Гандам F90» и взял его в руки. Эту модель выпустили в 1990 году. Синий цвет щита и туловища имел более глубокий ультрамариновый оттенок, чем у продававшихся в магазинах готовых изделий. Когда они встретились, Накадзава как раз покрывал грунтовкой эту самую машину.
Было видно, что Накадзава относился к работе гораздо серьезнее, чем он сам. На многих работах были видны потертости и загрязнения, нанесенные специально, чтобы создать ощущение реальности.
Внезапно в голове Мондэна прозвучал голос Накадзавы:
– Когда появился Гандам, я подумал: «Это то, что надо».
Когда Рё один вернулся в Иокогаму, в его рюкзаке была пластиковая модель «Гандам-Z». Эту модель выпустили в продажу в 1990 году, как и F90. Полиция префектуры Канагава, надеясь, что это даст какую-то зацепку, провела тщательное расследование, но в конце концов так и не смогла напасть на след преступника.
Мондэн снова вернулся к рабочему столу. Наждачная бумага, клей, краски, растворители, грунтовки, чистящие средства, малярная лента, кисти, маркеры… Глядя на инструменты, к которым прикасался Накадзава, он подумал, как здесь в одиночестве работал человек, знавший, что умирает. Мондэн вытер глаза носовым платком.
Накадзава о многом рассказывал ему, когда они выпивали вместе. Как устроена полиция, что ценят детективы, каково жить с сожалением о делах, которые не удалось довести до суда, что такое несправедливость общества, отражавшаяся на жизни подозреваемых и жертв, которым оставалось только плакать при столкновении с жестокой реальностью. Мондэн не из текстов, а с живого голоса узнавал о невыносимой реальности, которая скрывается за «простым для понимания» внешним видом мира.
Как многим он был ему обязан! Охватившее его чувство благодарности вылилось в слезы, и Мондэн присел на месте, все еще держа пластиковую модель. Он не мог заплакать на поминках. Но, вспоминая драгоценные часы, проведенные вместе с покойным, осознал величину своей потери. У него сжалось сердце от мысли, что никогда больше он не придет в эту комнату.
Мондэн встал, вышел в коридор, поклонился комнате друга и направился вниз по лестнице.
– О, это все, что вам нужно? – Микико, читавшая книгу за обеденным столом на первом этаже, была удивлена.
– Да. Этого достаточно.
Мондэн поместил две пластиковые модели в футляр, принесенный из дома. Микико налила ему еще чая, и он снова сел.
Разговор коснулся инцидента с похищением, который послужил поводом для их встречи, и Мондэн рассказал, как увиделся в Китакюсю с Хитоми Найто.
– Вы добрались до Кюсю? Надо же, какой легкий на подъем начальник бюро!
– Я рад, что мне удалось с ней встретиться. Если б это не получилось, разочарование было бы ужасным.
– Муж часто приходил домой с опущенными плечами. Даже после того как вышел на пенсию, он продолжал расследовать инцидент с похищением.
– Вы имеете в виду, в частном порядке?
– Да. Оставив службу, он стал более оживленным. Будучи на службе, он не мог заниматься многими расследованиями, даже если хотел, ведь его организация имеет вертикальную структуру подчинения. По всей стране. Если соседнему округу это не поручали, то и спросу с них нет.
– Как вы думаете, он нашел какие-то зацепки?
– Кто его знает… Подробности мне неизвестны, но несколько раз он звонил господину Мимуре сразу после возвращения домой.
– Господин Мимура в то время был директором?
– Да, хотя он был, кажется, довольно пожилым человеком. Перед смертью муж отправил господину Мимуре материалы, которые собрал в ходе своего расследования. Думаю, эти двое хорошо ладили.
Мимура вырос до поста начальника Первого следственного отдела полиции префектуры. Накадзава часто хвалил его за то, что это сообразительный человек с широкими взглядами. Во время инцидента Мимура находился в командирской машине L2, а Накадзава сопровождал доставщика выкупа. У обоих были очень важные роли.
Значит, у Мимуры есть протоколы личного расследования Накадзавы. Очень вероятно, что в них может обнаружиться что-то неизвестное Мондэну.
– Госпожа Микико, у меня к вам небольшая просьба…
Микико, кажется, сразу все поняла и со вздохом подняла глаза к потолку.
– Вы поедете к господину Мимуре?
– Да. Так вот…
Микико слегка махнула правой рукой, как бы говоря: «Можете не продолжать». Это была неплохая реакция.
– Что ж, ладно… Но за это вы возьмете еще несколько Гандамов.
Внучка Томои Мимуры, бывшего начальника Первого следственного отдела полиции префектуры Канагава, оказалась крайне застенчива. Учитывая нынешний возраст Мимуры (восемьдесят один год), ей, вероятно, чуть перевалило за тридцать, но с некоторой натяжкой можно было сказать, что она выглядела как студентка.
– Как неудачно, такой холодный день… А вы еще и с подарком!
Она проводила его в дом, опустив голову; ее свободно падавшие длинные черные волосы закрывали лицо.
– Нет, это вы меня извините, что побеспокоил в выходной…
Мондэн приехал поговорить с Мимурой в его дом в Иокогаме. Тот дал согласие встретиться через пять дней после того, как журналист, будучи в доме Накадзавы, попросил Микико помочь организовать такую встречу. Мимура согласился при условии «соблюдения определенной дистанции», поскольку началась шестая волна коронавируса. Все переговоры шли через его внучку, жившую в том же доме.
– Извините, у нас очень тесно…
– Нет, нет, это чудесный дом, можно позавидовать, – ответил Мондэн на это традиционно преувеличенное выражение вежливости и последовал за ней.
На самом деле это был типичный дом в японском стиле площадью около ста квадратных метров под серой черепичной крышей, обшитый потемневшим от времени деревом. От ворот к входу вела дорожка из положенных на расстоянии шага друг от друга плоских камней, а слева от нее был небольшой садик. Он был скромный, без клумб и прочих украшений, но Мондэн обратил внимание на сливовое дерево, цветущее красивыми белыми цветами.
Внучка открыла ведущую на террасу застекленную деревянную дверь, и он увидел в конце коридора комнату в японском стиле размером примерно в восемь татами, в которой сидел седовласый старик. Хотя и наполовину скрытое маской, его лицо дышало благородством. Накрытых одеялом ног не было видно, но, судя по тому, что о нем говорили, мужчина все еще был полон сил.
– Извините, что принимаю вас здесь; пожалуйста, садитесь.
Внучка предложила ему подушку для сидения и направилась в прихожую. Мондэн сразу же поклонился, и старик с улыбкой ответил ему тем же.
– Здравствуйте. Я Мимура. Как жаль, вы специально приехали, а тут… Этот, как его…
– Коронавирус?
– Да, да, он самый. Мои домашние беспокоятся из-за коронавируса, поэтому я на всякий случай включил газовую печку. Пожалуйста, скажите, если вам будет холодно.
Хотя число заразившихся со времени начала шестой волны было невелико, семья настаивала на мерах предосторожности. Расстояние от веранды до места, где сидел Мимура, было примерно равно длине автомобиля, так что достаточная социальная дистанция была соблюдена. Более того, застекленную дверь оставили открытой, чтобы улучшить вентиляцию.
Мондэну пришлось извернуться, чтобы увидеть с веранды лицо Мимуры. Он достал из сумки блокнот и шариковую ручку и поблагодарил за встречу.
– Слышал о вас от жены Накадзавы, и еще вчера мне позвонил Фудзисима.
Фудзисима, с которым Мондэн познакомился в кафе в Иокогаме месяц назад, был близким другом Мимуры еще с тех пор, как они вместе работали. На всякий случай он сообщил Фудзисиме о сегодняшней встрече, и тот, похоже, решил тоже помочь и позвонил Мимуре.
На веранду вышла внучка с подносом, поставила перед Мондэном пиалу чая и блюдечко со сладостями, завернутыми в японскую бумагу васи, и тихо ушла.
– Сливы красиво цветут, – начиная разговор, сказал Мондэн и пригубил чай из пиалы.
– Сколько еще раз я смогу их увидеть? Вот Накадзава-кун уже скончался… Надо соблюдать очередь.
– Господин Накадзава помогал мне еще с тех пор, как я только начинал, и я ему очень многим обязан.
– Он был хорошим человеком и хорошим детективом.
Смерть Накадзавы стала отправной точкой для их разговора. Мондэн рассказал об основных моментах расследования, которое началось после поминок, как он и планировал заранее.
– Этот господин Киси, кажется, владелец галереи под названием «Рокка»? Кажется, он теперь в центре внимания? – Проницательный Мимура, казалось, ухватил суть после всего одного объяснения.
– Я бы хотел, чтобы вы взглянули на это.
Мондэн опустился на колени на веранде, вытянул руки и вручил Мимуре два листа бумаги формата А4.
– То, что с девушкой, – работа Осаму Кисараги, он же Рё Найто. Другая – работа Такахико Номото.
Мимура надел очки для чтения и сравнил две картинки.
– Одно и то же место?
– Да. Особенно обратите внимание на грибообразный предмет у входа в парк.
– Понятно… Что господин Киси сказал по этому поводу?
– Неудобно об этом говорить, но мне разрешили только посмотреть картины, не задавая никаких вопросов.
Мондэн горько улыбнулся, как будто его пожурили за неумение расспросить человека.
– Значит, серединка на половинку…
Вероятно, это относилось к нежеланию Киси сотрудничать до конца. Мондэн кивнул в знак согласия.
– Говорят, что господин Киси в ближайшем будущем уйдет в отставку. Он рассержен разоблачениями еженедельника, но, думаю, как арт-дилер, переживает внутренний конфликт, будучи не в состоянии решить, можно ли продолжать прятать картины, с которыми он прожил всю жизнь, не представляя работы Номото миру. Несмотря на то что они лежат на складе, он очень заботится об их сохранности.
– Если он открыл новый талант, то должен испытывать чувство вины, пытаясь подчинить искусство своим собственным интересам.
Услышав о вине, Мондэн вспомнил неловкое выражение лица Киси на складе.
– Чем больше хвалят работы Такахико Номото, тем больше света проливается на его скрытую от глаз карьеру. Точно как в романе «Лицо» Сэйтё Мацумото.
Мондэн слегка усмехнулся под маской от этой неожиданной аналогии. Фудзисима месяц назад тоже цитировал слова Сэйтё. Наверно, это свойственно людям того поколения…
– Господин Мондэн, а вы знаете, что это за парк?
– Нет, я его не нашел. Я только начал работать по линии Киото.
Мондэн таким же образом передал Мимуре еще три листа бумаги формата А4.
– Это копии лицевой и оборотной сторон открытки и одна страница эссе. Эссе начинается с середины, но то, что имеет отношение к Номото, обведено красной линией.
– Открытка адресована Хитоми Найто.
– Да. Я встречался с ней в прошлом месяце.
– А, ясно… Она все еще на Кюсю?
Он сказал, что об этом ему сообщил Фудзисима, но Мимура, похоже, не знал подробностей.
– У Хитоми Найто есть закусочная в Китакюсю, но сейчас она на время закрыта, пока хозяйка болеет. Когда мы с ней разговаривали, она показала мне открытку и сказала, что персик нарисовал Рё.
– Когда он был ребенком?
– Да. Почтовый штемпель уже стерся, но открытка пришла примерно за два года до возвращения Рё, то есть примерно через год после того, как его похитили.
– Вы имеете в виду декабрь девяносто второго года? Но это персик, а тогда была зима…
Как и Фудзисима, Мимура прекрасно помнил хронологию событий. Мондэн думал, что не сможет поддерживать такой разговор, когда ему самому будет за восемьдесят.
– Адрес на открытке явно писал взрослый человек. Господин Мимура, сохранились ли какие-нибудь образцы почерка преступника?
– Нет, они были уничтожены по истечении срока исковой давности. Возможно, они есть лично у следователей, но я думаю, что найти их будет сложно. Во всяком случае, я вообще не знал об этой открытке.
– Хитоми Найто сказала, что если б она сообщила в полицию, то открытку ей не вернули бы.
– Думаю, ее вернули бы после расследования, – сказал Мимура, рассмеявшись.
– Кроме того, Токо также посоветовала ей ничего не говорить полиции.
– Понимаю… – Мимура сдвинул маску и отпил чаю. – Итак, о чем же это эссе?
Мондэн рассказал о том, как исчез Номото, написавший портрет коллекционера, а затем как он нарисовал кабинет другого коллекционера и также потерял с ним связь.
– Второй коллекционер жил в Киото, и весьма вероятно, что Номото в то время жил там же. Картина была нарисована примерно в девяносто втором году, так что…
Выходит, что между открыткой и эссе есть связь. Возможно, они были вместе в Киото в 1992 году.
– Ну, вот поэтому я и ищу парк в Киото, где есть объекты, о которых я сказал раньше.
Мондэн связался с отделом управления парками города Киото и объяснил ситуацию, но тамошний чиновник ответил с растерянным выражением лица: «Это просто картина… у вас есть какие-нибудь фотографии?» Когда он обнаружил сходство между двумя картинами, то заинтересовался, но этого материала было слишком мало. Ничего не удалось найти и в интернете.
– Господин Мондэн, вы здорово всё изучили. Сразу видно ученика Фудзисимы.
За время работы в компании он встречался с Фудзисимой всего несколько раз, но тот совершенно точно оказал на Мондэна большое влияние. Мондэн улыбнулся и поблагодарил Мимуру, не делая лишних комментариев.
– Ну тогда… у меня тоже есть для вас подарок. – Мимура протянул руку и подал блокнот, а Мондэн встал на колени и принял его.
– Что это?
– Блокнот Накадзавы. Его жена, наверное, говорила.
Перед смертью Накадзава отправил Мимуре собранные им материалы по делу. Среди них, видимо, был и этот блокнот.
– Можно посмотреть?
Мимура кивнул, и Мондэн открыл толстый блокнот размером B5 без названия. Тот был полон текстов и схем, многие из которых сопровождались картами и листовками. Видно, что информация была тщательно отсортирована и аккуратно записана.
Внимание Мондэна привлек раздел в начале, похожий на адресную книгу и занимающий более десяти страниц.
– Чьи это адреса и фамилии?
– Это список неиспользованных источников информации, и их много: от сообщений о преступлениях до наблюдений.
В объеме информации были различия: некоторые содержали имена нескольких людей в каждом разделе, некоторые сопровождались подробными примечаниями.
Мондэн искал Киото, но в списке его не было. Не было ни Осаки, ни Хёго. В Кансае была только префектура Сига. Однако, как известно, Киото и Сига соседствуют друг с другом.
– Город Такасима…
– Как вы знаете, полицейские расследования проводятся отдельными группами, поэтому на удивление сложно узнать, что расследуют другие команды. Накадзава расспрашивал разных детективов даже после того, как истек срок давности, и все записывал.
Мондэн знал, что расследование продолжалось даже после истечения срока давности, но впервые услышал, что он вел столь подробные записи. Точно так, как рассказал ему Фудзисима в прошлом месяце.
– Здесь около двадцати записей, верно? После выхода на пенсию Накадзава использовал все свое свободное время, чтобы объехать эти места.
Токио, Канагава, Сайтама, Яманаси, Тояма, Исикава, Мияги, Гифу, Миэ, Симанэ, Хиросима, Фукуока, Нагасаки… и Сига. Хотя некоторые префектуры упоминались по нескольку раз, на сердце у Мондэна потеплело от мысли, как он проводил свое свободное время, путешествуя по стране. И ему стало стыдно за то, что он жаловался на усталость. Подумаешь, такой пустяк, как одна поездка в Китакюсю…
– Когда вы сказали, что Токо Кидзима запретила своей дочери Хитоми сообщать об открытке в полицию, я вспомнил ее слова: «К сожалению, правда в том, что приемные родители оказались лучше, чем биологические».
Подумав, что именно из этого источника черпал свою информацию Фудзисима, Мондэн согласился.
– Я давно думал об этих «приемных родителях». Есть свидетельства того, что семья Кидзима регулярно получала письма в тот период, когда маленький Найто числился похищенным. Однако установить, от кого они приходили, так и не удалось. Правда, я узнал об этом после истечения срока исковой давности…
Мимура откашлялся, снял маску и выпил чая. Надев маску обратно, перевел взгляд на одеяло на своих ногах и некоторое время сидел задумавшись. Возникло основанное на опыте предчувствие, что сейчас может поступить важная информация. Мондэн сидел, ожидая, что он скажет дальше.
– Токо проговорилась женщине-детективу, с которой у нее сложились дружеские отношения. По ее словам, когда Рё Найто вернулся, в его рюкзаке были зубы.
– Зубы?
– Да, выпавшие молочные зубы. Около десяти молочных зубов лежали в футляре ручной работы, по форме напоминающем рот… другими словами, было понятно, откуда выпал зуб. И даже записаны даты, когда выпал каждый зуб.
Эта информация была известна очень небольшому кругу людей. Как джекпот в игровом автомате, на Мондэна сразу свалилась информация, указывающая на место и время, напрямую связанная с конкретным человеком. Его это очень заинтересовало.
– Где этот футляр?
– Женщина-детектив просила его показать, но ей не разрешили его сфотографировать. Срок давности уже истек. Однако не могу сказать, что отказ был необоснован.
– А как насчет человека, который заботился о Рё в течение трех лет? Токо Кидзима вам что-нибудь говорила?
– Нет, она упорно пользовалась своим правом хранить молчание.
Чем ближе он подбирался к «трем пустым годам», тем сильнее ветшали его предвзятые мнения и ненадежнее становилась почва под ногами.
Когда Рё вернулся, он был хорошо одет, умел читать и писать, стал лучше рисовать и научился хорошим манерам. По иронии судьбы он, очевидно, жил более полноценной жизнью, чем до того, как его похитили. А теперь обнаружились еще около десяти молочных зубов, которые кто-то бережно сохранил…
– Мы, детективы, до сих пор не знаем, как интерпретировать это дело. Это реальная история, поэтому, вероятно, у нее не будет четко прописанного сюжета, как в детективном романе. Но нет никакого греха в том, что нам хочется понять, в чем состояли мотивы и цель преступника.
Мимура сощурился в мягкой улыбке, но Мондэн чувствовал его сожаление. Им не удалось проследить за подозрительным человеком и не удалось задержать виновника даже после того, как ребенка вернули домой. Полиция совершенно точно сделала все, что было в ее силах, хотя, возможно, ее можно за что-то покритиковать.
Мотив преступления: нет сомнения, что здесь имеется причинно-следственная связь с «тремя пустыми годами».
В информации о странном происшествии был один момент, который Мондэн лишь смутно осознавал, но подсознательно игнорировал. По мере того как он посещал имеющих отношение к делу людей и сопоставлял детали, стала просматриваться любовь, которая была вторым полюсом этого преступления.
После минутного молчания Мимура посмотрел на цветущую сливу и спокойно заговорил:
– Если подозреваемый не обвинен ложно, его психическое состояние в комнате для допросов постоянно меняется. Особенно когда он отвечает серединка на половинку и у меня, как у детектива, нет другого выбора, кроме как постараться подвести его к сути.
Мондэн сразу понял, что означали эти слова. Чтобы получить признание Сакуносукэ Киси, требуется дополнительная информация – доказательство того, что Рё Найто и Такахико Номото жили вместе. Теперь у Мондэна появилась необходимая рекомендация, чтобы сделать первый шаг.
Похлопав по обложке блокнота Накадзавы, который доверил ему Мимура, он встал и сказал, что ему пора.
– Иногда он просит проводить его в парк, – сказала, оглянувшись с улыбкой на веранду, внучка, провожавшая Мондэна за ворота.
– Хочет посмотреть на вид со смотровой площадки?
– Мы поднимаемся на смотровую площадку, а еще медленно обходим все места, где сидели в засаде сыщики.
– И на мост тоже ходите?
– Да. Иногда он подолгу смотрит на него, не двигаясь. Думаю, он устает ходить. Он хорошо ест и хорошо спит в такие дни.
Мондэн низко поклонился и вышел из дома Мимуры.
Все это касается не только Накадзавы, Мимуры и Сэндзаки. Даже если дело забыто публикой, этот блокнот хранит усилия причастных к нему детективов. С каждым следующим шагом по асфальтовому тротуару Мондэн становился решительнее. И при этом размышлял, верно ли, что открытку отправили из Киото. Возможно, они были в Сиге.
Если начать перечислять, нет конца тому, что ей не нравилось. Манерные люди, неконкретные вопросы, утро с болью в горле, крупные компании, которые внезапно меняют условия предоставления своих услуг, правила доставки товаров на дом – и так не перечесть.
В этот день в конце февраля настенные часы слева от входа в галерею «Вакаба» показывали 19:25. У стены были сложены узкие картонные коробки разных размеров. Нужно поместить картины в рамках в желтые пакеты и упаковать в эти картонные коробки. Большинство из них возвращались в дома или на склады художников, а говоря прямо, оставались непроданными.
Первая групповая выставка, которую Рихо организовала в галерее «Вакаба», была нацелена на продажу известных и новых работ шести многообещающих молодых художников. Однако из тридцати восьми выставленных работ только две были отмечены красным кружком. Все это были небольшие работы четвертого размера, но никто не заинтересовался большими, размера 80–100.
– Когда же закончится этот коронавирус? – засовывая свою работу в желтую сумку, спросила Мива Кидзукава, на которую Рихо возлагала особенные надежды.
Она держала в руках красивую картину, где на ковер из перемешавшихся белых, фиолетовых и розовых флоксов падали лучи утреннего солнца. Рихо была уверена, что эта работа пятидесятого размера будет успешно продана, но в итоге этого не произошло.
Отчасти благодаря отправке личных сообщений и оповещению клиентов по телефону и электронной почте в первый и второй дни выставки пришло достаточное количество людей. Однако в будни посетителей стало меньше, и до самого последнего дня работы мероприятие так и не набрало обороты. Похоже, реклама, размещенная в художественных журналах, не дала никакого эффекта.
– Это правда, что многие из наших клиентов – пожилые люди.
Открытие выставки совпало с пиком шестой волны коронавируса, и количество заболевших оставалось тревожно высоким, а тут еще началась спецоперация на Украине… Усталость от коронавируса усугубилась охватившей мир депрессией из-за опасений по поводу негативных последствий войны на многих направлениях. И в ближайшие несколько лет выхода из этой ситуации не просматривалось.
Этим летом Миве исполнялось тридцать лет. Ее работы выставлялись в интернет-магазине галереи «Вакаба», но там купили только одну из них. Это была «ограниченная по времени» распродажа, и после ее окончания она решила действовать сама. В результате продала через социальные сети пять своих работ подряд. Это могло бы радовать, если б покупатели руководствовались чисто художественной оценкой достоинств картин, но все трое, купившие работы Мивы, были мужчинами, а один из них купил сразу три штуки. И покупки, и продажи осуществлялись через «Твиттер», и Рихо считала, что во многом этому способствовала привлекательная внешность Мивы.
Художница хотела получить от галереи «Вакаба» то, что ей причиталось, а потом снова заняться продажами через социальные сети, но Рихо была не склонна соглашаться на это. Не может быть, чтобы двадцатидевятилетняя женщина не подозревала о скрытых мотивах мужчин. Она не могла безразлично относиться к существованию людей, которые пытались получить право на знакомство, покупая картину.
Для Рихо, чье прошлое защитило ее сердце толстой броней, эта проблема не допускала легкомысленного отношения.
– До свидания, – прощались с ней уходившие из галереи раньше нее художник и художница, которые уже закончили грузить свои работы в фургон. Уходили буднично. Они окончили одну художественную школу и состояли в гражданском браке.
Рихо обменялась многозначительным взглядом с Мивой и пожала плечами. На специальной выставке в небольшой галерее человеческие качества художника проявляются в процессе вывоза работ. Некоторые, собрав свои вещи, начинают помогать другим, кто-то просто идет домой, как только что сделали эти двое, а некоторые любят остаться на месте, чтобы поболтать, – есть много разных вариантов.
Конечно, каждый художник волен поступать как ему угодно, но Рихо нравились такие люди, как Мива, которые готовы потеть до конца. И не потому, что это облегчает жизнь людям, работающим в галерее, а потому, что ее привлекали служители искусства, которые оставались в повседневной жизни обычными людьми. Рихо понимала, что в мире искусства есть гении со сломанными личностями, но она не умела с ними общаться.
Когда работа была завершена, на этом все и закончилось естественным образом. Рихо провожала художников, стоя у выхода из галереи, и смотрела, как Мива и ее друзья исчезают в зимней ночи. В ее сердце начало подниматься чувство одиночества. Даже после того как они скрылись из виду, Рихо все еще продолжала стоять там, и только когда стало невозможно сопротивляться холоду, по ее правой щеке скатилась слеза.
…Она безо всякой мысли сидела на стуле в пустой комнате, тупо глядя на освещенную белую стену, с которой только что сняли картины. Если б коронавирус кончился или если б выставка имела успех, художники, наверное, сейчас радостно отмечали бы это событие. Или галерея «Вакаба» останется для них незначительным эпизодом, который после окончания выставки отодвинется в далекие закоулки их сознания?
Сомнение – это психологическое болото. Когда ты один в тихом месте, твои возможности безграничны. Мива, вероятно, хочет сосредоточиться на своей деятельности через социальные сети, а не полагаться на слабую галерею. Кто-то из шестерых художников, возможно, уже подумывает о переходе в другую…
Иногда жизнь арт-дилера казалась ей невыносимо одинокой. Открытие новых талантов, консультирование «заблудших овец» и организация площадок для их презентаций – это работа по «информированию». Однако, в конце концов, есть неприкосновенная святыня под названием «мир художника», и решение о нем принимать только зрителю.
Рихо с детства имела дело с картинами, но, лишь когда ей исполнилось тридцать пять, наконец осознала, что между художниками и зрителями нет ничего, на что можно было бы опереться. Арт-дилеры, максимально вытянув руки и ноги в ту и другую сторону, как-то поддерживают себя. Но если склониться к тем или другим, положение станет неустойчивым и будет легко потерять равновесие.
Рихо поднялась на второй этаж и остановилась перед картиной, находившейся в постоянной экспозиции. Городской пейзаж, вид с горы перед закатом. Небо окрашено темно-синим, а огни частных домов, разбросанных между пожелтевшими деревьями, кажутся одинокими, как будто утверждая, что мы никогда не сможем вернуться в тот день. Называлась эта реалистическая картина, которую ей часто хотелось увидеть, «Если б я мог вернуться».
Когда Рихо думала, как хорошо было бы повернуть время вспять, на ум ей всегда приходило одно и то же лицо…
Когда она вернулась домой, в Иокогаму, было уже за десять вечера. Ее отца, Кэйсукэ, еще не было дома. У него была встреча со старыми друзьями по галерее в Синдзюку, с которыми он давно не виделся, и она волновалась, как бы отец не заразился коронавирусом в свои шестьдесят пять лет.
Рихо зашла в свою комнату, положила на шею горячее полотенце и рухнула на кровать. Она хотела принять горячую ванну, но греть сейчас воду не было желания, а принимать душ было слишком холодно. Она уже смыла макияж и почистила зубы. Похоже, придется заснуть вот так, улегшись на живот…
Шея ее согрелась от полотенца, что было приятно, но сердце никак не хотело успокоиться. Последние несколько дней Рихо думала о групповой выставке, задавая себе вопрос, можно ли было сделать что-то еще. В комнате продолжал гореть свет, но сознание стало рассеянным, и ее раскаяние постепенно видоизменилось.
Восемнадцать лет назад ее еженедельные «клубные занятия» по средам сменились уроками игры на фортепиано во время летних каникул второго года обучения в старшей школе. Знакомая Токо была пианисткой, и они вместе с Рё начали ходить к ней домой.
Учительница была ровесницей Токо и тоже жила в особняке. В комнате, служившей классом, стояли рояль и пианино, но еще осталось место для дивана и пары кресел, расположенных напротив друг друга, а также журнального столика между ними. Когда урок заканчивался, Рихо и Рё садились на диван перед учительницей, на столике появлялись сладости, и они проводили время за беседой в умиротворенной атмосфере, словно бабушка и внуки. Обязанностью Рихо было общаться с дамой вместо застенчивого Рё.
Рё всегда был тихим человеком, но еще менее разговорчивым он стал из-за своего скромного музыкального слуха. Двое учеников, оба новички, искали ноту до среди восьмидесяти восьми клавиш, запоминали номера пальцев, ноты и паузы, а в конце урока разыгрывали какую-нибудь простую детскую песенку.
Рихо, наблюдавшая, как Рё рисует кистью в своем альбоме, думала, что он всесторонне одаренный человек, но оказалась, что музыка, например, дается ему очень трудно. Рё не мог уловить границы октавы и даже в медленных мелодиях сразу путался и замирал. Во время урока, на котором нужно было воспроизводить голосом ноты, сыгранные на фортепиано, он от смущения не мог выдавить из себя ни звука.
Через три месяца занятий между ним и Рихо образовался значительный разрыв. Рё чувствовал себя подавленным каждый раз, когда наступала среда, но со свойственным ему упорством никогда не пропускал занятий. Его целью было сыграть Longing/Love Джорджа Уинстона.
Рихо очень хотела поддержать в этом дорогого ей человека, но, когда она представляла, как далеко до этой цели, у нее начинала кружиться голова. Тем не менее Рихо с нетерпением ждала урока игры на фортепиано. Даже когда руки Рё застывали над клавиатурой, как у робота с севшей батарейкой, они всё равно были прекрасны. Различие в способностях к рисованию и музыке ее изумляло. Она не думала, что в области искусства может быть так.
Они ездили на уроки музыки на велосипедах, и Рё всегда провожал Рихо до ее дома. Хотя они учились играть на фортепиано, но в разговорах обсуждали произведения своих любимых художников, Караваджо и Антонио Лопеса[28], и после этого она засыпала, согретая его внимательным отношением к ней.
Рихо думала, что такие счастливые дни продлятся по крайней мере до конца ее школьной жизни. Longing/Love – это не та мелодия, которую можно научиться играть за год или два. Если б уроки игры на фортепиано продолжались и после окончания школы, возможно, они могли бы встречаться каждую неделю…
Однако эта надежда внезапно рухнула. Их учительница попала в больницу с раком толстой кишки. Ей пришлось сделать операцию, и занятия на некоторое время приостановились.
Неприятности имеют свойство накладываться друг на друга. В январе следующего года во время зимних каникул Рихо упала с велосипеда и сломала левое запястье. С рукой на перевязи она, естественно, вынуждена была прервать занятия музыкой, и вся ее «клубная деятельность» пошла прахом.
Когда Рихо вспоминала печальные моменты своей жизни, ей на ум всегда приходил тот перелом. Если б она тогда не сломала руку, то, возможно, нашла бы другой курс занятий. Если б…
Единственным светлым моментом в этой горькой истории было то, что Рё пришел ее навестить.
При внезапном появлении гостя мужского пола родители взволновались, особенно отец, который, как будто ждал его, засыпал Рё вопросами о реалистической живописи.
Когда они остались одни в комнате Рихо, ей стало неловко из-за того, что кто-то заглянул в ее личную жизнь. Рихо сидела на кровати, а Рё сел, скрестив ноги, на ковре.
– Извини, у меня здесь тесно…
Рё не стал разглядывать комнату, только слегка покачал головой.
– Нет, это странно. Ведь я здесь впервые, но… я чувствую себя очень спокойно.
– Правда? Видишь, какой у меня отец… Поэтому я хочу как можно скорее начать жить самостоятельно. У тебя дома есть собственное личное пространство.
– Я не знаю… Не знаю, как долго продержится этот дом.
– Э, что ты имеешь в виду?
Рё не ответил на вопрос и отхлебнул немного кофе с молоком, который принес Кэйсукэ. Он выглядел гораздо более взрослым в темно-сером кашемировом свитере, с кружкой в руках.
– В этом большом доме у меня всегда было ощущение, будто он взят в аренду.
– Но ведь это дом твоих дедушки и бабушки?
– Это правда, но… – Рё тихо засмеялся и посмотрел Рихо в глаза. – Ты знаешь историю о том, как меня похитили в детстве?
Рихо было заволновалась, когда он коснулся деликатной темы, – она не была к этому морально готова и не хотела выглядеть нескромной, поэтому попыталась уйти от ответа, но не смогла солгать.
– Да, но подробностей я не знаю.
– Когда мне было четыре года, меня увез незнакомец. До этого я жил в квартире с мамой.
Одно время в преступлении подозревали его мать. Рихо знала имя Хитоми Найто из газетной вырезки, которую она читала в библиотеке, но не стала ему об этом говорить.
– Это была ужасная квартира. Там повсюду был мусор… – Рё опустил глаза. – Убогое место. Временами мне приходилось ночью оставаться на лестнице перед своей квартирой. Лето я тоже ненавидел, но зимой приходилось особенно тяжело. Было холодно. Обувь была слишком тесной, поэтому я снимал ее, а ржавая железная лестница была жутко холодной…
Рё опустил глаза и продолжил говорить как одержимый. Рихо смутила разница между ним нынешним и таким, какой он обычно, но тема была слишком серьезной, поэтому она не могла его прервать.
Почему он вдруг решил открыться? Рихо не знала ответа на этот вопрос, но чувствовала его сильное желание быть услышанным и ощущала острое чувство одиночества мальчика в сложной обстановке, которую она себе хорошо представляла.
– Но больше всего боли причинял кариес. Я вообще-то терпеливый человек, но просто не мог выносить зубную боль.
Рихо не находила себе места, думая, что по сравнению с ним у нее была ужасно скучная жизнь, но в то же время ей хотелось заглянуть глубже в его душу. Ей ничего не оставалось, кроме как тихо слушать, и она понимала, что сейчас должна играть эту роль.
– Вот почему я никак не могу поверить, что живу в таком большом доме. Как это объяснить… Все должно быть в меру. Существует огромная разница между тем, воспитывала ли тебя мать или дедушка с бабушкой. Почему – точно сказать нельзя. Ведь обычно дети не могут сами решать, где им жить.
Рихо смутно почувствовала предопределенность перехода Рё в мир реалистической живописи. Во что он мог по-настоящему верить в этом мире, где мы находимся во власти других? Только в то, что видит собственными глазами.
– Я пришел тебя навестить, а несу какую-то ерунду, прости…
Рихо вышла из задумчивости и поспешно махнула рукой, возражая ему. Возможно, он истолковал ее молчание в худшую сторону.
– Ой, это не так… это не то…
Рассказ его был не из веселых, но ее порадовало, что Рё посвятил ее в свои скрытые чувства. Однако слово «порадовало» не подходило к случаю, а она не могла придумать, чем его заменить, поэтому промолчала, опустив голову.
– Ладно, увидимся в школе.
Рихо хотела разрешить недоразумение, но не смогла придумать, что сказать, и, когда Рё встал, лишь неловко улыбнулась и поблагодарила его. Ведь он решился с ней поговорить, но на самом деле получилось так, что из-за неловкой атмосферы, возникшей при расставании, между ними образовалась небольшая дистанция. Рихо расстраивалась, что не смогла правильно воспринять то, что он сказал. Даже если она была не в состоянии дать ему какой-то совет, то хотя бы должна была показать, что находится на его стороне.
Цена этой ошибки, в которой она раскаивалась, была высока. В последний год они тоже учились в разных классах, и Рихо отвлеклась от реальности, сосредоточившись на подготовке к вступительным экзаменам.
В феврале, незадолго до окончания школы, она снова взяла в руки компакт-диск Джорджа Уинстона, который некоторое время не могла слушать…
Лежа на животе, Рихо открыла глаза, медленно поднялась и направилась к книжной полке, как будто что-то влекло ее туда.
Давным-давно в универмаге проходила персональная выставка одного художника. Взяв в руки буклет с его работами, она села на пол и начала перелистывать страницы. Это вытолкнуло на поверхность ее памяти проблеск воспоминаний о прошлых замыслах.
Тогда тот план показался ей нелепым, но сейчас все было по-другому. Потому что она увидела существенную разницу между бесполезным и бессмысленным.
Рихо подошла к столу и вытащила из ящика блокнот с адресами художников…