(Она выглянула из слегка приоткрытой входной двери. Отвечала, не отпуская дверную ручку.)
Кто там? «Дайнити симбун»… Мне не нужно. Извините… Кто? Репортер? (Взяла визитку.) А, вы о похищении… Я об этом ничего не знаю. Моя дочка скоро придет, надо до этого прибраться… Сын? Он уже взрослый и работает… Полиция? Нет, подождите… (4 секунды молчания.) Вы что-то знаете? О моем сыне… да, да, ах… точно, несколько лет назад полиция приезжала несколько раз. Но я понятия не имею, о чем идет речь. Полиция тоже не сообщила мне никаких подробностей. Только спрашивала. Что сделал мой сын?
«Солнечная система»… кажется, полицейский что-то об этом говорил. Подозрение в мошенничестве… Да, его арестовали? Что, что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю, но не думаю, что мой ребенок мог придумать что-то настолько сложное. Раз его не арестовали, значит, ничего такого не было.
(Написал в тетради «Мицуру Куроки» и «Масахико Номото» и показал ей.)
Я не знаю. Полицейские при разговоре упоминали какие-то имена и спрашивали, знаю ли я их. Но нет, я не помню, про кого они говорили. Про этих двоих? Может быть, и спрашивали… В конце концов полиция не стала ими заниматься, верно? Вы знаете, где мой сын? А, понятно.
Нет, я развелась с этим человеком давным-давно. Около двадцати лет назад. Это тот человек виноват, что мой сын стал странным. Меня извели разговорами, что это было разыграно. По крайней мере, мы с детьми ничего не знали. Хотя я не знаю, поверите вы мне или нет.
Ну, что сказать? Мне очень много врали. У меня было смутное ощущение, что дела в магазине идут не очень хорошо. Он все время отделывался отговорками, вроде того, что у него есть акции, которые можно продать, или что он открывает филиал за границей. Поэтому, узнав, что денег на выкуп нет, я была в шоке. Ведь обычно он говорил, что у него все хорошо, и вот, когда понадобилось, он не смог помочь своему сыну… Я чувствовала себя такой жалкой! Я рада, что он вернулся благополучно, но после того случая я больше не могла доверять этому человеку.
Это было очень давно. Ну… примерно за месяц до похищения нам несколько раз звонил незнакомый мне человек. Он недружелюбный и неприятный. Нет, подробностей я не помню. Думаю, он был немолод. Я ничего не могла сказать полиции. Думаю, если б этот человек был преступником, нас уже не было бы в живых.
Вы действительно не знаете, где наш сын? Понятно… Ну, я не слышала о нем уже много лет.
Может ли быть, что Куроки и Номото причастны к похищению?
(Женщина – старшая дочь Акэми – подошла с большой хозяйственной сумкой в руках.)
Вы кто?.. Эй, мам, нечего с ним говорить. Почему вы вдруг пришли? Без комментариев, без комментариев… Что вы пришли спросить? Я ее дочь… прекратите, пожалуйста. Я не доверяю людям из СМИ. Понаписали много такого, чего не было на самом деле. Одни выдумки… Пожалуйста, уходите прямо сейчас. Я опубликую изображение вашей визитной карточки в социальных сетях. Пожалуйста, не приходите больше. В следующий раз я позвоню в полицию.
Здание – копия постройки в европейском стиле эпохи Мэйдзи – было местной достопримечательностью. Перед кирпичным зданием расположен давно уже не работающий фонтан, где когда-то поили коров и лошадей, и деревянная телефонная будка в духе того времени. На омытом дождями каменном балконе развевался на легком послеполуденном ветерке французский флаг, висящий рядом с логотипом кафе в виде газового фонаря. Однако Мондэн не мог позволить себе удовольствия неспешно полюбоваться особняком. Опоздав уже на десять минут, он быстро открыл застекленную деревянную дверь.
С первого взгляда было понятно, что кофейня на первом этаже полна народу. Мондэн сразу же сфокусировался на седовласом мужчине, читающем книгу за четырехместным столиком у окна.
– Господин Фудзисима!
На его голос пожилой мужчина прищурился и поднял руку. Он, конечно, стал старше, но держался по-прежнему расслабленно.
– Мондэн-кун, очень рад тебя видеть… Ты стал настоящим джентльменом!
– Извините, что опоздал.
– Ерунда. Садись, пожалуйста.
Мондэн сел в красное кожаное кресло напротив него.
– Я уже собирался выходить, когда вдруг привезли крабов.
– От крабов среди ясного неба точно можно растеряться. – На лице Фудзисимы появилось шутливое выражение.
Мондэн, как обычно, вернулся на выходные в свою квартиру в Токио из офиса газеты в Уцуномии, когда неожиданно появился доставщик с коробкой охлажденных крабов. Ее прислал Кацуми Томиока. Это он управлял «приусом» в день поминок Накадзавы, когда они появились вместе с Сэндзаки. Бывший детектив – единственный, кто видел того преступника. В прилагавшемся к посылке письме говорилось, что его родной дом находится на Хоккайдо и он недавно туда съездил. Мондэну пришлось разделывать великолепных камчатских крабов и запихивать их в морозилку. Из-за этого неожиданного подарка он и опоздал.
– А, это детектив из группы захвата на мосту!
Не успел Мондэн рассказать о причине опоздания, как Фудзисима тут же все вспомнил. Информация о том инциденте, похоже, крепко засела в его голове.
– Наверное, они возлагают на тебя большие надежды, раз прислали таких отличных крабов.
– Мне просто страшно подумать, что послать ему в ответ на такое великолепие.
– Да, если краб ухватит за палец, будет больно…
Фудзисима заказал кофе с пирожным, и Мондэну, как младшему, не осталось ничего, кроме как последовать его примеру.
Раньше Фудзисима зачесывал свои черные волосы назад, а теперь они стали совершенно белыми и были разделены пробором. Хотя прошло много времени и старшему коллеге, с которым Мондэн раньше работал, исполнилось уже восемьдесят пять лет, было приятно видеть, как молодо он выглядит в светлом сине-фиолетовом пиджаке из твида.
Сейчас, спустя четверть века после выхода на пенсию, он, по его словам, нашел смысл жизни в чтении и путешествиях.
– Бо́льшую часть своей карьеры я проработал репортером, освещая опасные для жизни происшествия и несчастные случаи. А теперь, Мондэн-кун, я увлечен чтением книг по философии и истории.
Мондэн с завистью подумал о свободном времени, которое он тоже сможет использовать для занятий своими хобби после выхода на пенсию. Наверное, за уходом за кожаными изделиями, полировкой воском деревянных столов, перешивкой костюмов, чтением британских детективов и изготовлением пластиковых моделей роботов дни будут пролетать в мгновение ока.
Когда на стол вместе с горячим кофе поставили две тарелки с десертом монблан, Мондэн приступил к делу:
– В прошлом месяце скончался господин Накадзава, который курировал доставщика выкупа во время инцидента.
– Молодой еще был… Я отправил телеграмму с соболезнованиями.
Мондэн рассказал, что появившиеся в день поминок Сэндзаки и Томиока показали ему еженедельный журнал, что Рё Найто стал художником под именем Осаму Кисараги и что Рё и Такахико Номото были связаны через находящуюся на Гинзе галерею «Рокка».
Младший брат Масахико Номото… вот он-то и есть слепое пятно. Может быть, где-то там золотая жила?
– Такахико исчез в тот год, когда произошел инцидент. Потом, меня удивило, что Мицуру Куроки и Масахико Номото были замешаны в деле о мошенничестве, которое не удалось довести до суда, и что имя Ацуюки Татибаны тоже оказалось в списке подозреваемых.
Фудзисима сложил защитную маску в бумажный пакет и с задумчивым выражением лица потягивал кофе.
– А, этот пухленький мальчик… Я перевел дух, когда его спасли.
– Его нашли на складе в Кавасаки, верно?
Это была первая хорошая новость, прозвучавшая в пресс-клубе Главного полицейского управления, в котором до тех пор царила тяжелая атмосфера. Мондэн помнил, как он громко аплодировал, следуя примеру опытных репортеров. Вот почему он был так потрясен, когда Сэндзаки показал ему схему.
– Его отец, Хироюки Татибана, умер.
Мондэн взглянул на ветерана репортажной журналистики, точно знавшего, в какой момент сообщить важную информацию и какие выбрать слова, чтобы сделать это как можно более кратко.
– Я до сих пор общаюсь со старыми детективами. Думаю, это было лет пятнадцать назад.
– Отчего он умер?
– Самоубийство. Надо полагать, он не мог содержать себя из-за долгов. Дело выглядит так, что после каждой новой неудачи в бизнесе он терял очередных друзей, поэтому, что там произошло на самом деле, узнать не у кого.
Если это было самоубийство, то полиция не должна была о нем сообщать. Через несколько лет после инцидента с похищением компания Хироюки Татибаны по продаже импортной мебели обанкротилась. Вскоре после этого семья исчезла из Ацуги.
– На самом деле вчера я посетил квартиру Акэми Татибаны в Эбине, и она, похоже, здорово обижена на Хироюки.
Он добавил, что перед инцидентом им звонил неизвестный мужчина.
– Была история о том, что банда Мицуру Куроки предъявляла претензии «Кайё сёкухин» Сигэру Кидзимы, верно? Якобы семь человек заболели после употребления пищевых добавок ее производства. Судя по всему, один из них раньше работал у Хироюки Татибаны.
Новая информация. Хироюки и Куроки были связаны через «Кайё сёкухин».
– Конечно, есть разные источники информации, но, по крайней мере, по имеющимся у меня сведениям, подтверждено, что «Ацуги» устроили для отвода глаз.
Встретиться с Фудзисимой действительно было очень полезно. По истечении срока давности некоторые детективы тоже начинают говорить, поэтому надо продолжать с ними общаться, чтобы получить новую информацию.
– Но если «Ацуги» – это спектакль, можно ли думать, что и «Яматэ» тоже?
Фудзисима скрестил руки на груди и посмотрел на сводчатый потолок. Полукруглые витражи, установленные местами в верхней части комнаты, играли на солнце яркими цветами.
– Рё Найто, возможно, сказал что-то только своим бабушке и дедушке.
Он имел в виду те три года, когда отсутствовал мальчик.
– И что из этого следует? – спросил Мондэн, надеясь услышать продолжение мысли собеседника.
– В то время в группе помощи потерпевшим была одна женщина-детектив, верно?
– Да. Она отвечала за сексуальные преступления в Первом отделе.
– Похоже, ей тогда удалось установить хорошие отношения с женой Сигэру.
В особняке, полном мужчин, было всего три женщины, включая горничную. Присутствие женщины-детектива, должно быть, успокоило жену Кидзимы Токо.
– Как ты знаешь, Сигэру сильно не доверял полиции. Вот почему надеялись, что через Токо можно будет нащупать дальнейшие пути, но…
– В итоге ее так и не удалось привлечь на свою сторону?
– Никаких убедительных показаний получить не удалось. Но Рё был привязан к Токо. Когда он вернулся после трех лет отсутствия, он вроде бы попросил у бабушки разрешения жить в ее доме.
– Семилетний ребенок?
– Токо сказала женщине-детективу, что он очень хорошо воспитан.
В заметках Фудзисимы о разговоре с Токо были записаны ее слова: «Это печально, но правда, что ему ближе приемные родители, чем собственные». Видимо, слова «приемные родители» относились к супругам Кидзима. Однако Мондэн был озадачен словами «это печально».
Не слишком ли надуманно считать, что Токо сравнивает собственную дочь, которая не смогла должным образом воспитать своего ребенка, и некоего «X», который три года учил мальчика правилам поведения, чтению и письму? Естественно, полиция тщательно проверила все, что касалось родственников семьи Кидзима. Среди них не нашлось людей, которые контактировали бы с Рё.
Разве может быть такое, чтобы кто-то похитил чужого ребенка и три года занимался его воспитанием? Однако, несмотря на то что его родителей подозревала полиция, а в еженедельных журналах появлялись статьи с разными домыслами, Рё продолжал хранить молчание.
– Супруги Кидзима умерли, – сказал Фудзисима и съел кусок пирожного.
Последние годы жизни четы Кидзима вряд ли можно назвать счастливыми. В 2008 году, через два года после того, как Рё окончил старшую школу, «Кайё сёкухин» обанкротилась, не справившись с огромными долгами. Сигэру умер от болезни в следующем году, а Токо – в 2013-м. Особняк Кидзима в Яматэ снесли, его участок разделили на три части, и сейчас там стоят дома людей, не связанных с этой семьей.
– На днях я услышал от господина Сэндзаки, что Сигэру Кидзима потерял сознание, когда нес деньги для выкупа, верно?
– Да, он вышел из-под контроля и побежал в парк. Если я правильно помню, он задыхался на лестнице возле смотровой площадки. Эту историю ты раскопал.
– Да. Верно, но, похоже, Сигэру Кидзима, прежде чем идти дальше, некоторое время плакал, стоя на месте, после того как восстановил дыхание. Закрыв глаза правой рукой.
– Кажется, одного этого достаточно, чтобы опровергнуть домыслы о спектакле.
– Я думаю, что господин Накадзава, вероятно, не сказал мне об этом, потому что он не хотел говорить лишнего о господине Сигэру.
– Может быть, и так…
Хотя Фудзисима пользовался слуховым аппаратом, разговор с ним шел гладко и в комфортном ритме. Мондэн выпил глоток кофе. Фудзисима, почувствовав, что его младший коллега не решается что-то сказать, решил протянуть ему руку помощи.
– Напряженный момент в доме пострадавших. Невозможно было написать о человеке, находившемся в таком тяжелом положении. Или, скорее, он беспокоился, что не смог получить информацию до того, как это произошло?
Мондэн не смог сдержать горькой улыбки, видя его проницательный взгляд. Он хорошо понимал, в чем разница между детективом и газетным репортером.
– Мондэн-кун, Накадзава еще кое-что тебе не рассказал.
– Что же это?
– Нет, что конкретно, я не знаю. Но совершенно точно было кое-что, о чем он не стал рассказывать газетчику. – Фудзисима говорил уверенным тоном. – Когда дело касается информации, существует еще фактор времени. Не все детективы говорят обо всем сразу. Даже в нынешнем возрасте я узнаю кое о чем впервые.
Старший коллега снова открывал перед ним неизвестную дверь. Мондэн мысленно поклонился Фудзисиме.
– Я думаю, что это, наверное, последнее преступление, о котором я пишу для своей редакции.
Что-то подобное говорил Фудзисима, когда Мондэн впервые встретил его тридцать лет назад. А сейчас он сам в том же возрасте, в котором Фудзисима был тогда.
– Я много чего написал в стол, и сейчас мне хочется довести это дело до публикации, прежде чем я сдам свое редакционное удостоверение.
Как руководитель бюро, он мог сколько угодно давать советы своим младшим коллегам, но у него никогда не было случая откровенно сказать, что он чувствует на самом деле.
– Мондэн-кун, для чего ты собираешь материал? Что ты хочешь узнать?
Этот прямой вопрос прозвучал совершенно неожиданно, и Мондэн замешкался с ответом. Точно так же не мог он ответить на вопрос, который часто задавал Накадзава: «Ну скажи, почему ты стал газетчиком?»
– Я тут перечитал эссе Сэйтё[21], – Фудзисима показал на книжку в черной кожаной суперобложке. – Он говорит, что литературные произведения пишутся не для того, чтобы решать проблемы. Я думаю, это можно сказать и о журналистах. Газетчик не в состоянии решать проблемы. Он может только рассказать о них… – Видимо, немного устав, Фудзисима откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. – Важно то, почему он хочет о ней рассказать.
Эта глубокая мысль, прозвучавшая из уст старшего коллеги, который до сих пор поддерживал контакты с детективами, произвела на Мондэна такое впечатление, как будто он был студентом.
Фудзисима многозначительно кивнул.
– Хитоми Найто сейчас находится в Китакюсю. Вроде бы она работает в магазине, – сказал он, понизив голос.
На следующей неделе Мондэн полетел на Кюсю, а там поездом добрался до города Китакюсю.
Прошло около шести часов с тех пор, как он вышел из своего дома. Его встретил холодный зимний дождь.
Чтобы попасть в город, на железнодорожной станции Куросаки надо было пересечь по мосту пути и, пройдя пункт контроля билетов, выйти на площадь. Спустившись по эскалатору, спрятавшемуся под крышей, Мондэн увидел перед собой несколько торговых улиц, веером расходящихся от здания станции. Большинство из них представляли собой крытые аркады, так что можно было не опасаться промокнуть под дождем, но они оказались намного длиннее, чем он ожидал.
В период Эдо[22] Куросаки процветал как почтовая станция на проезжей дороге, ведущей в Нагасаки, а начиная с периода Мэйдзи[23] население его постоянно увеличивалось за счет промышленной зоны, сосредоточенной вокруг государственного сталелитейного завода Явата. Однако по мере того, как развитие местной экономики стало переориентироваться с промышленного производства на сферу услуг, деловая активность в городе просела, как и в других провинциальных городах. Прогулка по этому району давала ясное впечатление об упадке, охватившем здешние места.
Сначала Мондэн решил медленно прогуляться по округе, чтобы запомнить планировку. Под высокой крышей аркады на слабо натянутой веревке вяло трепыхались разноцветные треугольные флажки. На карте информационного стенда, установленного посреди главной улицы «Торговые ряды Камудзу», было обозначено в общей сложности пятнадцать торговых улиц и рынков.
Мондэн думал было обойти их все, но со вздохом понял, что это будет непросто.
Главные улицы были заполнены относительно новыми заведениями – минимаркетами, сетевыми ресторанчиками и магазинами одежды; дальше от станции то тут, то там появлялись магазины товаров повседневного спроса – овощные, рыбные и так далее. И их не слишком процветающий вид навевал печальные мысли.
На главной улице кое-где попадались пустые магазины, а на улицах поменьше магазины с опущенными железными шторами составляли большинство. В глаза бросались пустые участки земли, в лучшем случае занятые временными парковками. Удручал резкий контраст с Токио, где повсюду круглый год шла масштабная застройка.
О месте работы Хитоми Найто Фудзисима узнал от знакомого ему журналиста-фрилансера, но эта информация была очень неопределенной и сводилась к тому, что Хитоми работала в торговом квартале недалеко от станции Куросаки, к тому же он получил эти сведения более десяти лет назад, так что положиться на них мог не больше, чем на расхожий слух. Журналист, знакомый Фудзисимы, который расследовал одновременное похищение двоих детей в Канагаве, уже скончался, и Мондэн прибыл на Кюсю практически безоружным.
«Оружие» ему предстояло добыть на месте, но сделать это было невозможно, поскольку к моменту его приезда большинство старых магазинов закрылось. Тем не менее Мондэн ходил по запутанным улочкам торгового квартала и расспрашивал продавцов часовых магазинов, магазинов электротоваров, закусочных, мясных, галантерейных и прочих лавок. Он обошел весь район, поговорил с парикмахерами и букинистами, с официантами кафе, но так и не встретил ни одного человека, который знал бы Хитоми Найто.
Само собой, журналист понимал, что проводить такие опросы, не имея предварительной информации, рискованная игра, но все более отчетливо вырисовывавшаяся перспектива вернуться домой с пустыми руками действовала угнетающе. Мондэн подумал, что за всю свою долгую карьеру репортера ему ни разу не приходилось оставаться без каких-либо результатов после такого долгого путешествия. Конечно, у газеты, где он работал, были отделения по всей стране, но попросить коллег из Китакюсю о помощи, располагая столь расплывчатой информацией, он не мог.
Мондэн вошел в пустующий в это неурочное время ресторанчик и заказал жареный рис и пиво. Между делом он поделился с пожилой хозяйкой своим разочарованием от безрезультатной поездки, и она неожиданно сказала, что чуть в стороне от торгового квартала есть еще один небольшой рынок.
– Где это? – спросил он, подавшись всем телом вперед, словно увидел далекий огонек.
– Только имейте в виду, что большинство магазинов там закрыто, – спокойно уточнила пожилая женщина.
Выйдя из ресторанчика, Мондэн, следуя объяснениям хозяйки, пошел вдоль шоссе. От ветра с дождем ноги промокли, но его подгоняла вновь появившаяся надежда.
Пройдя около километра мимо выключенных торговых автоматов с пустыми витринами и мешков мусора под пешеходным мостом, вокруг которых в надежде чем-нибудь поживиться крутились вороны, он увидел старый рынок, напоминавший декорацию на съемочной площадке.
Рынок был небольшой, всего на несколько магазинчиков, но над ним имелась крыша из гофрированных железных листов. Все металлические конструкции объединяла общей цветовой гаммой ржавчина, и нигде, кроме единственной лавки, не было признаков жизни. Гофрированное железо и листы фанеры создавали своеобразный единый пейзаж, напоминавший лоскутное одеяло.
Стоя в одиночестве посреди пустого рынка, освещаемого лишь слабыми лучами солнца, Мондэн испытал чувство безысходности. Людей здесь не было, значит, и поговорить было не с кем.
Особая атмосфера этого места была ни на что не похожа, и он, подчиняясь репортерскому инстинкту, начал фотографировать. Справиться с ощущением пустоты, появляющимся в момент, когда не удается найти нужный для репортажа материал, может помочь только алкоголь. И ведь это рынок, место, которое, должно быть, привлекало раньше так много людей…
Думая о течении времени, Мондэн продолжал фотографировать все, что привлекало его внимание. Тут он заметил лист бумаги, наклеенный на закрытые железные жалюзи. Углы бумаги были порваны, а иероглифы, написанные, вероятно, фломастером, потускнели, но их все еще можно было прочитать.
Под сообщением «Магазин Куроити переехал» был указан адрес и номер телефона. Но особое внимание Мондэна привлекла последняя строчка этого объявления. Почерк был далеко не каллиграфический, но не оставалось никаких сомнений, что подписано оно было фамилией Найто.
Мондэн ждал двадцать минут на платформе станции Куросаки, затем полчаса трясся в электричке. В итоге он прибыл на станцию Модзико, откуда начиналась магистральная железнодорожная линия Кюсю – Кагосима.
За время поездки Мондэн многое разузнал о местности вокруг пункта своего назначения. Прежде всего, оказалось, что сама станция считается туристической достопримечательностью. Ее здание было первым вокзалом в Японии, получившим статус культурного достояния национального значения.
На платформе не было скамеек, и открытое пространство, соответствующее имиджу станции, с которой начинается магистральная линия, создавало ощущение свободы. Несмотря на ретростиль, восходящий к эпохе Тайсё[24], вокзал выглядел свежо, поскольку всего три года назад здесь закончили капитальный ремонт.
В величественных залах ожидания, предназначавшихся раньше для пассажиров первого и второго классов, расположились билетные кассы скоростных поездов и туристический информационный центр, а бывший зал ожидания третьего класса – не менее просторный – до сих пор продолжал служить своему первоначальному назначению. Кафе, принадлежащее иностранной торговой сети, и ресторан также сохранили свой исторический колорит.
Снаружи здание вокзала симметрично: двухэтажная центральная часть и одноэтажные крылья к востоку и западу от нее. Наружные стены центральной части были отделаны кремовой штукатуркой и украшены широкими каменными фризами, которые хорошо сочетались с решетчатыми мансардными окнами. Существует мнение, что такая форма здания была навеяна иероглифом 門 («ворота»), и оно действительно отлично соответствовало этому символу начала путешествия.
Глядя на здание из-за восстановленного фонтана на вокзальной площади, Мондэн пришел к выводу, что капитальный ремонт был сделан тут очень тщательно.
Весь район вокруг вокзала Модзико с его ретроатмосферой был явно ориентирован на привлечение туристов. Здесь стояли выходящие фасадами на пролив Канмон деревянные дома в западном стиле под черепичными крышами – бывший клуб Модзи Мицуи, бывший офис судоходной компании «Осака сёсэн» и другие здания, хранящие дух эпохи Тайсё.
Было бы чуть больше времени… ну или хотя бы не шел дождь, тогда можно было бы насладиться осмотром достопримечательностей. Однако солнце, едва пробивающееся через плотные облака, должно было вот-вот уйти за горизонт. А к вечеру, когда начинает темнеть, люди, как известно, становятся осторожнее. Поэтому Мондэн предпочел заняться делом, пока было еще светло.
С моря дул сильный ветер. При его порывах надо было успеть крепко ухватиться обеими руками за ручку зонта, чтобы тот не унесло.
Мондэн посмотрел на залитый дождем мост Канмон, видневшийся вдалеке, и направился в сторону, противоположную туристическому ретрорайону. Он шел к очередному торговому кварталу. Оказавшись под аркадой, сложил зонтик и двинулся по тротуару, выложенному плиткой зеленого, коричневого и кремового цветов. Ставни многих магазинов здесь тоже были закрыты, но написанные от руки объявления о распродажах в винных и обувных лавках, вывешенные на простых рекламных щитах, стоящих вдоль улицы, хранили дыхание повседневной жизни.
За одним из поворотов торговой улицы обнаружился тускло освещенный переулок с низкой крышей. Люминесцентные фонари и цветные вывески, которые зажгутся после захода солнца, наверное, оживят картину, но сейчас здесь царила сонная атмосфера.
На узкой улочке кое-где виднелись небольшие ресторанчики, но вывески «Куроити» Мондэн не обнаружил. В адресе, указанном на листе бумаги, наклеенном на жалюзи, упоминалась закусочная «Кайгандори». Не зная, что делать дальше, он в задумчивости остановился перед старой дверью, обитой кожей.
Там, на рынке в Куросаки, Мондэн подумал, что «Куроити», скорее всего, рыбная лавка, и не предполагал, что это может быть закусочная. Или после переезда «Куроити» переименовали в «Кайгандори»?.. Нет, торговать рыбой или мясом в этом узком переулке – дело, скорее всего, бесперспективное, но и на закусочную это заведение своим внешним видом не очень походило.
Ему не хотелось возвращаться домой с пустыми руками, и он решил все-таки попасть внутрь, хотя вероятность того, что под фамилией «Найто» на выцветшем листе бумаги скрывалась Хитоми, была крайне мала.
Мондэн, проработавший репортером тридцать лет, с сожалением подумал, что зря положился на такие ненадежные источники информации. Он решил, что, прежде чем возвращаться обратно, нужно все-таки попробовать поговорить с хозяевами, но дверь в закусочную оказалась заперта, и внутри, по-видимому, никого не было.
– Что вам здесь надо?
Мондэн обернулся на раздавшийся за спиной окрик. Там стоял невысокий мужчина с подозрительным выражением лица, в руках у него были большие пластиковые пакеты. Хоть и невысокого роста, он имел крепкое телосложение, а его короткие волосы были совершенно белыми.
– Я просто ищу знакомых.
– Вы знакомы? Со здешней хозяйкой?
– Да, это ведь закусочная госпожи Найто, верно? – без энтузиазма ответил Мондэн, который уже наполовину отказался от продолжения своего расследования.
– А, вы знакомы с Хитоми-тян?
Значит, «Найто» на объявлении была все-таки Хитоми… Взволнованный Мондэн сделал полшага к мужчине.
– Я ее старый знакомый.
На самом деле он видел ее только один раз. И это было тридцать лет назад.
– Закусочная еще закрыта?
– Да нет… Дело в том, что Хитоми-тян неважно себя чувствует, поэтому последние несколько дней она отдыхала. Я вот решил принести ей что-нибудь поесть.
Похоже, мужчина был близок с Хитоми. Опять забрезжила возможность установить контакт, и Мондэн задумался, как разузнать о ней побольше.
– Не могли бы вы мне немного помочь? – Мужчина без церемоний, как старому другу, протянул Мондэну пластиковые пакеты.
– Чем помочь?
– Отнесите это Хитоми-тян. Это совсем рядом. Мне нужно тут кое-что подготовить.
На его суровом лице появилась неожиданно милая улыбка, показались добрые морщинки в уголках глаз. Ни о чем лучшем Мондэн не мог и мечтать, поэтому он с готовностью согласился и подхватил мешки с овощами и рыбой.
– Если проголодались, потом зайдите сюда. Тут можно будет перекусить.
Мондэн проводил взглядом мужчину, входившего в закусочную, и, держа в руках увесистые пакеты с продуктами, с осторожным оптимизмом подумал, что женщина с той же фамилией и тем же именем вряд ли может оказаться не тем человеком, которого он искал.
И в этот момент у него возник практический вопрос: «А как я буду держать зонтик?»
Пройдя около трехсот метров на северо-восток, Мондэн прибыл на длинный и узкий крытый рынок. Держа в обеих руках довольно тяжелые пакеты, он ловко сложил зонтик и вошел внутрь. Возможно, это была местная особенность, но, с тех пор как приехал в Китакюсю, он все время оказывался на таких торговых улочках с аркадами.
На узкой торговой улочке, где множество магазинов напоминало о когда-то царившем здесь процветании, большинство витрин было закрыто белыми жалюзи. Хотя и не без грусти, Мондэн ощутил настойчивое стремление деревенских торговцев выжить во что бы то ни стало – они упорно заполняли товаром полки своих пока еще работающих зеленных и рисовых лавок.
В ряду закрытых витрин он обнаружил небольшое свободное пространство, о котором ему сказал мужчина из закусочной. Размером оно было примерно с два магазина, и рядом с торговыми автоматами там был установлен транспарант с надписью: «Бесплатная зона отдыха. Пожалуйста, пользуйтесь без стеснения».
На фанерных стенах висели таблички «Не курить» и «Употребление алкоголя запрещено», плакаты Японского Красного Креста, а также белая доска, вероятно, чтобы писать объявления для посетителей рынка. Перед этой доской стояли друг напротив друга простые скамейки без спинок и складной столик. Возможно, рассесться здесь надолго было бы не очень комфортно, но для короткого отдыха это место подходило идеально.
На скамейке, сгорбив спину, сидела женщина без защитной маски и смотрела в смартфон. На ней был довольно тонкий пуховик.
– Госпожа Найто?
Глядя на женщину, которая медленно подняла глаза, Мондэн убедился, что это Хитоми Найто. Хотя ее светлые волосы выглядели иссохшими, а кожа на лице обвисла, она была такой же стройной и спокойной, как и тридцать лет назад.
Впервые за долгое время его сердце забилось от мысли, что он ее все-таки нашел. Оказавшись в новом информационном поле, созданном хитроумным переплетением тонких ниточек, Мондэн, как репортер, почувствовал прилив энтузиазма.
– Вы кто?
Услышав ее как бы пропитой голос, Мондэн живо вспомнил, как тогда брал у нее интервью. Когда Хитоми вышла из зала игровых автоматов и он ее окликнул, она, тогда еще молодая, посмотрела на молодого репортера и спросила: «Вы кто?» Потом, когда он вручил ей визитную карточку со своим именем, она прочитала его вслух и сказала: «Мондэн, какая странная фамилия…»
Мондэн поставил на стол тяжелые пластиковые пакеты, которые ему дал человек из закусочной, и достал из внутреннего кармана пальто визитницу.
Хитоми, взяв визитную карточку «Дайнити симбун» и держа ее подальше от своих дальнозорких глаз, пробормотала: «Мондэн…» Затем повернулась к Мондэну, который продолжал стоять с зонтиком в руке.
– Какая странная фамилия…
Мондэну захотелось рассмеяться оттого, что их разговор повторился тридцать лет спустя и что теперь его репортерская судьба оказалась во власти случая.
В то же время он не мог не почувствовать, как время изменило ее. Сейчас он стоял не перед двадцатишестилетней матерью, готовой сражаться со всем миром, а перед пятидесятишестилетней женщиной, спокойно принимающей неизбежность окружающего. Да и сам Мондэн был уже не тем юношей, который был способен одним зевком сбросить усталость после работы в ночную смену, – он занимал руководящую должность, работа на которой, с точки зрения двадцатилетнего репортера, не могла доставлять никакого удовольствия.
Мондэн сел напротив Хитоми, открыл блокнот и приготовил шариковую ручку.
– От кого вы узнали, как меня найти?
Хитоми открыла банку с горячим кофе.
Когда Мондэн рассказал о бесконечном хождении по торговым улицам, Хитоми слегка опешила, но засмеялась. Он предполагал, что она заговорит о «Куроити» и «Кайгандори», но она ничего не сказала о своей нынешней жизни.
– А что насчет инцидента?
Увидев внимательное выражение на лице Хитоми, Мондэн подумал, что, возможно, с ней связывались журналисты из другого СМИ. Хотя об инциденте забыли, но в прошлом году исполнилось тридцать лет со дня, когда он произошел.
– К вам не приходил репортер из еженедельника?
– Никто не приходил. Зачем? Меня что, ищет еженедельник?
Похоже, она не знала о статье в «Фридом», поэтому Мондэн достал из своей сумки ее копию.
– Я плоховато вижу, – застенчиво сказала Хитоми, держа бумагу обеими руками подальше от глаз.
Нахмурила брови она, вероятно, не из-за мелкого шрифта. Достаточно было прочитать совсем немного, чтобы понять, что в статье говорилось об инциденте с одновременным похищением двух детей в Канагаве и о ее собственном сыне, ставшем художником.
В ее дальнозорких глазах сквозило раздражение, но статью она прочитала внимательно. Наблюдая за Хитоми, Мондэн понял, что она действительно ничего не знала о статье в «Фридом».
Хитоми положила бумагу на стол, плотно закрыла веки, словно пытаясь успокоить уставшие глаза, посмотрела вверх и глубоко вздохнула.
– Он стал художником…
По первым же словам Хитоми Мондэн понял, что мать и сын не общаются. Примерно этого он и ожидал, но вид ее ошеломленного лица еще больше сказал о ее одиночестве.
– Вы так с ним и не связывались?
– Вроде нет.
– Вы приехали на Кюсю в конце девяностых, верно?
Судя по протоколам полиции префектуры Канагава и статье в еженедельном журнале, можно было полагать, что первым пунктом назначения Хитоми после отъезда из Иокогамы стала Хаката. Это произошло в 1998 или 1999 году, и, похоже, с ней был другой мужчина, поскольку ее парень во время похищения, Сатору Ёсида, отбывал тюремное заключение.
В пересчете на возраст Рё, ему тогда было одиннадцать или двенадцать лет. Он уже жил с семьей Кидзима, но означает ли это, что он потерял связь со своей биологической матерью, когда учился в начальной школе?
– Вы встречались с Рё после того, как переехали на Кюсю?
– Нет, я не думаю, что он считает меня своей матерью.
– А как насчет телефонных звонков или писем?
– Я не оставила родителям свой номер телефона и адрес. Связаться со мной они не могли.
Хитоми снова взяла статью и рассеянно посмотрела на нее, как если б она смотрела на фотографию.
– Он всегда хорошо рисовал…
Мондэн был удивлен, увидев мягкое выражение ее лица и прищуренные глаза. Разве это не она была равнодушной матерью, не оставившей себе ни одной фотографии сына? Или за двадцать с лишним лет, прошедших с начала разлуки, у нее появились материнские чувства?
Мондэн подумал, что для Рё рисование было своего рода способом побега от действительности. В детстве ему не во что было верить, кроме того, что лежало перед его глазами.
Хитоми Найто, несомненно, усложнила дело.
Когда пропадает ребенок, любой родитель будет отчаянно стараться его найти. Однако, когда Хитоми узнала от своей матери о телефонном звонке преступника, она не восприняла это всерьез и отправилась играть в патинко. Она отказывалась сотрудничать с полицией и в течение трех лет, когда ребенок находился неизвестно где, не призывала общество к расследованию.
Естественно, люди смотрели на нее с подозрением. Отношения с соседями, которые и так не были близкими, полностью прекратились. Не получая существенной информации, СМИ наплодили версий об инсценировках и убийствах. Однако Хитоми оставалась одинаково равнодушной и к соседям, подглядывавшим за ней издалека, и к репортерам, влезавшим в грязной обуви в ее жизненное пространство.
Несмотря на это, всегда находились люди, которые умели подобрать при общении с ней нужные слова, и одним из них был старший коллега Мондэна. Лишь ему однажды удалось проникнуть в квартиру Хитоми.
Согласно его записям, вся ее двухкомнатная квартира была заставлена мешками с мусором, из которых время от времени слышалось шуршание ползающих тараканов. Перегоревшие лампочки никто не менял, поэтому в квартире было темно, а кухонная раковина была завалена посудой и пустыми банками. По его словам, посидев недолго в тесном пространстве гостиной, он потом долго не мог перестать чихать.
Видя такой патологически антисанитарный образ жизни, репортер заподозрил Хитоми в употреблении запрещенных веществ, однако тщательным полицейским расследованием это не подтвердилось.
На Мондэна произвела большое впечатление информация, полученная от Накадзавы, что во рту у Рё было полно гнилых зубов. Токо настоятельно советовала Хитоми отвести внука к дантисту, потому что из-за боли он не мог есть.
Много информации было почерпнуто и из разговоров с людьми, жившими по соседству. Что говорили про Рё: «Когда он был маленьким, мне было его жалко, потому что ему не меняли подгузники и он ходил в тяжелых промокших». «Я был удивлен, когда он стал есть найденный на улице хлеб». «С ним делились едой в корейском продуктовом магазине». «Он был очень худым, но иногда от переедания страдал расстройством желудка». «Я никогда не видел, чтобы он улыбался». «Он сидел на лестнице у своей квартиры, рисуя карты ханафуда[25]».
Что говорили про Хитоми: «Она все время играла в патинко». «По выходным пила до рассвета». «Заходила в супермаркет с сигаретой во рту и скандалила с продавцами». «Когда у нее оставались ночевать мужчины, она и летом и зимой выгоняла Рё на улицу». «Когда ее сына бил пьяный мужчина, она не пыталась его остановить». «Однажды она попросила присмотреть за Рё один день – и не возвращалась целую неделю. А потом появилась, подарила дрянной брелок и сказала “спасибо”, и это всё», – в голосе соседа, рассказывавшего об этом, до сих пор чувствовался гнев.
Кроме того, в записях опросов, сделанных другими репортерами, упоминалось о том, что еще тинейджером она пыталась покончить жизнь самоубийством из-за долга в четыре-пять миллионов иен и что делала аборт уже после рождения Рё, но это была информация от людей, не общавшихся с Хитоми, так что неизвестно, насколько она соответствует действительности.
Когда соседи рассказывали про Рё, они часто упоминали о еде. Правильное отношение к еде воспитывается у ребенка в ежедневном общении с родителями, но, похоже, Рё этого общения определенно недоставало. Наверное, по этой же причине у него была не развита мимика, о чем тоже многие говорили.
Детектив, беседовавший с Хитоми, описал ее так: «По крайней мере, она не склонна к применению физического насилия. Однако она невероятно инфантильна».
Но никто из соседей ни разу не заявил тогда ни в полицию, ни в детский консультационный центр. Собственно, это можно назвать безответственностью, что не относится к числу серьезных правонарушений, но такова была японская действительность тридцать лет назад.
В Японии начали вести статистику дел о жестоком обращении с детьми только в 1990 году, и в тот год было зарегистрировано тысяча сто одно дело. С тех пор постепенно предпринимались меры по обеспечению соблюдения и совершенствованию Закона о предотвращении жестокого обращения с детьми, а также по улучшению условий в учреждениях социального обеспечения, и в 2020 году количество рассмотренных дел превысило двести тысяч.
Рё Найто попал в слепую зону той эпохи, когда господствовали идеи невмешательства в личную жизнь.
Хитоми сделала глоток кофе из банки и начала неуклюжими пальцами тыкать в экран смартфона. Затем провела по экрану, чтобы увеличить изображение, и издала удивленный возглас:
– О, так он умеет рисовать картинки, похожие на фотографии!
Она показала экран, на котором была картина с изображением девушки, стоящей одной ногой на скульптуре в форме гриба на фоне парка. Работа Осаму Кисараги.
– Кстати говоря, он довольно популярен.
– Получается, гадкий утенок обернулся лебедем?
Выражение ее глаз, спокойно смотревших на экран смартфона, не имело ничего общего с тем, какой она представлялась ему раньше, и Мондэн подумал, что имеющаяся у него информация о ней может быть предвзятой.
– Вы хотите встретиться со своим сыном? – спросил он без обиняков, надеясь, что с нынешней Хитоми можно будет разговаривать.
– Хм, я не знаю… – Хитоми наклонила голову и отвернулась от смартфона. – Если б у меня был выбор, я предпочла бы незаметно посмотреть на него на расстоянии.
– Почему так?
– Ведь я в долгу перед ним. Я не обращала на него особого внимания, потому что хотела все время только развлекаться. Когда мне было двадцать с небольшим, невозможно было и подумать о том, чтобы всю оставшуюся жизнь отказываться от своих желаний. Я встречалась с мужчиной, который мне не очень-то и нравился, и забеременела от него. Думала сделать аборт, но к тому времени, когда пошла в больницу, операцию делать было уже поздно, поэтому, честно говоря, у меня не было другого выбора, кроме как родить.
Она сказала это безразличным тоном, но, видимо, так все и обстояло на самом деле. С Рё в животе Хитоми по инерции вышла замуж и до сих пор использует фамилию Найто.
– Когда я водила ребенка в парк, он там играл с другими детьми. И мне не нравилось, когда другие родители заводили со мной разговоры, хвастаясь тем, какие у них хорошие семьи. Это на меня давило. Мой муж испарился через полгода после регистрации, отец от меня отрекся, а я не тот человек, который может долго работать на одном месте.
Как сказал допрашивавший ее детектив, юной Хитоми не хватало самостоятельности. Если у вас родится ребенок, от вас будут ожидать, что вы в какой-то степени интегрируетесь в местное сообщество, а когда поступите на работу, то должны будете занять определенное место в системе отношений с сослуживцами. Всем молодым родителям непросто приспособиться к реалиям жизни, но она, неспособная к общению, с самого начала отказалась от контактов и, сама того не желая, загнала себя в тупик.
– Но ваша мать вас поддерживала, верно?
– Ну да… иногда она присматривала за ребенком, давала мне взаймы. Но из-за отца мы только коротко встречались на улице. Рё был привязан к своей бабушке, поэтому я хотела, чтобы все оставалось как есть.
Как видно, благодаря этой финансовой поддержке Хитоми могла не работать. И наверное, это было одной из причин того, что она плыла по течению, не пытаясь ничего предпринимать.
– А каким ребенком были вы сами?
– Да обычным ребенком, – коротко ответила Хитоми и замолчала.
Потом она начала искать «Осаму Кисараги» на своем смартфоне, так что на время диалог с Мондэном прервался. Открыв новую страницу, Хитоми каждый раз увеличивала текст и увлеченно читала. Глядя на нее, в этот момент было легко поверить, что она не врет и действительно давно с ним не общалась. А если это так, то не имело смысла ждать от нее рассказов о Рё, которые могли бы быть связаны с сегодняшним днем.
– Все-таки не гожусь я на роль матери, – не отрываясь от смартфона, внезапно заговорила Хитоми, и Мондэн опять взял свою шариковую ручку. – Вот вы меня спросили, каким я была ребенком. После поступления в начальную школу я почти никогда не разговаривала с отцом, а если с кем и говорила дома, то только с матерью или прислугой. Отец был очень энергичным и всегда занимался работой, его сотрудники часто бывали у нас. Вы видели, в каком доме мы жили, и деньги у нас всегда водились, но компания «Кайё сёкухин» мне не нравилась.
– Почему же это?
– Я не очень понимала, что такое пищевые добавки, и некоторые компании группы непонятно чем занимались. Из-за этого надо мной издевались, когда я училась в средней школе.
По словам Хитоми, у «Кайё сёкухин» была дочерняя компания, торговавшая гаджетами для здоровья. Отец кого-то из одноклассников сказал сыну, что это практически мошенничество, одноклассникам это показалось забавным, и они, не особенно задумываясь, стали это повторять. Это было, когда она училась в восьмом классе.
– Одно время я даже перестала ходить в школу, но вмешался мой учитель, и всё это замяли. Однако из-за этого в старшие классы я пошла уже в частную школу для девочек. Как говорили, это была такая школа, в которую брали каждого, кто умел написать свое имя. В этой школе я тоже не особенно дружила с одноклассниками, но родителям об этом не говорила. Было стыдно и как-то неприятно.
Мондэн подумал, что жизнь Хитоми Найто, возможно, всегда была такой одинокой. И когда она жила дома с родителями, и когда снимала квартиру со своим маленьким сыном, и даже сейчас, когда переехала в Китакюсю, подальше от Иокогамы. Даже к своему собственному сыну она относится так, будто его дела ее не касаются, и складывалось впечатление, что все эмоции – радость, гнев, печаль – угасли в ее душе, так по-настоящему и не разгоревшись.
В ходе разговора Мондэн думал было спросить о проблемах в «Кайё сёкухин», которые привели к инциденту с похищением, но отказался от этой мысли. Он вспомнил, что сказал ему при расставании Фудзисима, когда они встречались в кафе в Иокогаме на прошлой неделе: «Преступники, как правило, прескучные люди». «Мондэн-кун, для чего ты собираешь материал, что ты хочешь узнать?» – спросил его тогда Фудзисима, и он снова подумал о Рё. В прошлом тот был Рё Найто, сыном Хитоми Найто, а сейчас стал успешным художником Осаму Кисараги. Где-то прошло три года, которые наверняка оказали огромное влияние на жизнь этого человека. Цель газетного репортера Мондэна была не в том, чтобы за короткое время выяснить личность преступника, стоявшего за этим ничем не окончившимся преступлением. За этим беспрецедентным похищением стояло нечто более значительное.
Мондэн продолжал задавать вопросы, расстраиваясь из-за того, что никак не может сообразить, куда он в конце концов должен вырулить.
– Когда ваш сын вернулся домой в девяносто четвертом году, он не рассказывал о том, где был и чем занимался?
– Абсолютно. И родители мне тоже ничего не говорили.
– После возвращения вы ведь встречались с Рё?
– Не так часто…
Несмотря на неразговорчивость собеседницы, Мондэн продолжил задавать вопросы:
– Думаю, за три года он сильно изменился. Какие перемены в нем запомнились вам больше всего?
– Что изменилось? Ну, он стал выше… и внешность в общем, конечно, стала другой.
Неудовлетворенный поверхностным ответом, Мондэн начал давить на собеседницу, глядя ей в глаза.
– Он всегда был тихим ребенком, и нельзя было догадаться, о чем он думает… Он очень хорошо рисовал, и, хотя его этому не учили, у него очень хорошо получалось. Не знаю, на кого он был похож. Иногда поднимет где-то камень и начинает его рисовать. И так пристально на него смотрит…
– Дети часто бывают беспокойны.
– Наверное! Но он так замирал, что я не могла понять, дышит он или нет. Иногда это бывало немного жутко. Я думаю, что обычно между родителями и детьми есть какая-то внутренняя связь. У нас не было, – сказала она резко.
– Вот в чем он точно изменился: стал гораздо лучше рисовать. Наверное, он все время рисовал.
Ее родной ребенок пропадал три года.
Мать должна была бы хотеть узнать, что с ним произошло, но Хитоми держалась по-прежнему отстраненно, как будто смотрела на все с противоположного берега.
– Думаю, мать знала его лучше меня. Когда он пришел к ней домой один, то обнял плачущую бабушку и сказал: «Пожалуйста, позвольте мне жить в этом доме».
Фудзисима говорил то же самое. В то время Токо поделилась своими впечатлениями о внуке с женщиной-следователем. «Он достаточно хорошо воспитан», – сказала она.
Рё выбрал семью Кидзима по собственному желанию. Возможно, это потому, что он быстро повзрослел, оказавшись в такой суровой среде. Ведь он был всего лишь семилетним мальчиком.
Конечно, Мондэн не мог не чувствовать, что за этим стоял кто-то взрослый. И это должен был быть человек, сильно отличающийся от типажа преступника, которого он воображал. Был в этом мире кто-то, кто рассказал мальчику о его будущем и отвел к резиденции Кидзимы, – в голове Мондэна уже определилось некоторое направление, оно начало формироваться, но линии были еще неопределенными и расплывчатыми.
– Ах, вот еще что! – воскликнула Хитоми, как будто только что вспомнила о чем-то, и достала из матерчатой сумки, стоявшей на скамейке, старую красную записную книжку. Протянула Мондэну открытку, лежавшую между страниц. – Это от него.
– Что, от Рё?
Открытка вся пожелтела, и было видно, что ее отправили очень давно. На открытке был написан адрес Хитоми Найто в Иокогаме. Взрослым почерком.
– Взгляните на обратную сторону.
Мондэн перевернул открытку, и его взгляду предстала тщательно нарисованная карандашом картинка. Это было хоть и не идеальное, но явно превосходившее способности ребенка изображение персика.
– Госпожа Найто, когда пришла эта открытка?
– Точно не помню, но года за два до того, как он вернулся…
– Подождите… так вы говорите, что открытка пришла тогда, когда он отсутствовал?
Мондэн был так взволнован, что его голос почти дрожал. Впервые свет пролился на три пустых года.
– Да, верно.
– Ведь это чрезвычайно важно. Ведь это показывает, что похищенный ребенок был в безопасности. Я никогда не слышал ни о чем подобном… Вы, конечно, сообщили в полицию, да?
Словно пытаясь успокоить Мондэна, Хитоми изобразила уголками рта тонкую улыбку.
– А зачем мне надо было сообщать? Они точно украли бы все улики. Может, они хорошо ведут себя на глазах репортеров, но с такими людьми, как мы, обращаются как с насекомыми. Кроме того, моя мать… мне сказали молчать.
– Значит, госпожа Токо тоже знала об этой открытке?
– Я показала ей. Она испугалась и сказала, что если полиция что-нибудь предпримет, то неизвестно, что случится с Рё.
– Может быть, и семье Кидзима тоже приходили открытки и письма?
– Нет, я не знаю. Я не слышала об этом, поэтому не могу сказать.
Почему она не могла сообщить об этом? Ведь это важная информация, которая могла бы повлиять на жизнь ее сына. Мондэна раздражало ее равнодушие, но, с другой стороны, она хранила открытку в своем блокноте, берегла всю жизнь.
Очень трудно было понять ее ощущение дистанции между собой и сыном. Хитоми Найто была крайне неуравновешенным человеком.
– Он знал, что я люблю персики.
Слушая слова Хитоми, Мондэн снова перевернул открытку и глянул на почтовый штемпель. Тот потускнел и расплылся, цифр уже не было видно, но можно было разглядеть картинку, похожую на веер и каменную стену.
Мондэн, не тратя много времени, нашел ответ. Ведь это достопримечательности Киото!
Переворачивая страницы, Рихо рассматривала фотографии в альбоме «Сцена-79». Глаза пощипывало от наворачивавшихся слез. По ее щекам пробежал жар волнения. Она поспешно вытерла слезы и перевела взгляд за окно.
На втором этаже здания, стоящего на противоположной стороне улицы, немного наискосок, находилось кафе «Аква». Место, где он сидел двадцать минут назад, сейчас занял мужчина средних лет. Кафе «Дантес», в котором устроилась Рихо, тоже было на втором этаже здания.
Шел второй год учебы в старшей школе. Приближался сезон дождей, но сердце Рихо было наполнено благодаря ее клубной работе.
Оказавшись в разных классах с Рё Найто, Рихо на некоторое время впала в депрессию, но все время помнила его распорядок дня. Каждую среду под конец занятий в школе к нему домой приходили руководители компании его деда, поэтому он от застенчивости убивал время в кафе «Аква» на торговой улице Мотомати. Обнаружив врожденный дар к слежке, Рихо искала подходящее место для наблюдения за ним. Все, что было связано с ним, не составляло ей никакого труда.
В кафе «Аква», за которым можно наблюдать из небольшого окна «Дантеса», все столики стояли вдоль окон. И к счастью, у Рё, как у постоянного посетителя, место было прямо у окна. «Дантес» – старая добрая кофейня, где собирались в основном пенсионеры. Там всегда было тихо, и подростку, который стал регулярно туда заходить, не составило труда занять место в маленьком эркере.
С тех пор это наблюдение по средам стало для Рихо целью ее жизни. Она никогда не уставала смотреть на его профиль, пока он тихо читал книги, попивая кофе, и улыбаться, представляя себе Рё Найто, о котором она, в сущности, ничего не знала. Когда класс разделили, ее чувства стали еще сильнее, и Рихо теперь превратилась в настоящего сталкера.
Она снова перевела глаза на альбом. Это был сборник фотографий из романтического фильма, вышедшего в прокат в прошлом месяце и ставшего хитом. История о человеке, который потерял свою девушку, умершую от лейкемии, когда он учился в колледже, и о том, как он делает новый шаг семнадцать лет спустя.
Когда подруги пригласили ее вместе посмотреть этот фильм, она стала отказываться – ей не по душе пришлась кратко пересказанная сюжетная линия «потерял возлюбленную из-за неизлечимой болезни», – но после просмотра плакала так сильно, что удивила подруг.
– Ты уж что-то слишком… Разревелась громче всех в кинотеатре.
Подруги над ней посмеялись, и все, что ей оставалось, это смущенно опустить голову. Эта история неожиданно для нее самой вызвала у нее такое сочувствие потому, что героиня, умершая от болезни, была ровесницей Рихо. И конечно, всю душу перевернула сцена, в которой голос на кассете напомнил герою о том, что произошло 17 лет назад, после чего он понял, что к нему вернулось чувство любви, которое он, казалось бы, навсегда потерял. В тот момент она оказалась жива и была рядом с ним. Когда она почувствовала это, на ум Рихо пришел Рё.
«Сцена-79», лежавшая сейчас на столе, была открыта на странице, где героиня фотографируется на память с главным героем в свадебном наряде. Ее мягкая улыбка в свадебном платье говорила о жестокой конечности всего сущего, и это наводило на мысль о том, что и Рё, присутствовавший в жизни Рихо как несколько эфемерный образ, может однажды внезапно исчезнуть.
Рихо взяла закладку с фотографиями исполнителей, лежавшую между страницами альбома. Эта закладка давала также право на приобретение билета на фильм со скидкой.
Рихо подумала, что снова сходит на этот фильм уже одна, но тут она посмотрела в окно и издала удивленный возглас. Пошел дождь. И надо же, чтобы именно в этот день она не взяла с собой складной зонтик.
На часах было уже шесть вечера. В это время года дни стояли длинные, но отец наверняка рассердится, если она останется здесь дольше. Рихо быстро положила книгу в сумку и взяла счет.
Когда она спустилась по узкой лестнице вниз и выглянула наружу, шел довольно сильный дождь. Большинство прохожих бежали по улице без зонтиков, прикрывая головы сумками.
Собравшись сделать шаг наружу и приготовившись промокнуть, Рихо заметила краем глаза знакомую фигуру. Отступив назад, к лестнице здания, она удивленно ойкнула, увидев человека, приближавшегося с востока. Это был Окуда, ее классный руководитель. Помятый костюм мышиного цвета, штаны, которые он подтягивал одной рукой, поблескивавшая нейлоновая сумка через плечо… Чем больше деталей она замечала, тем сильнее росло в ней ощущение опасности.
Около двух недель назад стало известно, что нескольких учеников старшего класса исключили из школы – у них нашли запрещенное вещество. С тех пор распространился слух, что учителя патрулируют центр города, и в школе говорили, что улизнуть от них невозможно.
Придирчивый Окуда пользовался у школьников очень плохой репутацией. Особенно его опасались девушки, до которых он вроде бы часто без нужды дотрагивался. Однажды он также внезапно обнял Рихо, и, хотя она попыталась обратить это в шутку, весь остаток дня чувствовала себя неприятно.
Окуда, шедший под низко опущенным зонтиком, вероятно, еще ее не заметил. Однако по какой-то причине он вдруг сошел с тротуара на противоположной стороне и стал переходить брусчатую мостовую, приближаясь к зданию, где находился «Дантес».
Рихо проклинала свою невезучесть. Казалось, Окуда обладал собачьим чутьем, позволявшим ему вынюхивать учеников. Теперь, если он приподнимет зонтик и посмотрит в сторону лестницы, все кончено. Вернуться обратно в кафе? Но если Окуда как раз и идет в «Дантес», это будет полный тупик. Наверное, лучше просто выйти на улицу и убежать отсюда, положившись на удачу.
Враг приближался, колыхаясь своим шарообразным телом. Ткань штанов вокруг бедер готова была треснуть под давлением… Он уже приблизился настолько, что Рихо это отчетливо видела. Она пыталась заставить себя убежать, но ее словно парализовало, и Рихо не могла пошевелиться. Если он заметит, что она пытается от него ускользнуть, то не обойтись без нотаций, и от этого может стать еще хуже. От тротуара ее отделял всего один шаг, но эти двадцать сантиметров казались ей бесконечным расстоянием.
Блестящий темно-синий зонтик появился из слепой зоны, и в ту секунду, когда он пролетел перед ней, Рихо внезапно схватили за руку. И в следующий момент они шли под этим зонтиком, как будто так было с самого начала.
– Поворачиваем налево.
В замешательстве Рихо подняла глаза на человека рядом с собой – и увидела спокойное лицо Рё Найто.
– Каким образом…
Чуть больше двадцати минут назад он был в школьной форме, а сейчас появился перед Рихо в черной рубашке поло и узких джинсах. В такой одежде он выглядел как студент университета.
– На следующем перекрестке снова повернем налево, и все будет в порядке.
Услышав это, Рихо поняла, что Рё заметил Окуду. Он моментально подскочил и спас ее из затруднительного положения. Спасательная операция была настолько виртуозной, что у нее даже не нашлось слов благодарности.
Они шли вдвоем под руку. Когда ее держал так Окуда, Рихо мутило от омерзения, но сейчас она почувствовала радостное волнение. Чтобы выразить свои чувства, слегка сжала поддерживающую ее руку.
– Спасибо.
– Прости, что появился так внезапно, – тихо извинился Рё.
– О чем ты говоришь! Ты меня действительно спас. У меня даже зонтика не было… Найто-кун, ты бог.
– Бог в джинсах – это забавно…
Идти вдвоем под одним зонтиком было немного неловко. Но благодаря возникшему между ними физическому контакту, пусть они соприкасались только руками, Рихо чувствовала его тепло. Ее сердце билось все громче с каждым шагом.
Она не знала, куда они направляются, и поэтому не могла определить, надолго ли сохранится между ними эта дистанция. Как только исчезла исходившая от Окуды угроза, требовавшая немедленных действий, стало непонятно, что они должны делать дальше – и спасенная, и спаситель.
Рихо боялась, что вот сейчас Рё отпустит ее руку, скажет «пока» и уйдет. Ей просто хотелось погулять так еще немного. Думая так, она искала, о чем бы заговорить, чтобы заполнить тишину, но в голову лезли только какие-то банальные фразы.
– У тебя, вижу, нет зонтика, да?
– А, да…
– Ну ладно. Тогда пойдем ко мне домой, там возьмешь.
Услышав «ну ладно», она забеспокоилась, но тут же испытала облегчение от того, что он нашел повод побыть вместе.
На мгновение она подумала, что по правилам вежливости надо было бы отказаться, но ей не хотелось этого делать.
– Я буду у тебя в долгу, – пошутила Рихо и тихо, чтобы Рё не заметил, вздохнула.
Она чувствовала, что происходит нечто важное, но у нее появился наивный вопрос. Почему Рё оказался перед кафе, хотя по всему должен быть дома?
Несмотря на то что такого не могло произойти, Рихо чувствовала себя так, будто она была на экране.
Из ситуации «впереди дождь, сзади учитель»[26] ее спас человек, который ей нравился. И так, под одним зонтиком и держась за руки, они добрались до особняка, стоящего на лужайке посреди сада…
Слишком уж удачно все сложилось.
Сидя на старинном стуле, Рихо все еще находилась под радостным впечатлением от того, что произошло с ней за последние десять минут.
– Вот тут я и живу. – Рё, сидевший перед холстом тридцатого размера, извиняющимся взглядом обвел комнату.
По его словам, особняк был трехэтажный, с гаражом на первом этаже, а эта комната площадью в двенадцать татами служила только мастерской. Кроме этого, у него была еще своя комната, а две другие стояли пустыми.
– Мне кажется, здесь вполне достаточно места, – сказала Рихо с тихой улыбкой.
Это был весьма солидный дом, достойный называться усадьбой. Если подняться по узким каменным ступеням рядом с гаражом и открыть белые железные ворота, дальше расстилался аккуратно ухоженный газон. За мокрой от дождя лужайкой была клумба с яркими гортензиями и колокольчиками. Возле большого окна в гостиной росли толстые деревья с густыми зелеными кронами. Рихо почувствовала смущение еще до того, как вошла внутрь.
Прихожая была вымощена дорогим на вид камнем и была настолько просторной, что в ней можно было жить. Рё крикнул, что он уже дома, и на его голос к ним по лестнице спустилась пожилая женщина, одетая не по-домашнему, – в элегантной бежевой блузке и с тщательно сделанным макияжем. На середине лестницы она заметила Рихо и грациозно приложила руку к груди, показывая этим жестом любезное удивление.
– Бабушка, – шепнул Рё на ухо Рихо.
Та поспешно поклонилась.
Токо Кидзима, держась за перила, легко спустилась вниз.
– Вы друзья? – спросила она бодрым голосом.
– Извините за беспокойство… Очень приятно познакомиться. Меня зовут Цутия.
– А, ты Цутия, Рихо Цутия!
Удивленная тем, что она знает ее имя, Рихо снова торопливо поклонилась.
– Подожди. Ты ведь любишь сладкое?
Прежде чем Токо услышала ответ Рихо, она направилась к большой гостиной. В глубине за ней была видна столовая с кухней из нержавеющей стали.
– Бабушка знает мое имя? – удивленно спросила Рихо.
– Ну да, – неловко пробормотал Рё. Он снял обувь и протянул Рихо тапочки.
В мастерскую они пришли не потому, что Рихо об этом попросила. Он сам ее туда привел. Ей хотелось увидеть комнату Рё, но ее, дочь арт-дилера, гораздо больше интересовали картины.
В мастерской стояли два мольберта с холстами. Было похоже, что сейчас он рисовал на мольберте, который стоял ближе, а на длинном столе сбоку расположилась деревянная подставка, где горизонтально лежали кисти, стоял пластиковый кейс с тюбиками краски, разложенными по цветам, и бумажная палитра с отрывными листами. Поверхность палитры, на которой были смешаны белые и зеленые краски разных оттенков, прикрывал лист прозрачной пленки.
– Это пищевая пленка? – указала на нее Рихо.
– Так краска дольше не сохнет, – застенчиво улыбнулся Рё.
Было любопытно видеть, что Рё экономит деньги, хотя у него было такое великолепное ателье. Но у него были и старые деревянные палитры – кажется, из вишневого дерева.
С правой стороны от входа всю стену занимали книжные полки, заставленные книгами по искусству. Рихо заметила «Луну и грош» Сомерсета Моэма – один из своих любимых романов. Помимо книг по живописи здесь было много работ по философии и музыке, а в задней части комнаты стояла стереофоническая система с дорогими на вид колонками. Еще в мастерской было четыре произвольно расставленных стула с разными спинками, и в целом она производила впечатление простора и уединенности одновременно.
– Что это рядом с холстом? Подсветка? – Рихо никогда раньше не видела такого устройства – объединенные в прямоугольник люминесцентные трубки на деревянной подставке.
– А, это я сам сделал. Шторы обычно закрыты, поэтому я включаю его, если нужно дать больше света на модель.
– Ты сам сделал? Вот здорово!
– Я мало выхожу на улицу, так что свободного времени у меня хватает.
Рихо представила, как Рё работает над своим творением в одиночестве в пустом пространстве, и почувствовала, что между ними все-таки есть определенная дистанция.
Теперь, когда она побывала в его доме, Рё стал выглядеть в ее глазах еще загадочнее.
– Я спрашивала тебя, еще когда мы встретились в первый раз, почему ты не хочешь пойти в художественную школу или университет искусств?
Рихо думала, что с таким талантом и такими возможностями для творческой работы он, наверное, смог бы достичь вершин в искусстве. Однако Рё никогда не говорил ей о своей дальнейшей карьере.
Он на некоторое время опустил глаза, подбирая нужные слова, но когда снова взглянул на нее, то заговорил на удивление твердым голосом:
– Потому что это реализм.
Услышав это, Рихо некоторое время не могла собраться с ответом.
Что это значит? Что такому нигде профессионально не учат? Нет, Рё, наверное, имеет в виду не внешнюю сторону, он смотрит гораздо глубже. Судя по тону, которым он сейчас говорил, и по потрясающей точности его рисунка можно было понять, что реализм занимает все его мысли.
И правда, стоявший перед ней речной пейзаж на холсте тридцатого размера создавал поразительное ощущение реальности. Потоки воды, разделяясь и сливаясь вновь, огибали лежащие в беспорядке камни. Яркие солнечные лучи отражались в зеленой траве, растущей вокруг, а белые брызги воды прекрасно передавали ощущение быстрого течения.
– Какая красивая речка, – сказала Рихо.
– Это родник, – поправил Рё, оглянувшись на холст.
– Родник?
– Да. Я хотел передать силу воды.
Рихо захотелось увидеть место, где он это нарисовал, и она уже собиралась об этом спросить, но как раз в тот момент в дверь постучали. Рё быстро встал и пошел открыть дверь. Токо вошла в мастерскую с большим подносом.
– Извините, что прерываю вашу беседу, – сказала она.
Рё взял у нее поднос и поставил его на ближайший верстак с колесиками.
Рихо было очень приятно в этом доме, но она сообразила, что настало время ужина. Она встала со словами: «Извините, что побеспокоила вас так поздно».
– Всё в порядке, вовсе нет. Может быть, поужинаешь с нами? А то нам с Рё вдвоем скучно.
Рихо помотала головой, как отряхивающаяся собака, показывая, что она не может проявить такую невоспитанность.
Она не могла даже представить, что скажет ей отец, человек эпохи Сёва, если узнает, что она ужинала в доме знакомого мужчины.
Рихо придвинула ближайший стул и предложила Токо сесть.
– Нет, нет, я уже ухожу.
Токо заколебалась и осталась стоять возле двери, поэтому и Рихо не стала садиться и стоя скрестила руки перед собой.
– Твой отец управляет художественной галереей в Токио, верно?
– Управляет галереей – это громко сказано. Удивительно, что маленькая галерея в Синдзюку еще не обанкротилась.
Токо прикрыла рот рукой и весело рассмеялась ответу Рихо.
– Рё мало рассказывает о школе, но о тебе он говорит часто.
– Да что вы, правда?
– Да. И он ведь не раз бывал в галерее «Вакаба».
Рихо с удивлением посмотрела на Рё, а тот отвел взгляд и оперся на стоявший между ними верстак.
– Ты правда приходил?
– Да, несколько раз.
– Следующий раз, когда зайдешь, позови меня!
Голос Рихо помимо ее воли стал громче – она не могла справиться с переполнившими ее сердце радостью и одновременным сожалением из-за несостоявшейся встречи в галерее.
– Я думаю, что твоему отцу не понравилось бы, что к его дочери пришел знакомый мужчина.
– Вовсе нет! С тех пор, как увидел твою картину, он все время хотел с тобой встретиться. Сказал, что ты чрезвычайно талантлив.
И правда, ее отец, Кэйсукэ, любивший реализм, увидев рисунок лестницы на башне порта Иокогама, сразу сказал, что у художника острый глаз. «Этот мальчик сможет рисовать все что угодно: людей, пейзажи, натюрморты», – не сдерживаясь, похвалил он картинку.
– Тогда в следующий раз попроси Рихо показать тебе галерею.
– Я с удовольствием… Приходите вместе с бабушкой, если она не против.
– О, я буду рада. Рё ведь не очень общительный, правда? Поэтому я волнуюсь, все ли хорошо у него в школе.
– Не волнуйтесь. В школе к Рё все относятся с уважением.
Рихо покосилась на него. Ей показалось, что ее слова не вызвали у него возражения. Она всегда хотела сказать ему об этом, но до сегодняшнего дня ей не хватало смелости.
Рихо повернулась к Токо, чтобы он не заметил, как она взволнована.
– Пожалуйста, не торопись, не отказывайся от ужина. Если ты боишься, что уже поздно, давай я сама позвоню твоему папе. – Токо взяла поднос у внука, многозначительно взглянула на него и ушла.
– Она так тебя любит!
– Ну, я же ее внук.
Рихо узнала чайный сервиз «Веджвуд», потому что у них в галерее использовали такой же, когда приходили важные посетители. На круглой синей тарелке лежало несколько видов дорогого печенья, особенно красиво выглядело печенье с апельсиновым джемом.
За чаем Рихо, отвечая на вопросы, рассказала, что планирует изучать историю западного искусства в университете. Они с удовольствием говорили обо всем – от приемов грунтования холста до реставрации картин. Конечно, они не смеялись в голос, но было очень приятно разговаривать так, обмениваясь улыбками.
– Можно это посмотреть? – Рихо взяла альбом для рисования, который лежал на полке под верстаком.
– Я рисовал это очень давно. Довольно слабые картинки.
Вытерев руки носовым платком, который она достала из сумки, Рихо открыла альбом.
Как и сказал Рё, в карандашных рисунках еще чувствовалась некоторая незрелость. Рихо, медленно просматривая каждый, подумала, что он рисовал это, когда учился в начальной школе.
– А это что? – Она показала Рё изображение какой-то машины, похожей на чемодан со скругленными углами.
– Сушилка для футонов. Это старая модель эпохи Сёва; думаю, таких больше не продают.
– Хм, а у нас дома, кажется, нет сушилки для футонов…
Картинки в альбоме никак не были связаны друг с другом. Персик, заснеженный пляж, парк… Казалось, Рё просто фиксировал то, что видит, вместо фотографии.
Продолжая листать альбом, Рихо остановилась на пейзаже с рисовыми террасами. Это напомнило ей один фильм, а именно сцену, в которой юноша на мотоцикле с девушкой на заднем сиденье едет по сельской дороге на фоне красивых зеленых рисовых террас. Хотя эта сцена длилась всего несколько секунд, в памяти осталось ощущение безграничного счастья, охватившего этих двух людей.
Вспомнившая это чувство Рихо заметила, что Рё читает книгу с комментариями к произведениям Вермеера. Челка, которую он подстриг, когда пошел в старшую школу, теперь была такой же длинной, как и тогда, когда они впервые встретились, и Рихо с нежностью смотрела на его глаза, спрятавшиеся за ней.
Будут ли они видеться друг с другом после окончания учебы?
Рихо, которой стало очень грустно от воспоминания о том фильме, попыталась что-то сделать, но было уже поздно. К глазам подступили слёзы. Она изо всех сил старалась это скрыть, но он заметил, как она вытирает глаза пальцами правой руки.
– Эй, ты в порядке?
– Извини. Я просто кое-что вспомнила…
Чтобы скрыть смущение, Рихо обмахнула глаза рукой, как веером, и глубоко вздохнула. Затем закрыла альбом для рисования, чтобы не испортить рисунки. Надо было что-то сказать, чтобы преодолеть возникшую неловкость.
– Послушай, ты не хотел бы что-нибудь нарисовать для нашей галереи?
От этого неожиданного предложения на лице Рё появилось растерянное выражение.
– Я ведь просто любитель.
– Я точно знаю, что ты станешь художником.
– Не уверен.
– Галерея «Вакаба» – твой первый заказчик, поэтому, пожалуйста, не отказывайся. Устроим аукцион.
Рё, казалось, на мгновение задумался, а затем, расслабившись, легко принял предложение, сказав:
– Хорошо. У меня тоже есть к тебе просьба.
Рихо склонила голову набок, думая, что бы это могло быть. В это время Рё направился к стереосистеме в задней части комнаты. Он открыл коробку с альбомом и вставил компакт-диск в проигрыватель. Как только из динамиков, стоящих по обе стороны, раздались высокие ноты фортепиано, Рихо тут же вспомнила название мелодии.
Longing/Love Джорджа Уинстона.
Эту вещь она слушала на своем плеере, когда встретила его на лестнице в башне порта Иокогама. Когда они прощались, Рё спросил ее, что она слушает, и Рихо ответила: «Джорджа Уинстона». Но почему…
– На самом деле я тоже всегда любил это слушать.
Она ясно помнила, как в тот момент глаза Рё расширились и как он улыбнулся, услышав ответ Рихо. Было радостно осознавать, что их, учеников средней школы 90-х, соединило имя Джорджа Уинстона, ведь вероятность такого совпадения была ничтожна.
Рихо поняла, что это судьба, и ей сделалось так радостно, что она едва не заплакала, на сей раз от счастья. И к тому же Токо ведь сказала, что Рё рассказывал о ней дома и даже приходил в галерею. При всей своей осторожности Рихо не могла удержаться от мысли, что ей есть на что надеяться. Может быть, он не случайно оказался возле «Дантеса»…
Longing/Love… Взволнованная Рихо посмотрела в глаза Рё, стоявшего в глубине комнаты. В тихой мастерской их обоих окутала прекрасная фортепианная мелодия.
– Это означает признание? – спросила Рихо, полагаясь на свой женский инстинкт.
Он медленно приближался к ней из глубины комнаты. Сердце Рихо билось почти на пределе. Она собралась с силами и с трудом встала на ноги, которые дрожали от волнения.
Рё остановился перед ней, держа в руках футляр от компакт-диска, и посмотрел прямо в глаза Рихо.
– Хочешь, будем вместе учиться играть на фортепиано?