1

Корреспондент токийского отделения газеты «Хёго симпо» Кейко Исояма, интервью по телефону

– О, нет, ничего страшного. Я очень обязана господину Томоде; надеюсь, я смогу помочь, но я не искусствовед, так что… правда. Есть человек, который этим занимается, но у него очень небольшое количество людей. Я не раз брала у «Рокка» интервью о людях и событиях в префектуре Хёго, по разным темам – от политики и до розничной торговли.

Ну, конечно, я поговорю с художниками из Хёго, у которых были персональные выставки в Токио, но господин Киси из «Рокка» до поступления в старшую школу жил в Кобэ и дружил с одним нашим старым репортером. Да, точно. Это Сакуносукэ Киси.

Господин Сакуносукэ уже стар, поэтому его старший сын Юсаку сейчас взял на себя руководство бизнесом. У меня такое впечатление, что они оба увлечены своим делом; они работали над множеством реалистических картин еще до нынешнего бума. Художники, у которых я брала интервью, тоже были реалистами. У многих из них работы очень хорошо продаются, так что, я думаю, у них надежный менеджмент.

А, вы о «Фридом»! Я тоже была удивлена. Не могу поверить, что все обернулось таким образом… Я подписана на аккаунт «Рокка» в «Твиттере» и именно оттуда узнала об Осаму Кисараги. Да, это так. У господина Кисараги нет личного аккаунта, и все контакты он поддерживает через «Рокка».

Шума было много. Первой горячей темой стала «Старшеклассница-хакер». Это было уже шесть или семь лет назад. Старшеклассница в форменном блейзере сидит за ноутбуком. Если бегло взглянуть на картину, она выглядит очаровательно, не правда ли? Вероятно, это разновидность так называемых бидзинга[19], но даже неопытный взгляд способен заметить, что картины Кисараги наполнены особым ощущением естественности. Девушка изображена очень реалистично, но то, что она старшеклассница и при этом хакер, совершенно нереально, и я не знаю, как сказать… это как-то современно.

Извините, я не умею говорить, как говорят эксперты, но не думаю, что этот шум был случайностью.

Когда его похитили, я еще училась в средней школе в Химедзи, поэтому ничего не знала об этом, пока не прочитала эту статью в еженедельнике. Похищение двух детей одновременно – немыслимый инцидент, не так ли? Подождите, вы это освещали? В Главном полицейском управлении? Я писала о работе полицейских участков, только когда была начинающим журналистом, но могу себе представить, насколько это было трудно. Эх… Так что вы в курсе. Господин Томода не посвящал меня в подробности.

Достойный мужчина, это точно. Я тоже удивилась, когда впервые увидела это фото. Да, правда. Он сфотографирован на фоне «Рокка». Я не ожидала увидеть в журнале галерею, которую так хорошо знаю, поэтому написала имейл господину Сакуносукэ. Он очень рассердился. Господина Юсаку, похоже, это тоже разозлило. Он, думаю, не хотел показывать свое лицо публике. Я не знаю точной причины, но в мире искусства много зависти и ревности, поэтому, наверное, его раздражали разговоры, что «его лицо продается». И это про человека с такими способностями!

Публикация этой второй части выходит уже за всякие рамки. В конце концов, господину Кисараги тогда было всего четыре года, верно? Выставлять напоказ личную жизнь человека только потому, что он стал известным художником, – это, я вам скажу… хотя, возможно, нам трудно судить о других.

Господин Сакуносукэ был в ярости уже после публикации первой части, поэтому, когда вышла вторая статья, он заявил издателю протест, пообещав подать в суд. У журналов тоже не так много денег, поэтому суд из-за одной маленькой статьи обернулся бы для них серьезным ущербом. Кажется, они там здорово испугались, поэтому из интернета статью убрали.

Ведь для «Рокка» он очень ценный художник. Его надо беречь изо всех сил. Он совсем молодой, а картины его уже ценятся так высоко… Начнем с того, что популярные реалисты вообще-то получают высокие гонорары за картины, но биография господина Кисараги неизвестна, и он не имеет никаких премий… Подождите, вас интересуют гонорары за картины?.. Пожалуйста, подождите немного. У меня тут небольшой беспорядок на столе… Господин Мондэн, вы слышали про «Ежегодный отчет арт-индустрии»? А, вот как? Он публикуется раз в год и содержит информацию о художниках. По разделам: картины нихонга, живопись в европейском стиле, свитки… вот, нашла. Я сейчас посмотрю.

Господин Кисараги пишет в европейском стиле, так что… вот, вот. Профиль короткий. Но гонорары очень высокие. Написано двести пятьдесят тысяч. Это за картину размера один. Соответственно, за размер четыре – один миллион иен. В еженедельнике написано то же самое.

Кроме этого, информации крайне мало. Поскольку он «независимый», он не связан ни с какой организацией, ничего не пишут о его образовании или премиях, только указано, что он родом из Канагавы. Для контактов просят обращаться в галерею «Рокка», ее адрес указан. Значит, ничего не остается, кроме как попробовать связаться с этой галереей, но это может оказаться сложно. Скорее всего, Сакуносукэ и Юсаку вряд ли что-нибудь скажут.

Откуда у «Ежегодного отчета» эта информация? Нет, это не сам художник предоставил. Я слышала, что они выясняют такие вещи в крупных универмагах. Те проводят у себя персональные выставки первоклассных художников, и, похоже, таким образом информация там собирается. Может быть, кто-нибудь из работников универмага об этом лучше расскажет… Я знаю нескольких. О, совсем нет, все нормально. Я поищу визитку и напишу вам позже. Могу я узнать ваш адрес?

Бывший сотрудник универмага «Фукуэй» Ёсиаки Нисио, интервью через систему веб-конференций

Прошу меня простить. На самом деле я был бы рад встретиться с вами лично, но у меня болят ноги. Коронавирус наконец-то пошел на спад, и мне хотелось бы выйти на улицу. С началом нового года число инфицированных, скорее всего, увеличится. Я думаю, придет шестая волна. Господин Мондэн, а вы сделали прививку? Вот как… У меня от нее тоже не было особых побочных реакций, но у моей жены поднялась высокая температура, и она лежала в постели. Так что извините, что приходится общаться по видео. В прошлом году я достиг пенсионного возраста. Я не стал продолжать работу – подумал, что смогу прожить, если не очень тратиться. Честно говоря, я и так слишком долго работал; может быть, не стоило этого делать…

В Японии при универмагах есть художественные галереи, но в других странах мира это редкость. Когда художник получает престижную премию, то всегда в одном из известных универмагов устраивается его персональная выставка. Это стало своего рода демонстрацией статуса. В биографиях художников часто пишут, что у них были персональные выставки в таких-то и таких-то универмагах, да?

Я до сих пор поддерживаю связь с арт-дилерами, с которыми мы в хороших отношениях; некоторых мы сами приглашали, было и немало коммерческих предложений от галерей. Есть много разных арт-дилеров, но мне нравятся те, кто старается развивать перспективные таланты. Как закупщик, занимавшийся планированием, я радовался, когда у нас получалось организовать хорошую выставку, сделать интересное мероприятие, собрать много посетителей.

Мне больно слышать это. Когда картина продается, универмаг и галерея получают по сорок процентов, художник – двадцать. Если картина продана за сто тысяч иен, художник получит двадцать тысяч. Картины дорогие. Учитывая доверие, которым располагают универмаги, и умение привлечь богатых людей, я думаю, что для художников это выгодно. Ведь это связано с большими организационными расходами.

Галереям сложно продавать свои работы, им также приходится нести расходы на рекламу. Например, предположим, вы размещаете рекламу в художественном журнале, верно? В этом случае галерея платит за рекламу, а универмаг лишь предоставляет логотип.

Ну, на самом деле профессиональных художников немного. Писатели и художники манги имеют то преимущество, что могут переиздавать свои работы, но картина – единственное в своем роде произведение. Есть, конечно, гравюры, но это не уникальные картины, и цену на них невозможно удерживать на высоком уровне, если не ограничить количество оттисков.

Я окончил художественную школу, но рад, что не стал продолжать и устроился на работу. У меня не хватило бы таланта, чтобы прокормить себя живописью.

Ах, верно, «Рокка»… Вступление получилось слишком длинным. Я познакомился с господином Киси из «Рокка» – я имею в виду Сакуносукэ – более тридцати лет назад, еще в середине восьмидесятых. Я тогда работал продавцом в художественной галерее. Господин Сакуносукэ существенно старше меня, он очень энергичный человек, и, поскольку я окончил художественную школу, мы часто с ним говорили.

Вы о еженедельнике, да? Я никогда не видел картины господина Кисараги в оригинале, только репродукции, поэтому могу лишь высказать свои впечатления. Они весьма искусны. Существует много видов реалистической живописи; некоторые картины отличаются тщательной детализацией, некоторые написаны обобщенно, но изображение на них обретает четкость, если смотреть издалека. В случае с Кисараги, я думаю, это первый вариант. В оригинале его картины должны производить сильное впечатление. Немного сложно объяснить, но в его картинах есть что-то пугающе правдивое – и в то же время обладающее определенным очарованием. Вот почему они привлекают.

К сожалению, подробностей я не знаю. Думаю, что большинство людей из мира искусства в таком же положении. Ситуация необычная, ведь у него невозможно взять интервью, не говоря уже об организации персональной выставки.

Он стал популярным автором исключительно благодаря соцсетям, без всякого маркетинга, и еще ему очень повезло, несмотря на нынешнее сложное время. Многие художники застенчивы, и для них это, возможно, идеальный способ продать свои работы. Нет, я никогда не говорил о нем с господином Киси или его сыном. Судя по всему, контакты с ним поддерживал именно Юсаку, но даже на интервью по телефону невозможно было получить разрешение. Похоже, лишь немногие люди знали, кто он на самом деле. Ответы на вопросы интервью можно было получить исключительно по электронной почте, поэтому нельзя быть уверенным, что отвечал он сам. Ни один другой художник не закрывался так от мира.

Правда, прочитав еженедельник, я наконец понял, в чем дело. Он стал жертвой похищения в Канагаве. Очень сожалею, что сейчас его тайна внезапно раскрылась. Я не знаю, что и думать, но, наверное, он больше не появится. Художники ненавидят шум. Когда они приступают к делу, то все время думают только о своей работе, поэтому очень подвержены стрессу.

А, я слышал от госпожи Исояма… Это верно. Раз дело не раскрыто, значит, преступник скрылся. Если вы в то время освещали эту историю, то наверняка хотите узнать, что произошло. Но я на самом деле ничего не знаю о господине Кисараги. Сотрудница, которая раньше работала в нашей художественной галерее, была, кажется, его поклонницей, и она сказала мне, что его персональная выставка определенно стала бы хитом, но… В итоге я попытался договориться с Юсаку, однако отреагировал он плохо.

А, Сакуносукэ! Я не общался с ним с тех пор, как отправил ему электронное письмо, чтобы попрощаться, когда уходил на пенсию. Я ему многим был обязан в связи с организацией персональных выставок, но в конце концов отношения мы сохранить не сумели. Нет, не поссорились, это была только моя вина.

Я до сих пор сожалею об этом, хотя, должно быть, прошло уже около тридцати лет. Я тогда работал помощником начальника отдела закупок. Был один художник, который очень нравился Сакуносукэ. У него не было никаких регалий, но уровень его работ был определенно довольно высокий. Да, вы правы, он работал в реалистической манере.

Сколько ему было лет? Я думаю, он был примерно того же поколения, что и я. В основном он рисовал пейзажи; особенно меня удивило, как он изображал реки. Умение передать игру света, чистоту воды… Это, скажу вам, очень непростая задача, но его композиция и цветовая гамма были поистине гениальными, пусть это и звучит банально.

Поэтому я был очень за то, чтобы провести его персональную выставку, и сообщил об этом своему начальнику. Тот тоже посмотрел его работы и дал согласие. Казалось, что все будет в порядке… но в конце концов проект свернули.

Так вот. Через некоторое время мой босс сказал, что эта персональная выставка невозможна. Не стану вдаваться в подробности, но, если вкратце, на нас сильно надавили. Ну, в конце концов, в этом мире не всем хватает места. Может, я преувеличиваю, но есть сферы жизни, в которых победитель получает все и строит свое счастье на несчастье других. Хоть я и наблюдал за происходящим всего лишь со стороны, я видел и слышал много такого, что мне придется унести с собой в могилу.

Когда персональная выставка сорвалась, Сакуносукэ пришел в ярость.

– Я отказываюсь впредь иметь с тобой дело. Мы больше не знакомы! – кричал он мне на своем кансайском диалекте. Он был в расцвете трудоспособного возраста, а мне было за тридцать, поэтому мы немного поругались. Это полностью моя вина, но, думаю, во мне сидело некоторое высокомерие, которое заставило меня думать: «Где универмаг, а где какая-то галерея…»

После этого мы как-то наладили наши отношения, но некоторый осадок остался до сих пор. Раскаиваюсь, что не извинился тогда должным образом.

Пожалуйста, не спрашивайте про давление. Мне не хочется об этом вспоминать.

Нет, с тех пор я ничего не слышал об этом художнике, так что, думаю, он отказался от творческой карьеры. Что, его имя? Как же его звали… Наверное, смогу вспомнить, если посмотрю свои записные книжки того времени… Ногути? Нет, Номото… Точно, его звали Такахико Номото.

2

После стоявших в последнее время холодов во второй половине дня в городе Тиба подул приятный ветерок. Казалось, что всё вокруг наполнялось красками; идти стало приятнее. Мондэн аккуратно сложил шарф и положил его в сумку.

Спустя два с половиной часа езды из Уцуномии на синкансэне, а потом на обычном поезде он наконец прибыл к последней станции. До пункта назначения осталось меньше двух километров. Мондэн мог бы взять такси, но теплый солнечный свет звал прогуляться.

Музей «Токи» считается первым в мире художественным музеем, специализирующимся на реалистической живописи. Пологий склон, поднимающийся ко входу, справа ограничен незавершенной стеной, из-за крыши здания видны зеленые кроны деревьев. Слева – ряд стальных прутьев.

Здание, получившее престижную архитектурную премию, примыкало к обширному природному парку и выглядело легко и изящно, напоминая своим внешним видом поставленные друг на друга кубики или медленно движущийся дирижабль, в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть.

Мондэн шел твердыми шагами. Такого волнения он не ощущал уже давно. А ведь за свою жизнь побывал во многих местах в качестве репортера и общался с самыми разными людьми – и с плохими, и с хорошими… Ему доводилось окликать вышедшего из своей квартиры подозреваемого в убийстве мужчину и брать у него интервью, несмотря на угрозы. Или субботним вечером, насладившись музыкой своего любимого Рахманинова, сразу после этого выпивать с дирижером, который руководил оркестром. Так что имя его читатели знали.

Мондэн вырос за годы своей работы, попадая в трудные ситуации и проникая туда, куда мало кому удавалось попасть. Он стал тем, кем был сегодня, отдавая всего себя работе, которой посвятил свою душу. Возможно, недостаток амбиций помешал ему стать руководителем редакции или членом редакционного совета, и, хотя Мондэн иногда вздыхал по поводу своей посредственной карьеры, он продолжал оставаться настоящим газетчиком, прошедшим и огонь, и воду.

Перейдя на должность руководителя бюро и погрузившись в управленческие заботы, он думал, что никогда больше не сможет испытать прежние волнующие чувства. Однако прошлое заговорило с ним после того, как ушел из жизни его старинный друг, детектив. Но, вообще говоря, такое может случиться не только со старым репортером.

«Ну вот скажи, Мон-тян, почему ты работаешь газетчиком?» Ёити Накадзава часто задавал ему этот вопрос, когда они вместе выпивали. Письменные столы репортеров, которым не удалось довести до конца тему, занимавшую всю их жизнь, заполнены незаконченными рукописями. Мондэн думал, что уйдет на пенсию с административной работы в своей компании.

И все же оставалось одно дело, которое ему хотелось прояснить до конца. Мондэн знал, что это будет его последний репортаж в качестве корреспондента «Дайнити симбун».

Рё Найто и Такахико Номото были связаны через галерею «Рокка». Похищенный мальчик и младший брат человека, на которого полиция вышла в ходе расследования. Жертва и родственник подозреваемого были художниками, имевшими дело с одной и той же галереей. Отмахнуться от этого, как от простого совпадения, нельзя.

Это получило известность только потому, что Рё Найто стал художником по истечении срока давности. Другими словами, это источник информации, неизвестный полиции. Для Мондэна, не такого многоопытного криминального репортера, как Коити Фудзисима, с которым он работал в пресс-клубе Главного полицейского управления тридцать лет назад, это был первый опыт выхода в непаханое поле, еще не тронутое сыщиками. В свои пятьдесят четыре года Мондэн открывал дверь в неизвестность.

А интересно, что сейчас делает Фудзисима? Если он здоров, ему должно быть прилично за восемьдесят… Мондэн вспомнил, как он в одиночестве тихо сидел в комнате для прессы и читал книгу. Знает ли он о статье в еженедельном журнале?

* * *

Перед автоматической дверью на входе в музей, сгорбившись, стоял мужчина ростом даже ниже невысокого Мондэна. На нем была заметно помятая нейлоновая куртка и джинсы, жидкие волосы растрепаны.

– Господин Матаёси? – спросил Мондэн.

Мужчина робко улыбнулся и кивнул.

Кэя Матаёси ему представил Ёсиаки Нисио, ранее работавший в «Фукуэй». Когда два дня назад в онлайн-интервью всплыло имя Номото, Мондэн вцепился в него как бульдог, чтобы ухватить нить событий. В тот же вечер после интервью он получил от Нисио электронное письмо, в котором говорилось: «Я вспомнил художника, который знал Такахико Номото», и немедленно попросил познакомить его с этим художником.

Масахико Номото, чье имя всплыло в ходе расследования, должно было быть шестьдесят пять лет, если он еще жив. Матаёси принадлежал к тому же поколению, что и Такахико; ему было за шестьдесят, и внешне он выглядел весьма усталым.

– Я очень удивился, когда впервые после стольких лет позвонил господин Нисио, но, когда узнал, что речь идет о господине Номото, удивился еще больше.

Здание музея «Токи» состояло из трех этажей, причем, войдя на первый этаж, дальше нужно было спускаться на второй, а потом на третий, расположенные ниже уровня земли. По структуре здание было квадратное, с внутренним двором. Галерея выполнена в белом цвете, в потолок встроено множество маленьких светильников, похожих на звезды. Они давали яркий свет, подчеркивавший резко очерченные тени, и развешанные по стенам работы отчетливо выделялись на них. Коридор целиком укладывался в поле зрения человеческого глаза и простирался далеко вперед.

– Да, это впечатляет…

В первой галерее была представлена специальная выставка натюрмортов, на которой посетители могли увидеть около сорока реалистических картин. На одной из них благодаря темному фону особенно объемно смотрелись лимоны с очищенной спиралью кожурой и груши, лежащие на серебряном подносе. В работе, скрупулезно изображающей разложенные на столе хлеб и сладости, элегантно поблескивали белый фарфоровый чайник и тарелки.

– Такое ощущение, будто предметы выходят за рамки картин… Когда видишь подлинную живопись, понимаешь, что это все-таки не фотография.

Мондэн впервые видел настоящие реалистические картины. И в каждой было ощущение живой реальности, которое способны понять даже непосвященные.

– Как часто пишут в книгах о реалистической живописи, поскольку фотография монокулярна, все, что находится не прямо напротив объектива, на изображении не видно, верно? Однако в живописи видно все, потому что объект запечатлен так, как его видит художник двумя глазами. Изображение получается трехмерным, и я думаю, именно из-за этого возникает ощущение, что предметы выходят за рамки картины, как вы и говорили, господин Мондэн.

Матаёси, художнику-реалисту, похоже, понравилась реакция Мондэна, и, даже несмотря на маску на его лице, было видно, что тот начинает оживляться.

– Люди часто говорят: «Это похоже на фотографию», и я, конечно, понимаю, что они делают комплимент моей технике, но художник стремится пойти еще дальше…

– Чтобы такое написать, нужно, наверное, немало времени? – сказал Мондэн, стараясь попасть в тон этому проблеску профессиональной гордости, прозвучавшей в словах Матаёси.

– Ну, даже те, кто работает быстро, могут написать четыре-пять картин в год. А некоторые художники продолжают работать над одной картиной в течение нескольких лет.

– Мне стыдно признаться, но я незнаком с миром живописи, поэтому меня удивляет, что за долгую историю реалистической живописи не было создано специального музея, посвященного ей целиком.

– Специальных в мире действительно не так много.

Пока они шли, Мондэн услышал от Матаёси, что реалистическая живопись постепенно утрачивала свою роль в связи с распространением фотографии и ростом уровня грамотности.

– Старшие коллеги-художники часто рассказывают, что особенно ненужными они чувствовали себя в послевоенный период, когда абстрактная живопись была на пике своей популярности. В художественных школах поговаривали, что, если ты не занимаешься абстрактной живописью, значит, ты не художник.

– Тогда, я думаю, немало людей бросили живопись.

– Думаю, да. Однако всегда существует определенный спрос. Уже давно говорят, что реализм продается во время рецессий. Когда ситуация нестабильна, люди склонны искать опоры в определенности.

Следуя за Матаёси, Мондэн ступил на лестницу, ведущую вниз, на первый этаж.

– Перед открытием этого музея директор, говорят, консультировался с видными художниками-реалистами, до уровня которых мне расти и расти. И они выразили сомнение, что затея с таким музеем сработает.

– Почему?

– Тогда было не так много мест, где можно было бы профессионально учиться реалистической живописи, и галереи, работавшие с представителями этого жанра, встречались нечасто, так что не было особого смысла в том, чтобы его специально выделять. А ведь музей консультировали ведущие японские художники-реалисты. Так что я думаю, что в таком пессимистическом ответе была доля истины.

На первом этаже располагалось четыре выставочных зала.

Мондэн остановился перед одной из картин. Женщина в джинсах, спит. Мягкий свет, проникающий сквозь белые шторы, казалось, олицетворял спокойный полдень, а особенно привлекало изображение складок. Складки полупрозрачного белого кардигана и джинсов точно передавали форму и движения человека, а немного смятые бежевые простыни вокруг женщины выглядели так, будто они существуют в реальности.

Так же, как и упомянутый до этого натюрморт, картина со спящей женщиной создавала ощущение объема, но у нее был ощутимый лирический оттенок, как будто всё происходило за прозрачным занавесом.

– Хотя всё это один и тот же реализм, мир на картинах выглядит совершенно по-разному в зависимости от взгляда художника.

– Да. Это не просто реалистичный рисунок, здесь проявляется внутренний мир художника, поэтому интерпретации увиденного могут быть совершенно разными.

– Прямо хочется иметь такую картину в своей комнате. Правда, было бы интересно даже просто поразмышлять об изображенном мире со своей точки зрения…

Мондэн ощутил прилив энергии, подумав, что у него может появиться новое хобби. Но даже ему, любителю, было понятно, что столь тщательно и детально выписанная картина должна стоить довольно дорого. Вот и работы Осаму Кисараги тоже продаются за весьма большие деньги…

– Но не уверен, что мне это по зубам.

– Благодаря успеху музея «Токи» и распространению социальных сетей реализм как жанр наконец-то начал обретать популярность. Поскольку художников не так много, предложение в настоящее время не успевает за спросом. Мы получаем заказы и из-за границы. Имеющие хороший глаз арт-дилеры покупают работы начинающих художников.

– Значит, они ищут молодых художников, чьи картины пока стоят дешево?

– Хорошо продаются небольшие работы стоимостью около полумиллиона иен. Однако, если не пытаться с юных лет создавать крупномасштабные произведения, подобные тем, что находятся в этом музее, невозможно развить свои навыки; талант просто пропадет впустую…

До этого момента Матаёси говорил оживленно, но его врожденная скромность все-таки взяла верх.

– Впрочем, такой недоделанный художник, как я, не скажет вам ничего выдающегося… – Он застенчиво рассмеялся. – Сегодня, прямо перед тем как я направился сюда, знакомый арт-дилер попросил меня нарисовать бидзинга четвертого размера. Это помогло бы мне финансово, но я целый год их рисую, и поэтому каждая часть моего тела этому сопротивляется.

– С возрастом становится все меньше и меньше дней, когда просыпаешься в хорошей форме…

– Верно. Когда доходит до прописывания деталей, приходится застывать в одном положении на десять часов; начинают болеть запястья, спина и глаза.

– Когда глаза устают, голова тоже начинает болеть.

– Для художника глаза – это его жизнь. Особенно для реалиста. Он должен точно запечатлеть то, что видит, поэтому приходится подолгу смотреть на предмет.

Говоря это, Матаёси улыбался, но Мондэн, которому было за пятьдесят, услышал в его голосе упорство.

В выставочном зале были вывешены портреты красивых женщин-бидзинга, в каждой из которых было определенное своеобразие. Диагонально разделенное светом и тенью полотно, на котором на мгновение расслабилась сидящая на стуле женщина. Одетая девушка лежит в реке среди грубых камней, слегка приподняв голову и напряженно глядя на зрителя. Они медленно продвигались вперед, останавливаясь перед каждым произведением.

В следующей галерее были представлены пейзажи ведущих художников-реалистов Японии. Внимание Мондэна привлекла особенно большая картина. Она была около двух метров в длину и четырех метров в ширину, что создавало ошеломляющее ощущение реальности изображения. За бескрайними полями – лес, а за ним мирно возвышался горный массив с белыми вершинами. Вулкан слева извергался, и дым, движущийся по направлению ветра, мягко менял оттенки белого и серого цветов. Верхнюю половину огромного холста занимало чистое небо, начиная с беловатого оттенка у вершины горы и заканчивая темно-синим на самом верху. Захватывающий шедевр, в котором контраст между дымом извержения и чистым небом отражал безграничность природы.

Глядя на работу издалека, Мондэн задумался, с какого места начал рисовать художник, и мысленно снял перед ним шляпу, представляя, какой, должно быть, долгий путь проделал автор.

– Вот только найти помещение, где можно разместить этот холст, уже довольно сложная задача. Как я уже говорил… Интересно, сколько лет ушло на его создание?

В волнении Мондэн заговорил сам с собой. Он стоял перед работой, не умещавшейся в его воображении.

– Искусство никогда не бывает законченным, только брошенным.

– Что?

Тон Матаёси внезапно стал возвышенным, и Мондэн оглянулся, чтобы понять, в чем дело. Взор художника, направленный на раскинувшееся по полотну синее небо, был полон радости.

– Это слова да Винчи. Номото часто их повторял.

Снова услышав имя Номото, Мондэн вернулся к своим расспросам:

– Вы с господином Номото учились в одном университете искусств?

– Да, но мы не особо много общались, пока учились там. После окончания мы преподавали в одной и той же школе, вот тогда-то и стали друзьями.

– Вы оба писали в реалистической манере, верно?

– Верно. Но мы с ним были на совершенно разных уровнях.

– Господин Нисио из «Фукуэй» тоже хвалил работы господина Номото.

– Я рекомендовал этому музею купить одну его картину – правда, сейчас ее нет в экспозиции. Художник может гордиться, если его работу приобретает этот музей, храм реализма, но господин Номото… Да… я думаю, если б он и дальше пошел по верному пути, здесь висело бы много его работ.

Самими ценными для Мондэна были те моменты в их беседе, когда Матаёси начинал колебаться, что сказать. Если Номото был таким талантливым художником, почему тогда не пошел по «верному пути», о котором говорил Матаёси?

– Господин Нисио сказал, что он видел работы господина Номото только один раз, когда планировалось организовать его так и не состоявшуюся персональную выставку. По его словам, после этого он никогда не слышал его имени.

– Не та ли это персональная выставка в универмаге «Фукуэй», которую отменили, едва начав планировать? Выставка галереи «Рокка»?

– Да. Я слышал, что Сакуносукэ Киси был очень рассержен.

– Я тоже знаю господина Сакуносукэ. Он страшно злился.

– Наверное, господин Номото очень переживал?

– Ну… он вложил много сил в свою работу. Но, наверное, у него было какое-то предчувствие.

– Я слышал, что выставку отменили под чьим-то давлением?

Когда Матаёси услышал слово «давление», он лениво улыбнулся. Мондэн ждал слов собеседника, ему была важна его реакция.

– Ну, стоит начать об этом говорить, и конца не будет… Мир искусства и сейчас тесен, но в прошлом он был еще более замкнут. Этот мир относится к сфере культуры, но больше похож на легкоатлетический клуб. Вертикаль – это абсолютная вещь. Если не следовать этому правилу, зарабатывать на жизнь профессиональной работой будет чрезвычайно трудно.

– Что вы имеете в виду под «вертикалью»? Это какой-то стоящий над вами мастер?

– В нашем случае это был преподаватель университета искусств. И Номото, и я были зарегистрированы в крупной организации по отбору работ на выставки под названием «Минтэн», к которой принадлежал этот преподаватель. Организация запрашивала работы у широкого круга художников и отбирала, какие из них выставлять.

Мондэн вспомнил статью о подобной групповой выставке, про которую не так давно читал в одной из центральных газет. В статье говорилось о влиянии на решения жюри денег и закулисных связей и о непрозрачности процесса отбора картин.

– Если я хочу показать свою большую работу на коллективной выставке, нужно, чтобы ее сначала оценил сенсей, и он же решает, в какой галерее провести персональную выставку. Другими словами, нас, выпускников университета искусств, должны поддержать профессора, которые нас учили. А без этого у нас нет будущего.

– То есть публичные выставки тоже связаны с университетами искусств?

– Конечно. Профессор входит в состав жюри. В разных организациях это устроено по-разному, но в «Минтэн», к которой мы принадлежали, чтобы стать ее членом, надо пройти еще через два этапа, кроме первоначального отбора. После нужно выиграть два специальных отбора. Затем, несколько раз поработав в составе жюри, можно получить большую награду – такую как, например, премия министра, – и так постепенно повышается стоимость твоих работ.

– Таким образом неизбежно усиливается зависимость ученика от учителя, верно?

– Правильно. Публичные выставки к тому же существуют благодаря выставочным сборам, получаемым от художников, поэтому организаторы стремятся привлечь как можно больше их работ. Поэтому и наша художественная школа приглашала учащихся принять участие в выставках «Минтэн». Если рассказывать об этом подробно, можно и до захода солнца не уложиться, да и вспоминать об этом совсем не приятно, поэтому, пожалуй, я на этом закончу.

Дальнейшее направление развития сюжета стало понемногу проясняться, но Мондэн слушал рассказ Матаёси, не перебивая.

– Я не очень хорош в политических маневрах, таких как сбор денег или вербовка людей во фракции, но Номото подходил для этого еще меньше. Он не из тех, кто любит жаловаться, но иногда, когда мы ходили выпить в дешевую забегаловку, поговаривал о том, что хочет просто рисовать. Даже со стороны было видно, как ему все это тяжело.

Мондэн не раз видел, как хорошие репортеры превращались в обыкновенных бюрократов, стоило им перейти на административную работу. Ничего удивительного, что то же самое происходит и в мире искусства.

– Чтобы завоевать определенное место на групповых выставках, надо было уметь заручиться поддержкой членов жюри, там крутились большие деньги. Часто приходилось слышать, что в коробку от виски «Чивас Ригал» входит ровно десять миллионов иен.

Мондэн вспомнил рассказ Ёити Накадзавы.

– Один преступник потребовал, чтобы выкуп в размере десяти миллионов иен положили в коробку из-под виски «Олд Парр». В ней как раз помещается тысяча купюр по десять тысяч иен.

Мондэн горько улыбнулся тому, что искусство и похищение людей оказались связаны коробками из-под виски. Когда дело заходит о деньгах, люди теряют разум.

– Того, кто получил приз на групповой выставке, профессор спрашивал, не хочет ли художник организовать персональную выставку, и знакомил его с галереей, которую можно арендовать.

– Арендовать галерею?

– Галереи можно грубо разделить на два типа: те, что сами планируют свои выставки, и те, что сдаются в аренду. Первые тесно сотрудничают с художниками, приобретая работы и воспитывая молодежь. А вторые в основном только предоставляют место для проведения персональных выставок.

– Значит, профессор господина Номото тоже был таким?

– Да, но, если вас представят галерее, сдаваемой в аренду, вам не придется иметь дело со взыскательным арт-дилером; нужно будет просто заплатить за помещение. И платить за него вы будете из своего кармана, а часть этих денег уйдет профессору в качестве отката.

– Получается, что профессор косвенно берет деньги у своих учеников?

– Верно. Но мне запрещали рисовать картины на продажу, поэтому я не мог сам продавать их галереям, а кроме преподавания у меня была подработка, поэтому времени заниматься рисованием не оставалось.

– Другими словами, вам не только нельзя было продавать свои картины, но даже не было времени их рисовать?

– Профессор у Номото был особенно амбициозен и относился к своим ученикам как к рабам. Номото был до предела измотан работой, не связанной с творчеством, и наконец решил уйти из «Минтэн».

Мондэн слушал, пытаясь угадать, приведет ли этот рассказ к «Рокка» и «Фукуэй».

– Уйти из организации означает порвать со своим профессором и перечеркнуть всю свою прошлую карьеру. Продолжать работать художником будет крайне трудно. Вот почему я изо всех сил пытался его остановить. Но тут у него произошла одна встреча…

– С господином Сакуносукэ Киси из «Рокка», да?

– Да, у господина Сакуносукэ был острый глаз. Номото, которому перевалило за тридцать, должно быть, решил, что настало время изменить свою жизнь.

История с «давлением», о котором говорил Нисио из «Фукуэй», стала ясна. На лице у Матаёси было ностальгическое выражение, но чем больше он рассказывал о прошлом, тем напряженнее оно становилось.

– Это похоже на знаменитые высказывания да Винчи. Номото часто говорил: «Я могу в это поверить, потому что это невозможно». Вот он и сказал, что это можно продать кому-то другому.

– «Верю, потому что это невозможно…» – Мондэн видел в этих словах и чистоту, и уязвимость художника, стремящегося к высшему идеалу. – Однако если один профессор сделался его врагом, могло ли это повлиять на руководство универмага?

– Нет, нет, не один. Над этим профессором есть другой мастер, и у этого мастера тоже есть стоящая над ним знаменитость. Если эта знаменитость скажет, что проведет свою персональную выставку в другом универмаге, то не сработают коммерческие расчеты первого универмага. Кроме того, эти знаменитости обедают с министрами. Универмаги не из тех организаций, которые руководствуются какой-то там дурацкой порядочностью.

Разговор принял неприятный оборот. Увидев непонимающее выражение на лице Мондэна, Матаёси сказал:

– Тридцать лет назад не было интернета, поэтому все принимали это как должное. – Его голос был полон смирения.

Это правда, что сегодня, с появлением интернета, этические стандарты, основанные на таком восприятии, рушатся во всех областях, но тридцать лет назад мир был другим. Талантливый молодой художник познакомился с увлеченным своим делом торговцем произведениями искусства и покинул организацию, держащуюся на личных связях. Однако здесь он столкнулся с реальностью, далекой от искусства.

– Вы общаетесь с господином Номото?

– Нет, мы ничего не слышали друг о друге уже лет тридцать.

– То есть с тех пор, как отменили персональную выставку в «Фукуэй»?

– Да… возможно.

– А после этого господин Номото выставлял какие-нибудь свои художественные работы?

– Нет, я никогда об этом не слышал. Не думаю, что он пишет картины.

– Когда вы уволились с преподавательской работы в художественной школе?

– Я не помню… извините.

Когда исчез Номото? Вопрос был в этом.

– Может быть, получится узнать это по сохранившимся новогодним открыткам, – пробормотал Матаёси, взглянув на глубоко задумавшегося Мондэна.

3

Мужчина, который стоял на том мосту тридцать лет назад.

Он был среднего телосложения, лет тридцать-сорок, в темной куртке и с зонтиком в руках – вот и все, что о нем известно. Единственным человеком, который его видел и сообщил о нем тогда с места действия в мобильный штаб управления группами захвата L2, был Томиока. Он появился вместе с Сэндзаки после прощания с Накадзавой – вероятно, потому, что до сих пор не мог забыть этот инцидент.

«Я потерял объект из виду» – эти слова Томиоки записаны в подборке, вошедшей в так и не реализованный «План А по документам о похищении». Несколькими минутами ранее он сообщил, что мужчина, возможно, заметил провод от его наушников.

Детектив, который руководил тогда человеком, доставлявшим выкуп, скончался; будут умирать один за другим и прочие участники этого события. Интересно, о чем думал, сидя за рулем «приуса», Томиока, детектив, который тогда потерял след подозреваемого?

Последнее воскресенье года. Под пасмурным небом Мондэн в кожаных кроссовках шел по местам, где все произошло, держа в руках план города того времени.

Ведущая от особняка, где когда-то жил Сигэру Кидзима, к кафе «Мантэн», первому месту, назначенному для передачи выкупа, торговая улица Мотомати Накадори сменила асфальтовое покрытие на брусчатку. Улица, где находился пункт видеопроката «Синема» – второе указанное преступником место, – теперь на французский манер называется «Лисьен», а в третьем месте, на оживленной улице Мотомати рядом с мебельным магазином «Мацудайра», установили скамейки на тротуаре. Многое теперь выглядит иначе.

Во всех трех названных преступником точках раньше шла торговля, а сейчас от них не осталось и следа. «Седрик», любимая машина Сигэру Кидзимы, и «Блюбёрд», на котором ездили Накадзава и Сэндзаки, сейчас сняты с производства. Та же судьба постигла и «Цельсиор» Хироюки Татибаны, отца мальчика, похищенного в Ацуги. Все эти перемены зримо свидетельствовали о том, что с тех пор прошло тридцать лет. Да и последнее, четвертое место, парк Минато-но-Миэру-Ока, также не устояло перед течением времени.

Мондэн прошел от моста к красному кирпичному зданию мемориала Дзиро Осараги. Отсюда были хорошо видны изменения, произошедшие на клумбах. В 1991 году пространство было намного просторнее, здесь почти ничего не росло. Центральный фонтан, окруженный цветами, был, кажется, ближе к краю. Самым большим изменением стало появление двух уходящих вдаль рядов арок, увитых розами. Их установили пять лет назад и высадили около ста сортов роз, наполняющих всё вокруг своим ароматом. Сейчас арки обвивала лишь увядшая лоза, но весной, наполненные цветами и листьями, они станут играть яркими красками под лучами солнца.

Если б тогда здесь была эта вереница арок, они могли бы послужить хорошим укрытием для оперативников. Преступник наверняка специально выбрал такое открытое место, планируя передачу выкупа, – это было совершенно ясно. Если б здесь удалось спрятаться хотя бы двум группам захвата, операция могла бы стать более успешной.

Мондэн прошел немного дальше и остановился. Автобусной остановки к юго-западу от площадки больше не было, зато появился небольшой переулок, ведущий к площади с фонтаном. Соседнее здание по адресу Яматэ, 111 представляло собой дом в испанском стиле с красновато-коричневой черепичной крышей и белыми стенами, которые красиво гармонировали друг с другом. Сейчас это здание находилось в собственности города Иокогама, но Мондэн помнил, что в то время оно было чьим-то частным владением.

Раньше на дороге, ведущей отсюда к Английскому особняку и розарию, было что-то вроде черной арки. Пять лет назад розарию придали черты английского парка, и теперь он назывался «Инглиш роуз гарден». И даже сейчас, в межсезонье, растительность в нем была гораздо богаче, чем в прежнем розарии.

Английский особняк составляет одно целое с английским розарием. Как и у здания на Яматэ, 111, у него элегантная красновато-коричневая черепичная крыша и белые стены, а его характерные круглые окна напоминают иллюминаторы теплохода. Раньше перед зданием была парковка, и в день происшествия там на служебной машине прятались детективы из отряда оперативного реагирования. Тогда после захода солнца температура резко упала, и двое полицейских вынуждены были продолжать наблюдение за плохо различимой отсюда смотровой площадкой, не имея возможности ни завести мотор, ни укрыться одеялами.

Мондэн прошел через бывший главный вход в розарий и оказался на смотровой площадке, откуда открывался широкий обзор. Одиннадцать белых колонн, расположенных через равные промежутки на коротких каменных ступенях, поддерживали плавно изгибающуюся светло-зеленую крышу.

Спустившись по каменной лестнице, он оказался на круглой смотровой площадке, выложенной брусчаткой. Положил руки на железную ограду высотой по пояс и посмотрел на портовый город.

Облака, висевшие над головой, рассеялись, и на бледно-голубом небе засияло неяркое солнце. Хотя здесь было не очень высоко, с площадки открывался вид на всю Иокогаму. От этого вида на душе у Мондэна стало лучше. За жилыми кварталами шли склады, штабеля контейнеров и краны, напоминающие стадо жирафов. За изгибающейся линией залива раскинулся большой мост скоростной автомагистрали Сюто «Иокогама Бэй Бридж».

Увидев главную опору моста в форме буквы «H», Мондэн вспомнил историю, рассказанную ему Накадзавой.

Исполняя свои обязанности инструктора, тот продолжал следовать за Сигэру Кидзимой, находившимся в состоянии изнеможения. Сигэру один раз даже потерял сознание, но собрался с силами, чтобы отнести тяжелые сумки с выкупом на смотровую площадку, и, добравшись до места, схватился за перила и склонил голову перед видом Иокогамы. В то время со своей позиции Накадзава мог видеть главную опору моста за заливом, освещенную завораживающим светом. На детектива произвел огромное впечатление контраст между напряженностью происходящих событий и безмятежным спокойствием величественного сооружения.

Мондэн посмотрел в сторону пирса Ямасита и издал восторженный вздох. Не теряя времени, вытащил смартфон и начал снимать. Пока он фотографировал, меняя увеличение объектива, позади него раздался голос:

– Гандама снимаете?

Обернувшись, он увидел Сэндзаки, стоящего рядом в костюме и без тени улыбки на лице.

Восемнадцатиметровый Гандам появился в Иокогаме летом 2020 года. В конце ноября того же года средствам массовой информации была передана вся программа лимитированного по времени проекта GUNDAM FACTORY YOKOHAMA, главным экспонатом которого была фигура робота.

Когда ее открыли для публики, Мондэн как можно скорее отправился посмотреть на нее и остался под большим впечатлением, увидев, как Гандам RX-78F00, трансформированная версия оригинальной модели, излучает свет в такт Beyond the Time в исполнении Рюити Кавамуры. Хотя робот мало двигался, Мондэну, как человеку, который с детства занимался изготовлением пластиковых моделей, понравился точно рассчитанный диапазон движений, когда построенная в натуральную величину модель Гандама раскрывала ладонь.

Модель первого поколения стояла лицом к нему на фоне порта Иокогамы. Гандам на причале издалека был хорошо виден с головы до ног. С вершины холма можно было точно оценить его размеры, и Мондэн вздохнул с облегчением от того, насколько хорошо выглядела модель.

Сэндзаки окликнул его как раз тогда, когда он фотографировал этот впечатляющий вид.

– Извините, что опоздал.

Хотя до назначенного времени встречи оставалось еще десять минут, Сэндзаки вежливо поклонился.

– Нет, нет, это я пришел слишком рано.

Небо над портовым городом становилось все яснее. Сэндзаки, стоявший рядом с Мондэном, прищурился, глядя на красивый пейзаж. Он пришел в галстуке, хотя было воскресенье, и Мондэн с удовлетворением подумал, что не зря сам надел пиджак.

– Я слышал, что он сделан в натуральную величину, и он действительно очень большой. Если эта штука придет в ярость, полиция префектуры вряд ли что-то сможет сделать.

Очевидно, Сэндзаки решился отпустить редкую шутку, чтобы продемонстрировать уважение к человеку, которого пригласил встретиться. В любом случае с момента их знакомства прошло около четверти века, и Мондэну показалось, что они стали немного ближе друг другу.

– Думаю, Иокогаме ничего не грозит. Он в основном воюет в космосе.

– Что ж, это хорошо.

– Правда, было несколько боев на Земле…

Диалог оборвался, и они оба сдержанно улыбнулись. Им обоим было за пятьдесят, и прошли десятилетия с тех пор, когда так просто было заводить друзей. Теперь терять друзей доводилось, но новых почти не было.

– Извините, что позвонил вам в воскресенье. Я хотел поговорить с вами об одном деле…

– Нет, нет, вообще-то мне тоже нужно было вам кое-что сообщить.

– Это касается художника?

Кивнув, Мондэн в хронологическом порядке рассказал ему о своих беседах. Как Кейко Исояма, репортер «Хёго симпо», сообщила, что семья Киси, которая управляет галереей «Рокка», была рассержена статьей в еженедельном журнале «Фридом» и что гонорар Осаму Кисараги за картину составлял двести пятьдесят тысяч иен, и как Ёсиаки Нисио из универмага «Фукуэй» сказал, что проект Сакуносукэ Киси, который планировалось реализовать около тридцати лет назад, провалился из-за внешнего давления.

– Сакуносукэ планировал персональную выставку одного художника, и этим художником был Такахико Номото.

– Что, Номото?.. Значит, он и «Рокка» связаны?

– Верно. Другими словами, у Рё Найто и Такахико Номото есть кое-что общее – галерея «Рокка».

– Разрешите, я буду записывать, – попросил Сэндзаки и, достав из внутреннего кармана пальто блокнот, стал водить шариковой ручкой.

– Еще я встретился с художником по имени Кей Матаёси, который окончил тот же университет искусств, что и Такахико, и работал с ним вместе в художественной школе.

Мондэн рассказал, что Такахико раньше принадлежал к организации под названием «Минтэн», занимавшейся устройством выставок своих участников, и находился под контролем профессора со времен учебы в художественной школе, что в индустрии циркулировали сомнительные деньги и что Такахико заставляли рисовать картины на продажу. Он объяснил систему притеснений – например, то, как ему не удалось провести персональную выставку в арендованной галерее.

– Художник Матаёси, с которым я говорил, также является профессиональным художником-реалистом, а картины Такахико, кажется, весьма талантливы даже с профессиональной точки зрения.

– Господин Мондэн, вы когда-нибудь видели картины Такахико?

– Нет, но господин Нисио из «Фукуэй», к которому обращался Сакуносукэ Киси, также сказал, что у него были значительные способности. Но пусть даже их оценили профессионалы, он был измотан по причинам, не связанным с творчеством.

– Судя по ходу событий, терпение Такахико достигло предела, и он ушел от профессора, лишившись таким образом его поддержки, верно?

– Да, он покинул «Минтэн» и стал сам работать с галереей «Рокка», а, с точки зрения профессора, который помыкает своими учениками, это должно было выглядеть актом предательства. Поэтому я считаю, что именно под его давлением и остановился проект проведения персональной выставки в универмаге.

– Он попытался освободиться от своих пут и отправиться в самостоятельное плавание по океану, но его расчеты не оправдались, и в итоге его унесло течением.

Мондэн подумал, что из рассказа об одном и том же событии разные люди могут сделать совершенно непохожие выводы. Сам он сочувствовал Такахико Номото, но Сэндзаки, похоже, немного иначе понял ситуацию. Возможно, он уже рассматривал этого художника как подозреваемого.

– Как долго общались этот художник Матаёси и Такахико?

– Они обменивались новогодними открытками – по-видимому, с такими небольшими картинками, – и, когда я попросил господина Матаёси проверить, выяснилось, что последнюю новогоднюю открытку он получил в девяносто первом году.

Излишне говорить, что Сэндзаки сосредоточился на том факте, что Такахико Номото исчез после инцидента с похищением. Сам Мондэн чувствовал, что чем больше он узнает об этом, тем ближе подходит к сути дела.

– У Такахико была семья?

– Я слышал, что у него была жена, но детей не было.

После этого разговор прекратился, и пришло время любоваться пейзажем. Взгляд Мондэна естественным образом остановился на RX-78F00. Когда его открыли для публики ровно год назад, Накадзава уже был болен. Он никогда об этом не писал, но Мондэну было интересно, ходил ли он на пирс Ямасита, чтобы увидеть Гандама в натуральную величину.

В последнее время он так переживал за друга, что не мог собраться с духом, чтобы написать ему письмо. После смерти Накадзавы Мондэн с каждым днем всё сильнее сожалел, что не сумел при жизни отплатить ему за то хорошее, что он для него сделал.

– Не хотите сесть?

Сэндзаки указал на одну из колонн, поддерживающих светло-зеленую крышу. Ее охватывала узкая U-образная скамейка. Сидеть на ней рядом было бы тесно, поэтому они устроились спиной друг к другу так, что колонна оказалась между ними. Это была идеальная скамейка для людей среднего возраста, которым не обязательно все время смотреть друг другу в лицо.

– Здесь стояли две спортивные сумки, правильно? – сказал Мондэн, прислонившись к колонне и глядя на круглую смотровую площадку.

– Да. Мокрые от дождя. Хотя сам я их не видел.

Сэндзаки, в то время молодой детектив, работавший в местном полицейском участке, первым пришел в дом Кидзимы вместе с Накадзавой. Во время подготовки к передаче выкупа он был за рулем «блюбёрда», в котором ехал Накадзава.

– Высадив господина Накадзаву возле кафе «Мантэн», которое было первым местом, указанным преступником, я ездил по окрестным улицам, слушая рацию.

– Этот инцидент вы, наверное, никогда не забудете…

– Конечно. Я был в таком напряжении во время телефонного разговора с преступником и в машине, пока мы ехали… Возможно, я был тогда слишком молод, но за всю свою службу никогда потом не чувствовал такого напряжения на месте преступления. Да и в «Дайнити» писали, что похищение человека – это преступление особого рода, которое продолжается в момент расследования, и одна-единственная ошибка в розыске может стоить жертве жизни.

По прошествии времени Накадзава постепенно стал рассказывать об инциденте. Хотя разговоры эти велись за выпивкой, каждый раз, слушая рассказы детектива, который был на месте происшествия, Мондэн чувствовал, как напрягаются его нервы, как будто все происходило здесь и сейчас.

– Мы оказались в действительно экстремальной ситуации. И господин Кидзима, и все мы. Никогда не забуду один эпизод, о котором рассказывал господин Накадзава…

Мондэн слегка высунул голову из-за колонны и кивком попросил его продолжать.

– Господин Кидзима вышел из-под контроля еще до того, как добрался до этого парка, верно?

Чтобы выиграть время на подготовку, Накадзава, получивший указание от L2, предложил заменить батарейки радиопередатчика в кафе «Дантес» на торговой улице Мотомати. Однако Сигэру отказался. «Я не знаю, откуда они на меня смотрят. Если я зайду в кафе, это будет выглядеть неестественно», – сказал он.

С этого момента ситуация вышла из-под контроля. Вместо того чтобы пойти по маршруту, который указал Накадзава, Сигэру вошел в парк со стороны Французской горки и под дождем побежал на смотровую площадку.

– Как я указал в заметках, Сигэру в это время упал, верно?

– Да, прямо перед моими глазами у пожилого доставщика выкупа перехватило дыхание, и он упал, ударяя себя кулаком в грудь. Всем хотелось немедленно броситься к нему на помощь, но делать этого было нельзя. Господину Накадзаве ничего не оставалось, кроме как следовать инструкциям.

– Отдышавшись, он оставил сумки с выкупом здесь…

– Кстати, господин Кидзима плакал некоторое время.

– Что… когда упал?

Мондэн впервые услышал об этом. Новый факт, который обнаружился спустя тридцать лет.

– Глубоко дыша и собираясь с силами, он прикрыл глаза правой рукой и некоторое время плакал.

После того как он отрекся от своей дочери, Сигэру не виделся с Рё. Тем не менее он продолжал любить своего внука. Вот почему не пошел в кафе. Вот почему хотел заплатить выкуп как можно скорее.

Этот человек превратил созданную своими руками маленькую компанию в известную корпорацию. Для этого он должен был обладать необыкновенной силой воли. И все же был совершенно беспомощен перед похитителем. Он был уже немолод и едва мог нести тяжелые сумки. Должно быть, он ужасно страдал от того, что чувствовал себя таким никчемным, и беспокоился о своем внуке.

В конце концов Рё вернулся. Однако это чудесное везение не отменяло совершённого преступления. Представив себе мужчину, рыдающего под дождем, Мондэн еще раз осознал всю гнусность похищения и взятия ребенка в заложники.

– После того как господин Кидзима вернулся домой, он свалился с высокой температурой, верно? Он был на пределе своих физических и умственных возможностей.

Сейчас газетный репортер Мондэн разрывался между противоречивыми эмоциями. Он был рад, что смог узнать много нового о деле, и в то же время ему было стыдно, что он не сумел раньше добиться от сыщика таких важных сведений о жертве.

Вероятно, Накадзава ничего не говорил об этом, не желая наносить ущерб человеческому достоинству жертвы. Между ними – детективом и газетным репортером – несомненно сложились доверительные отношения. Однако тем не менее они оба по-прежнему оставались детективом и газетным репортером. Накадзава опасался, что это может попасть в газету, даже если вероятность такого развития событий была одна на миллион.

Случись это в том далеком прошлом, Мондэн, возможно, обиделся бы и надулся. Однако нынешний Мондэн понимал глубину сочувствия Накадзавы пострадавшему. Он был благодарен за то, что судьба свела его с таким хорошим человеком.

– Сегодня, прежде чем прийти сюда, я прогулялся по местам, где происходили те события, – заговорил Мондэн.

– Там ведь многое изменилось, – ответил Сэндзаки.

По тому, как он это сказал, стало понятно, что и он недавно здесь бывал.

– Я вновь ясно почувствовал, что город – это тоже живое существо.

– Абсолютно точно. Из того, что было здесь тогда… пожалуй, только лишь отель все еще здравствует.

Сэндзаки указал взглядом на четырехэтажную гостиницу, выходящую фасадом на смотровую площадку. Полиция префектуры Канагава устроила в одном из ее номеров передовую базу и следила оттуда, из кафе и из вестибюля, за смотровой площадкой.

– Не думал я, что все так закончится…

Мондэн вспомнил вздохи, которые раздались во время брифинга в Главном полицейском управлении. Никто из присутствовавших тогда репортеров не предполагал, что сумки с выкупом будут доставлены в полицейскую будку как потерянное имущество.

– Когда сработал трекер, господин Томиока снова воодушевился. Он как раз перед этим потерял подозреваемого из виду, так что даже больше чем просто воодушевился… Я хорошо понимаю, что чувствовал мой коллега.

Горожане издавна любили этот парк с пышным садом, площадью с видом на океан и памятниками культуры – литературным музеем и особняками в западном стиле. Однако для тех, кто знал о случившемся здесь, это было место горечи, а не умиротворения.

– Вы сообщили мне сегодня очень полезную информацию. Но и у меня тоже есть чем с вами поделиться.

Похоже, разговор наконец подошел к главному.

Сэндзаки, сидевший спиной, передал Мондэну коричневый конверт формата А4. Внутри лежал простой листок бумаги. Он сразу понял, что это схема происшествия, подготовленная полицией. Сверху было напечатано: «Дело о мошенничестве с корпоративными облигациями “Солнечная система”».

– Что это?

– Пять лет назад в префектуре произошла серия случаев мошенничества, но дело так и не смогли возбудить.

По словам Сэндзаки, аферисты предлагали приобрести облигации вымышленной компании под названием «Солнечная система», которая якобы управляла объектами по производству солнечной энергии, до того как она будет зарегистрирована на фондовом рынке, а затем присваивали переведенные им деньги. Хитрость заключалась в том, что жертве, чтобы завоевать ее доверие, каждый день звонили по телефону люди, выдававшие себя за сотрудников компании по ценным бумагам, с просьбой перепродать корпоративные облигации по высокой цене. В общем-то это типичный пример мошенничества, связанного с торговлей корпоративными облигациями. Это произошло пять лет назад, то есть примерно в 2016 году. Сейчас, когда повсюду установлены камеры видеонаблюдения и развиты системы записи, похищение людей с целью выкупа стало нереальным. Зато, говорят, возросло число случаев так называемого телефонного мошенничества, и, когда Мондэн посмотрел на схему, он увидел определенное сходство между этими двумя преступлениями.

На схеме были имена и даты рождения подозреваемых лиц и преступников, обозначены их роли и используемое оборудование. В группе было около тридцати человек, от руководителей до мелких исполнителей. Мондэн увидел там имя Масахико Номото и поднял глаза.

– Номото…

– Правильно. Главный подозреваемый – человек по имени Мицуру Куроки, гангстер. Куроки в прошлом шантажировал компанию «Кайё сёкухин», дискредитируя ее продукцию.

Он потребовал от компании пять миллионов иен, утверждая, что семь человек заболели гастроэнтеритом после употребления пищевых добавок ее производства, но компания урегулировала дело во внесудебном порядке, не сообщив об этом в полицию, так как опасалась нанесения ущерба своей репутации. Имя Куроки однажды фигурировало в расследовании дела о похищении, но история была закрыта, поскольку не удалось подтвердить факт преступления.

Мужчины, существовавшие до сих пор каждый сам по себе, сошлись вместе в деле о телефонном мошенничестве, у которого истек срок давности.

Такахико Номото и Рё Найто, Масахико Номото и Мицуру Куроки. Братья Номото оказались в центре этого инцидента.

– Здорово вы это заметили…

– Срок исковой давности по этому делу истек уже пятнадцать лет назад, поэтому его похоронили. Если б факт мошенничества был установлен, все могло бы сложиться иначе.

Смерть Накадзавы побудила бывших следователей снова начать обмен информацией. Информация Сэндзаки стала солидным шагом вперед.

– Масахико Номото и Куроки… они оба еще живы, верно?

– Номото шестьдесят пять, а Куроки шестьдесят девять. Понятия не имею, где они, но… господин Мондэн…

– Да?

– Вы ничего не заметили?

– Что вы имеете в виду?

Увидев многозначительный взгляд Сэндзаки, Мондэн снова посмотрел на схему.

Он потерял дар речи, когда увидел имя в списке преступников. Бумага смялась в его непроизвольно сжавшейся руке.

Ацуюки Татибана.

Дата рождения, написанная под его именем, подтвердила реальность этого абсурда.

Это определенно был тот мальчик, которого похитили в Ацуги тридцать лет назад.

4

Слева двигались разноцветные контейнеры, сложенные как детальки лего. Рихо ехала в полупустом городском автобусе и, приближаясь к месту назначения, улыбалась, вспоминая дурацкую игру, в которую играла со своим отцом. Это было, наверное, в прошлом или в позапрошлом году. В галерее особых дел не было, и отец, Кэйсукэ, вдруг обратился к ней с предложением:

– Рихо, давай сыграем в «Волшебный банан».

В эту игру играли в старой развлекательной телевизионной программе. Услышав слово, сказанное первым игроком, нужно сказать, какая у тебя возникла ассоциация, и так друг за другом. В семье Цутия в эту игру любили играть все вместе, но только пока дети учились в начальной школе, а сейчас все уже давно о ней забыли.

– Что это вдруг? – спросила Рихо, нахмурившись, но отец заставил ее сказать: «Когда я говорю “банан”, это означает “желтый”», – и втянул ее в игру. Тогда она поддержала отца, решив, что он захотел устроить себе разминку для головы, но сейчас, в городском автобусе, ей вспомнились предложенные отцом слова «слепая зона».

– Когда я говорю «слепая зона», это «Башня – символ порта Иокогама»!

Рихо вышла из городского автобуса у пирса Хонмоку и прошла через пустую парковку по выложенной плиткой дорожке.

Когда Рихо увидела тонкие зеленые листья лавровых деревцев, посаженных через равные промежутки, как конусы на стройплощадке, в ней потихоньку стали оживать воспоминания.

Башня – символ порта Иокогама – представляет собой сигнальный знак высотой около пятидесяти метров, на котором зажигаются «I», «O» и другие буквы – сигналы судам, входящим и выходящим из иокогамского порта. Башня белая, простого дизайна, и, хотя наверху ее есть смотровая комната с обзором в 360 градусов, лифты и эскалаторы здесь не предусмотрены, поэтому приходится подниматься и спускаться по лестнице.

Слова «слепая зона у залива», которые ее отец вспомнил, играя в «Волшебный банан», очень ей подходят. О существовании этой комнаты не знают ни туристы, ни жители города.

Длинная лестница спускается по середине поросшего газоном холма, напоминающего формой древний могильный курган, а над ним возвышается башня. Рихо встала перед холмом и сделала снимок на свой смартфон. Когда-то весной на склонах холма цвели розовые флоксы, но их перестали высаживать года два-три назад.

Она вышла к круглой площади на вершине кургана и немного посидела на скамейке, глядя на море. В гавани стояло, наверное, с десяток кораблей разных цветов и форм. Рядом с ней были только пожилые мужчина и женщина – скорее всего, супружеская пара. Просторное и очень приятное место.

Повседневная жизнь человека наполнена множеством вещей и событий, и ему хочется понять смысл происходящего. Поэтому он чувствует облегчение, оказавшись в таком непритязательном месте. Достаточно просто какое-то время не брать в руки смартфон. Несколько минут свободного времени, и человек начинает осознавать, как он устает от повседневной жизни.

Немного приведя в равновесие свои чувства, Рихо встала со скамейки, поднялась по лестнице и направилась к башне. По пути она миновала скульптурную композицию, олицетворяющую Иокогаму, в виде шестиметровой морской раковины, изготовленной из нержавеющей стали, которая потускнела от времени. Вход в башню скрывался за этим художественным произведением.

За площадкой со скамейками и торговыми автоматами снова начиналась лестница, ведущая на башню. Она шла уступами и меняла направление через равные промежутки по семь ступенек. Каждые шесть метров подъема менялся и ее цвет – с синего на зеленый, затем на желтый и красный. Добираться пешком до обзорной комнаты довольно утомительно, и лестница специально разбита на участки, чтобы зрительно сократить расстояние.

Собираясь с силами, Рихо завязала в хвост свои ниспадающие до плеч волосы. Посмотрев себе под ноги, вставила в уши беспроводные наушники. Такие же белые кроссовки и Джордж Уинстон[20], как и тогда…

С тех пор прошло восемнадцать лет и одиннадцать месяцев. Даже сейчас та встреча вспоминалась ей как очень странная.

Январь 2003 года. Не было и слуху ни о службах подписки, ни о социальных сетях, поэтому, если хотелось послушать музыку, люди покорно покупали компакт-диск, а если нужно было выразить свою радость, гнев или печаль, размещали сообщения в блогах и на досках объявлений. Это была идиллическая эпоха, когда время шло немного медленнее, чем сейчас, а BBS – электронные доски объявлений – всё еще широко использовалось.

Рихо в одиночестве поднималась по лестнице башни – символа порта Иокогама.

* * *

Вступительные экзамены в старшую школу были уже не за горами, и сейчас самое время было запомнить как можно больше английских слов и решить как можно больше математических уравнений. Конечно, углубить знания было важно для Рихо, которая собиралась продолжить учебу в школе следующей ступени, но главное – надо было справиться с напряжением, растущим с каждым днем.

У нее не было ни братьев, ни сестер, поэтому она привыкла подолгу оставаться одна. Садилась в поезд наугад, выходила на станции, которая ей приглянулась, и заходила в кафе. Не торопясь попивая чай, вспоминала интересные моменты из недавно просмотренных фильмов и блаженно погружалась в мир романов и поэтических сборников.

Дорога от ее дома в Иокогаме до галереи в Синдзюку занимала больше часа в одну сторону, поэтому она не часто туда выбиралась, но иногда заходила посмотреть, когда выставлялись работы нравившихся ей художников.

Если подумать, уже тогда Рихо с пользой проводила время в одиночестве. Мир тщательно подобранной художественной литературы был ее спутником, помогавшим систематизировать накопленную информацию и эмоции. Полученная в этом мире закалка души помогала ей правильно формулировать свои желания и осознавать ошибки.

В тот день она вышла из дома утром, забежала в книжный магазин, а затем не торопясь направилась на станцию и села на поезд. Башня – символ порта Иокогамы, стала конечным пунктом ее бесцельного путешествия безо всякой причины.

Выйдя из автобуса и посидев некоторое время без дела на скамейке у поросшего газоном холма, Рихо направилась к башне. Она решила посмотреть на море из обзорной комнаты.

Рихо сменила кассету и включила Longing/Love Джорджа Уинстона. Ей нравилась лирическая тема, которая передавала чувство печали благодаря чистым высоким нотам в начале, к тому же эту фортепианную пьесу ее отец слушал с тех пор, как она себя помнила. Еще у нее были записаны песни Хикару Утады, которые она позаимствовала у друзей, но вообще-то Рихо в основном предпочитала инструментальную музыку.

Она не часто сюда приезжала, потому что ехать на городском транспорте было неудобно и тут нельзя было потусоваться с друзьями. Однако Рихо нравился умиротворяющий вид моря из окон обзорной комнаты.

Людей там почти не было, несмотря на выходной. Рихо легко поднималась, перепрыгивая через ступеньки. Цвет лестницы изменился с синего на зеленый, а когда лестница сделала поворот и стала желтой, она от неожиданности остановилась.

На небольшой площадке лестницы сидел человек.

– Ой, извините…

Глаза Рихо расширились, потому что мужчина сидел на маленьком складном стуле. Разве люди обычно сидят так в подобных местах?

Хотя разум Рихо сразу же дал ответ: «Это ненормально», она не могла просто уйти по трем причинам. Во-первых, он рисовал. Во-вторых, он был примерно одного с ней возраста. И наконец, у него была тихая аура, как и у нее самой. И потом, этого человека она увидела в совершенно неожиданном месте, что очень шло имиджу «слепой зоны».

Что же могло привлечь его внимание на этой пустой лестничной площадке? Рихо не могла сдержать волнения, поэтому выключила плеер и сняла наушники.

– А что вы рисуете?

Для интровертной Рихо это был довольно смелый шаг – заговорить с незнакомцем.

– Лестницу.

– Лестницу? Здесь… вот эту?

– Ну да…

– Могу я взглянуть?

Юноша молча протянул Рихо картонку с прикрепленной к ней бумагой. Он раздраженно отбросил назад свою длинную челку, но, похоже, не обиделся.

Рихо мельком бросила взгляд на его лицо, затем перевела глаза на рисунок. Ее поразило то, насколько точным было изображение.

Желтая лестница с белой осевой линией в центре. Видимые спереди вертикальные части, подступенки, были резко затемнены, а сами горизонтальные ступени имели усталый и унылый вид. Все – от белого блеска перил до теней, скрывающихся за поворотом лестницы, – было изображено в мельчайших деталях.

Ей почудился проблеск безумия в том, как скрупулезно он создавал точное изображение, не пытаясь внести в него что-то свое. Рихо росла в художественной галерее, и она явно ощутила в нем талант к реализму.

Ей захотелось показать это своему отцу. Если это понравилось ей, то должно было понравиться и ему. Рихо присела рядом со стулом художника, стараясь, чтобы край ее длинной юбки не коснулся пола.

– Удивительно, насколько четкие линии на рисунке. И какой острый и наблюдательный взгляд…

Рихо ожидала, что юноша на это что-нибудь скажет, но тот лишь слегка поклонился.

– А почему ты рисуешь лестницу?

Те, кто приходил сюда на этюды, обычно рисовали океан. А эту лестницу даже из вежливости не назовешь красивой.

– Потому что сюда мало кто ходит. Это правда…

– Но вот ведь море красивое… – сказала Рихо, возвращая ему картонку.

– Здесь можно нарисовать детали, – сказал он и вернулся к рисованию.

Послышался приятный звук грифеля синего карандаша «Штадлер», скользящего по бумаге для рисования.

Он, как человек с другой планеты, ухитрялся с первого взгляда заметить грязь и вмятины, на которых никто не остановил бы взгляд. Пусть сами глаза у него такие же, как у других, но количество информации, которую он мог считать за один момент, было совершенно иным.

– Ты хочешь поступить в художественную школу?

– Нет, не особенно.

– Нельзя так разбрасываться талантом!

Рихо осознала свою настырность, когда увидела, что он, не меняя выражения лица, стал собираться домой. Ей вдруг стало неловко, что она позволила себе заговорить с ним, будто старая знакомая. Рихо хотела сказать, что, конечно, он лучше знает, что ему делать, но почувствовала, что любые ее слова будут восприняты как попытка оправдания. Он встал, сложил стул, тщательно застегнул бушлат, затем снял бумагу для рисования с картона и протянул ее Рихо.

– Если хочешь.

Рихо поспешно встала и приняла внезапный подарок обеими руками, не находя слов. При взгляде с близкого расстояния нарисованное, казалось, двигалось навстречу, выходя за границы листа.

Ее сердце билось как никогда прежде, и радость переполняла грудь.

Невысокая Рихо подняла глаза и поблагодарила его взглядом.

– Я буду беречь это, – сказала она затем, держа листок в руках.

С большой сумкой на плече он слегка поклонился и направился вниз по лестнице. Радость, которую она только что испытала, начинала превращаться в беспокойство. Неужели они больше никогда не увидятся? От этой мысли ей стало невероятно одиноко.

– Послушай…

Окликнуть-то она его окликнула, но, как только он повернулся к ней, слова, которые она собиралась произнести, куда-то исчезли. Рихо отчаянно искала, что сказать дальше.

– У моего отца художественная галерея в Синдзюку. Называется «Вакаба». Если хочешь, приходи в гости.

Он кивнул, и ее сердце беспорядочно забилось, так что она не смогла продолжать.

– Что ты слушаешь?

Рихо, заметив, что он указывает на ее наушники, хотела было назвать популярную песню, но передумала.

– Джорджа Уинстона, – честно ответила она.

Когда он услышал ответ, его глаза на мгновение расширились, а на лице сразу же появилась легкая улыбка.

Перед Рихо сама собой повисла тонкая вуаль, через которую она видела его улыбающееся лицо. Раньше ей уже приходилось влюбляться, но сейчас это было что-то совершенно другое.

«Наверное, это и есть любовь», – подумала она отстраненно, как будто речь шла о каком-то постороннем человеке. Несколько раз глубоко вздохнула, чувствуя одновременно радость и одиночество.

Где он учится? После того как он исчез из виду, Рихо снова присела. Как счастлива была бы она учиться с ним в одной школе…

Сравнивая рисунок в руках с лестницей, на которой она стояла, Рихо испытала потрясение. Затем ахнула и стукнула себя по голове. Она забыла спросить его имя.

Рихо побежала вверх по лестнице, в сторону обзорной комнаты, продолжая прижимать к груди рисунок. Может быть, удастся увидеть его сверху… Ей хотелось чуть дольше чувствовать, что он рядом.

5

Увидев в списке входящих тему письма, набранную шрифтом «Готик», Рихо рефлекторно переместила на нее курсор. Она кликнула по ней, даже не прочитав толком, ожидая, что это будет просьба об интервью с художником, и тут же раздраженно хмыкнула. Очередное предложение разместить рекламу в газете. Каждый раз, получая такие письма с обещаниями большой скидки от отделений центральных газет, Рихо явственно ощущала, как трудно стало выживать печатным СМИ. Если речь шла о персональной выставке популярного художника, широко известного с давних пор, то отклика на рекламу еще можно было ожидать. Однако на имена молодых художников из галереи «Вакаба», которая инвестирует в будущие таланты, почти никто не отреагирует. В этом смысле гораздо эффективнее рекламировать выставки в специальных журналах по искусству. Хотя их аудитория существенно меньше, их читают люди, интересующиеся живописью.

Сидя в тесном офисе галереи, она глотнула из кружки слишком крепкого черного чая и вздохнула. После Нового года останется только ждать открытия групповой выставки, организацией которой Рихо была занята все это время. На ней предполагалось показать около сорока работ шести авторов, и сейчас художники, вероятно, полностью погружены в работу над полотнами, не удосуживаясь даже поесть. Это был ее первый самостоятельный проект. Нужно было, чтобы в нем в полной мере отразился ее подход, придающий особое значение качеству, а не количеству экспонатов. Больше всего Рихо не любила выставок, на которых ради увеличения количества экспонатов показывают старые работы, которые не удалось продать раньше.

В почту пришло новое письмо. Одна из шести участников выставки, Мива Кицугава. Похоже, она завершила свою новую работу.

«Я только что ее подписала! Думаю, успею положить последние мазки в срок…»

В тексте письма отчетливо читался очаровательный характер Мивы, глаза которой превращались в узкие щелочки, когда она улыбалась. Хотя она и не употребляла алкоголь, всегда казалась слегка навеселе, но неизменно сосредоточивалась, начиная творить. По мнению Рихо, талант Мивы проявлялся еще и в том, что она не откладывала кисть, пока не была удовлетворена своей работой. Ей было всего 29 лет, так что ее живописная техника обещала со временем стать еще более совершенной.

Когда Рихо открыла прикрепленный файл, на экране компьютера появилась картинка с автографом. Глядя на изящно нарисованные цветы, она почувствовала, как сердце ее наполняется теплом.

Белые, фиолетовые и розовые цветы распустились, стелясь по земле. Флоксы разных оттенков, не заботясь о правильности границ, произвольно поделили между собой территорию. Работа привлекала свежими тонами, создающими ощущение, будто вся она залита утренним солнцем.

Хотя Рихо никогда не видела флоксов у башни – символа порта Иокогамы, именно о ней напомнила картина. Флоксы весной высаживают около нее всего несколько лет – слишком короткий срок, чтобы это место попало в разряд достопримечательностей. А для Рихо главным в этой башне была, конечно, лестница.

Она взяла обеими руками небольшую рамку, стоявшую на письменном столе в кабинете. Обыкновенная лестница, нарисованная на обыкновенной бумаге. Однако Рихо чувствовала взгляд художника в каждой детали. Каждое пятно и пылинка были, несомненно, реальностью.

Через три месяца после той странной встречи Рихо снова встретила его в неожиданном месте.

Мелкие детали выпадают из памяти, как срезанные ветки.

Несмотря на то что Рихо так стремилась поступить в старшую школу, у нее в памяти не осталось никаких воспоминаний о состоявшейся в первый день церемонии, кроме того, что она проходила в спортзале.

Рихо поступила в частную старшую школу префектуры Канагава. После того как церемония завершилась скучными приветствиями и пением школьного гимна, текста которого было не разобрать, новые ученики разбрелись по своим классам. В поисках подруги, с которой она училась в средней школе, Рихо отстала от своей группы и осталась одна.

Они не были так уж близки. Ее подруга по средней школе была в другом женском классе, и, помимо того, что на седьмом году учебы их классы объединили, они не особенно контактировали.

Рихо подумала, что нет смысла так стараться отыскать ее прямо сейчас, и стала подниматься по лестнице. И тут от неожиданности не смогла поверить своим глазам. Остановилась, быстро повернулась на 180 градусов и отдышалась.

Как он мог оказаться здесь… Но когда Рихо опять обернулась, он был на том же месте.

Он был в форме, стоял на лестничной площадке и смотрел в окно.

Потрясенная Рихо замерла, схватившись за полы своего блейзера. От сильного удивления стало трудно дышать, она не могла произнести ни звука. И всем существом почувствовала, что не в состоянии говорить.

– А…

Он также заметил Рихо и от удивления вскрикнул. С первого взгляда было понятно, что его темно-синий блейзер совершенно новый.

Она была рада, что он ее вспомнил, но стук сердца заставлял ее нервничать еще больше.

– Опять лестница…

От его слов ее напряжение наконец ослабло. Ведь он не забыл!

– Ты сегодня тоже рисуешь?

Он добродушно рассмеялся ее шутке, и это придало ей сил.

– Ты на первом курсе? – спросила она, и он слегка кивнул.

Они оказались одногодками… а сначала из-за его взрослой манеры держаться она подумала, что он старше.

– Какая группа?

Рихо беспокоилась, что классный руководитель уже начал свою приветственную речь, но ей хотелось побыть с ним еще немного, поэтому она остановилась и ответила:

– Третья.

– Значит, мы вместе.

Рихо была ослеплена своим везением и подумала, что, наверное, сама не заметив, помогла кому-то.

Хотя его длинная челка теперь была пострижена короче – видимо, в соответствии со школьными правилами, – его взгляд и упрямо очерченный рот остались такими же, какими она их запомнила.

Когда они поднимались по лестнице, он извинился и сказал:

– Прости, я не смог прийти.

Не зная, что он имеет в виду, Рихо не сразу ответила, а он добавил:

– В галерею «Вакаба».

– Ты запомнил…

Говоря это, Рихо выглядела совсем беспечно, но от нее эта беспечность потребовала немалого мужества.

Они замолчали, только стук каблуков раздавался громким эхом по холодному коридору. Когда они дошли до классной комнаты третьей группы, Рихо уже начала сожалеть о том, что снова держалась слишком фамильярно.

Он сделал шаг вперед, взялся за ручку двери, повернул голову в сторону и внезапно назвал свое имя.

– Меня зовут Рё Найто.

Видя застенчивое выражение его лица, Рихо почувствовала облегчение от того, что он не злится, и в то же время ей показалось, что с этой повторной встречи начнется новая жизнь.

Каким иероглифом пишется имя Рё? Пока Рихо размышляла, дверь открылась, и ее внимание привлекли прекрасные цветы за окном класса.

На школьном дворе цвела сакура. Ветерок, покачивающий бледно-розовые ветви, проник в сердце Рихо, нежно возвещая о приходе любви.

* * *

Обычно она умела заглядывать в сердца других людей, но, когда дело касалось любимого человека, она удивлялась, почему так многого не понимает.

После того разговора в день церемонии поступления Рихо и Рё обменялись несколькими словами считаное количество раз за весь семестр.

На ум приходило несколько причин. Их места в классе были слишком далеко друг от друга, они не участвовали ни в каких школьных клубах или секциях и не имели случая поговорить после уроков, в школе не устраивали мероприятий, которые бы сплотили класс… Однако Рихо считала, что главная причина их несчастья – общая застенчивость. Ни у кого из них не было братьев или сестер, они были тихими и мало говорили. Наверное, нельзя было сказать, что она ему не нравилась. Однако и нравиться можно тоже в разной степени. Рихо, думая, что он, возможно, не так уж ею заинтересован, чувствовала себя одиноко.

В их классе было несколько девочек, которые даже не пытались скрыть, что они фанатки Рё. Когда к нему обращался кто-нибудь из таких агрессивных одноклассниц, он никогда не держался враждебно, а лишь сводил общение к минимуму. Рихо чувствовала от этого облегчение, но не могла проявить инициативу, опасаясь, что он так же отнесется и к ней.

Так, в разочарованиях, прошли весна, начало лета и сезон дождей. Рихо просто наблюдала за ним на расстоянии, но чувства к нему только росли день ото дня.

В июле, накануне летних каникул, о Рё Найто поползли странные слухи.

Они ехали домой в поезде с Нацуко, первой девочкой, с которой она сблизилась после поступления в школу. Она стояла, прислонившись к двери спиной, и вдруг как будто о чем-то вспомнила:

– А ты слышала о Найто-куне?

От одного упоминания его имени сердце Рихо заколотилось.

– Что-то случилось? – спросила она с беззаботным видом, надеясь получить информацию.

– Похоже, что давным-давно с ним произошло довольно важное событие.

– Событие?

– Эй, Рихо, не обязательно делать такое серьезное лицо. Это старая история.

– Прости, прости, – ответила Рихо на подтрунивание подруги, и выражение ее лица смягчилось. Но она продолжила бомбардировать Нацуко вопросами.

Хотя слух был смутный, для ученицы первого класса старшей школы этот эпизод все же был достаточно шокирующим.

Двенадцать лет назад в Канагаве произошло одновременное похищение двух детей. Рихо ничего не знала об инциденте, пока не услышала историю от Нацуко. В Ацуги похитили ученика начальной школы, а на следующий день в Иокогаме похитили четырехлетнего ребенка. Жертвой в Иокогаме был Рё.

Больше всего ее удивила информация о том, что подозреваемыми стали родители Рё. Нацуко сказала, что, по ее мнению, Рё явно что-то скрывает, и рассчитывала на согласие подруги. Рихо ответила невпопад, но она понимала, что вокруг Рё действительно царит атмосфера загадочности, которую трудно понять.

В тот вечер Рихо ни на чем не могла сосредоточиться и мысли ее блуждали далеко, даже когда она ела или делала домашнее задание. Она думала, что такие давние истории, вроде этого случая с похищением, не имеют к ней отношения, но, когда дело коснулось близкого ей человека, она испугалась, просто услышав сплетню.

Должно быть, для него это была травма, и Рихо решила держаться с ним особенно предупредительно и поклялась себе всегда быть на его стороне.

В старшей школе Рё резко выделялся на фоне остальных учеников своей склонностью к переменчивости настроения. Однажды после занятий одноклассник спросил Рё об этом.

– Тебя что, похищали? – сказал он.

– Да так… – ответил Рё и выбежал из комнаты.

Некоторых мальчиков рассердил такой холодный ответ, но большинство его одноклассников с симпатией восприняли то, как он ушел.

Когда закончились летние каникулы, большинство учеников перестали обращать внимание на мальчика, который все время читал книги и не участвовал в клубных занятиях после уроков. Так же вела себя подруга Нацуко. И когда они были вдвоем, разговоров о Рё не заводили.

А вот Рихо двигалась противоположным курсом. Она перечитала все статьи в центральных и местных газетах, копии которых удалось найти в иокогамской городской библиотеке. Теперь у нее была точная информация об инциденте. Она хотела бы почитать и еженедельные журналы, но не знала, как их найти, а на досках объявлений в интернете почти не было информации.

Однако и так стало ясно, что циркулировавшие слухи были далеки от истины. В действительности его родители не были преступниками, а само дело о похищении осталось нераскрытым.

Среди множества статей, которые прочитала Рихо, выделялся материал газеты «Дайнити симбун», сделанный к пятой годовщине инцидента. В нем были ярко описаны страдания жертвы, низость преступника и усилия полиции, детально изучившей место преступления.

Рё, должно быть, очень испугался, когда его увел незнакомый взрослый. Рихо была благодарна Богу за то, что он благополучно вернулся домой, но чем больше она узнавала о произошедшем, тем больше ей становилось не по себе.

Когда обсуждают нераскрытые преступления, основное внимание обычно уделяется тому, кто в этом виноват, но дело Рё окружали еще более сложные загадки. Что произошло за три выпавших года, когда он отсутствовал? Кто-то воспитывал Рё эти три года, с четырех до семи лет. У Рихо всегда мурашки бежали по рукам, когда она представляла, что где-то в этом мире существует такой человек. Прошло девять лет с тех пор, как Рё вернулся один. Вполне вероятно, что преступник еще жив. И, скорее всего, сам Рё его помнит.

Она вспомнила профиль Рё, когда в день церемонии поступления в старшую школу он смотрел в окно на лестничной площадке. О чем он тогда думал? Почему не рассказал полиции все, что ему известно? Разве он не ненавидел преступника?

Чем сильнее она хотела узнать о нем, тем явственнее чувствовала, что он уходит все дальше и дальше.

Несмотря на то что они учились в одном классе, отношения между Рихо и Рё так и не развивались; между ними сохранялась определенная дистанция. Школьный праздник и спортивный фестиваль прошли без сучка и задоринки, но для их отношений они оказались пустой тратой времени.

Единственным спасением было то, что у Рё не было девушки. Он построил вокруг себя стену, отделяющую его от всех. Перед зимними каникулами Рихо случайно услышала, как одна поклонница спросила его: «У тебя есть девушка?» – а он ответил: «Я это не очень люблю».

Она почувствовала облегчение от его слов, но ее тут же охватило ощущение одиночества от того, что и она не получила права называться девушкой Рё.

Рё Найто жил в доме, у входной двери которого висела табличка с именем Кидзима. Это был дом бабушки и дедушки, о котором писали в газете. Рихо только однажды проходила мимо этого дома во время каникул. Она шла, беспокоясь, что произойдет, если она столкнется с ним, но, конечно, ничего не произошло. Рихо убедилась только, что семья Кидзима была богатой, и в памяти у нее осталась дорога домой с чувством некоторой неуверенности: «Может быть, я не очень ему подхожу».

Интересно, чем сейчас занимаются его родители? Они видели друг друга в классе каждый день, но это никак не способствовало их сближению; наоборот, тайна, окружавшая Рё, только углублялась. Рихо посмотрела на черную кожаную обложку книги, которую он держал своими длинными пальцами, и ей стало любопытно, что он читает. Она хотела бы почитать книгу вместе с ним, но не могла задать обыкновенный вопрос: «Что ты читаешь?» Она не любила причинять людям беспокойство, и если б в ответ увидела раздраженное выражение на его лице, то просто не смогла бы жить дальше.

На следующий год, когда их класс разделили, Рихо сначала ходила в школу с чувством отчаяния. Без него находиться в классе не имело смысла, а здание школы в ее глазах поблекло.

Рё не участвовал ни в каких клубах или секциях, поэтому после занятий возвращался домой. Множество раз Рихо, не в состоянии пережить эти тоскливые дни, хотела все бросить. При мысли о его лице она чувствовала боль в груди, но эта боль странным образом сопровождалась слабым чувством удовольствия. Эта юношеская тоска всегда приводила ее к обрамлённому рисунку лестницы. Рихо была очарована талантом Рё.

Ближе к сезону цветения сакуры ей стало недостаточно того, что она иногда случайно видела Рё в коридоре, поэтому Рихо решила организовать свой собственный клуб, состоящий из нее одной, о котором никому не могла рассказать. Это было тайной даже от родителей.

Рихо никогда не думала, что она могла бы пойти на что-то подобное. И если б это сделал кто-то из ее подруг, она наверняка с ней порвала бы.

Из-за этого тайного удовольствия Рихо оказалась в затруднительном положении.