1

Юми вытащила арбуз из таза, наполненного холодной водой. Положила его на столешницу рядом с кухонной раковиной и слегка постучала по толстой корке. Прежде чем взять нож, приложила холодную руку к шее. Немного остыв, приготовилась к тяжелой работе. Навалилась всем весом своего тела на воткнутый в арбуз нож и разделила его примерно пополам, а затем порезала на куски поменьше.

Цикады громко звенели с самого утра, но неприятной влажной жары не было. По бетонному полу прихожей очень кстати тянул ветерок, поэтому включать кондиционер пока не было нужды.

Как и полагается в сельском жилище старой постройки, прихожая тянулась через весь дом, дальним концом упираясь в кухню. Зимой из-за этого было холодно, зато в жаркий сезон очень комфортно.

Заглянув в гостиную, Юки увидела, что Такахико и Рё разговаривают, рассматривая альбом с работами Микеланджело. Она уже привыкла к этой картине – Такахико воодушевленно что-то рассказывает, а Рё внимательно его слушает.

– Это настенная роспись, называется фреска. На влажной штукатурке надо писать очень быстро. Ошибаться нельзя, иначе придется все соскабливать. Все это он написал один. Ты можешь в это поверить? Микеланджело – потрясающий художник.

Юми думала, что пятилетний ребенок вряд ли сможет понять, что такое фреска или штукатурка, но Рё вежливо кивнул, так что Юми немного удивилась.

– Глядя на подобные работы, я думаю, что картины должны быть чем-то возвышенным. На них надо молиться… А еще надо знать, откуда все происходит. Вот да Винчи. Он тщательно изучал анатомию, чтобы понять, как работает тело.

Юми решила, что этот разговор надолго, поэтому положила нарезанный арбуз на тарелку и отнесла в гостиную.

– Ну что ты рассказываешь про анатомию? Он же все равно пока это не поймет, верно?

Рё, не зная, на чью сторону встать, с улыбкой наклонил голову.

– Пусть он не понимает значения слов, но до него дойдет суть.

– Если он не понимает смысла, значит, и суть не может дойти.

Они втроем ели арбуз, наслаждаясь прохладой от вентилятора. Как ни странно, в присутствии ребенка супруги начинали говорить друг с другом более свободно.

В старом деревянном доме было пять комнат – все в японском стиле. Все раздвижные двери теперь были открыты, пропуская ветер.

– Цель реализма – создавать работы, которые заставляют человека чувствовать, что он слышит дыхание, исходящее изнутри холста, или, даже более того, которые заставляют человека чувствовать, что он находится внутри холста.

За последние семь месяцев Рё стал держаться значительно более открыто. Однако это вовсе не была улица с односторонним движением, то же самое можно сказать и о взрослых.

Разговаривая с Рё, Такахико научился приводить свои мысли в порядок. В нем все сильнее становилось стремление творить. Все время, с утра до позднего вечера, он проводил перед мольбертом.

Их жизнь полностью изменилась. Именно об этом подумала Юми, когда увидела этот просторный дом.

Той ночью в декабре прошлого года, когда Такахико вернулся из Иокогамы в свой новый дом в районе Тама, он с необычным для себя жестким выражением лица произнес одну фразу:

– Его ни в коем случае нельзя возвращать матери.

Подозрение, которое возникло у него после прочтения газеты, еще более окрепло после поездки в Иокогаму, и он понял, что мальчика нельзя возвращать ни его матери, ни Масахико. Даже если передать его в семью Кидзима, где гарантия, что Хитоми Найто снова не заберет мальчика себе?

– А в Токио нам оставаться не опасно?

Естественно, молодая пара, внезапно оказавшаяся втянутой в преступление, понятия не имела, как действовать в чрезвычайной ситуации. К счастью или к несчастью, все необходимые для переезда вещи были собраны. Юми готова была бросить школу английского языка, а художник мог рисовать где угодно. Другими словами, они могли сбежать в любой момент.

Глядя на лицо спящего Рё, оба пришли к простейшему выводу:

– В доме родителей моего друга из художественной школы сейчас, наверное, никто не живет…

По словам Такахико, друг из отдела художественных промыслов однажды сказал ему, что может дешево сдать квартиру. Но это было десять лет назад, и связывавшая их нить казалась очень тонкой.

– Так где же дом его родителей?

– В префектуре Сига.

Услышав это название, единственное, что она смогла вспомнить, – это озеро Бива; в ее голове о префектуре Сига не было никакой информации.

Его друг сейчас работал гончаром в Саге, а родители его жили в Наре. Такахико, похоже, знал обоих этих родителей.

– Подожди, мне надо позвонить.

В их новом доме еще не было телефона, поэтому Такахико с адресной книжкой в руке вышел на улицу, чтобы найти телефон-автомат.

Единственным источником тепла был небольшой электрический камин, и, завернувшись в одеяло под тусклым плафоном, Юми страдала от одиночества и тревоги.

Они совершенно искренне хотели защитить ребенка, но не могли не чувствовать, что движутся не в том направлении. Каков бы ни был мотив, побег с этим ребенком делал их соучастниками преступления.

В этот момент, возможно, все было бы по-другому, если б им было на кого положиться, но Юми и Такахико до сих пор жили очень замкнуто – учитель маленькой английской школы и неудачливый художник.

Такахико, вернувшись с записной книжкой в руках, встал, потирая руки перед электрической плитой.

– Они сказали, что ничего не возьмут за жилье.

Этот план с самого начала казался нереалистичным, но все пошло гладко. Осталось только принять решение. Однако Юми и Такахико пугала перспектива неопределенного будущего. В конце концов они легли спать, ничего не решив.

На следующий день, глядя на чистое утреннее небо, Такахико вдруг сказал:

– Поехали в Сигу.

С тех пор прошло семь месяцев, и вот Юми рассеянно смотрит на сад в Сиге с куском арбуза в руке…

Из-за недосыпа в голове стоял туман. Прошлой ночью она так нервничала, что долго не могла заснуть. С сегодняшнего дня траектория жизни снова могла измениться.

Из Токио они на машине направились в Сигу. По дороге Такахико зашел в телефонную будку на стоянке и позвонил Сакуносукэ.

– Мы больше не увидимся. Пожалуйста, забудьте обо мне.

Сакуносукэ спросил, в чем дело, но Такахико только извинился и повесил трубку. Юми, которая чувствовала себя в долгу перед Сакуносукэ, всегда сожалела об этом.

Зима закончилась, прошла весна, и наступило лето. Постепенно беспокойство улеглось, и жизнь втроем стала привычной, но появились другие проблемы.

Ни Юми, ни Такахико не думали, что смогут сами воспитать Рё. Возможно, у полиции есть какие-то зацепки, и, возможно, в школе заподозрят что-то неладное…

Чем счастливее течет мирная жизнь, тем острее становится грань грядущей утраты. В любом случае, учитывая свое финансовое положение, молодая пара могла положиться только на одного человека.

Позавчера, когда Такахико позвонил в галерею «Рокка» и сообщил, что живет в Сиге, Сакуносукэ сразу же сказал: «Я приеду», – и спросил адрес. Он должен быть здесь сегодня вечером.

Такахико и Рё вымыли руки и пошли в заднюю комнату, которую использовали как мастерскую. Это была самая большая в доме комната в японском стиле площадью в десять татами. На мольберте всегда стоял холст, а рядом на подставке – набор красок. Там же были полки, где хранились книги по искусству и философии. По иронии судьбы здесь была более насыщенная творческая среда, чем в их квартире в Токио.

– Если слишком зацикливаться на деталях, можно забыть, что детали – это часть целого. Чтобы создать мир, нужно перейти от мелких деталей к общей картине…

Такахико разговаривал с Рё, перелистывая стопку бумаги для рисования углем. Рё был поглощен рисованием. Бо́льшая часть их разговоров вращалась вокруг живописи. Наверное, не существовало другого учителя рисования, который был бы столь же увлечен преподаванием, как Такахико.

В тот день они пошли к водопаду Яцуфути делать зарисовки, чтобы Рё немного прогулялся. Они хотели, чтобы мальчик побольше двигался, чтобы хорошо выспаться ночью, – и, как пара и надеялась, Рё с удовольствием стал бегать по горной тропе.

Вернувшись домой, они рано поужинали и сразу же приняли ванну. Так закончился день, наполненный упражнениями и рисованием. Пока Юми читала ему книжку с картинками, Рё уснул.

Было около десяти часов вечера, когда в тихой ночи провинциального города эхом раздался скрип кожаных ботинок. По ту сторону матового стекла входной двери смутно просматривалась человеческая фигура. Юми открыла дверь. За ней стоял мужчина в летнем пиджаке с портфелем под мышкой.

– Извините, что поздно.

Вокруг Сакуносукэ, держащего в руках бумажный пакет, ощущалась та же дружелюбная атмосфера, что и раньше. Юми с облегчением пригласила его внутрь.

– Надо же, какой симпатичный дом, – сказал Сакуносукэ.

Ему, похоже, понравился старинный крестьянский дом, и он внимательно его осмотрел, начиная с прихожей.

– В таких одноэтажных домах высокие потолки, это так приятно! – сказал он Юми с улыбкой.

Юми отодвинула деревянную дверь из прихожей в гостиную. Там стоял Такахико.

– А, Такахико… Рад снова вас видеть.

Узнав Сакуносукэ, Такахико молча склонил голову в глубоком поклоне. Судя по углу наклона, это было скорее извинение, чем приветствие.

– Здесь, говорят, очень хорошие сладости. – Сев на подушку, Сакуносукэ тут же достал из бумажного пакета банку со сладостями, завернутую в оберточную бумагу.

– Какая-то она очень большая, – сказала Юми.

– Я подумал, а вдруг вам не хватит, – ответил Сакуносукэ и протянул банку супругам.

– Когда господин Сакуносукэ впервые пришел к нам в Токио, он принес целых шесть пирожных.

Отвечая на эту фразу Юми, Сакуносукэ достал из портфеля веер.

– Спасибо, напомнили, что я тогда сделал… Но вот не думал, что мы встретимся в Кансае.

Когда к столу был подан чай и все расслабились, Сакуносукэ начал дружеский разговор. Такахико опустил глаза, поэтому Сакуносукэ перевел взгляд на Юми. В такие моменты полагаться на Такахико было совершенно ненадежно.

– Похоже, у вас есть ребенок… Там в прихожей детская обувь.

Юми посмотрела на сидевшего рядом Такахико, который кивнул в знак согласия, и решила рассказать гостю всё.

– Чтобы рассказать вам то, что я хочу, требуется большое мужество…

– Что бы вы ни сказали, я никому не расскажу, поэтому, пожалуйста, не беспокойтесь.

Для сведения Сакуносукэ она положила на стол прошлогодний утренний номер центральной газеты, в которой было опубликовано первое сообщение об инциденте.

«Двое детей одновременно похищены в Канагаве».

Сакуносукэ взял газету с крупным заголовком и на мгновение замер. Взглянув на супругов, он прочитал статью на первой полосе. Он молчал, но, казалось, знал, какие страницы читать. Прочитав все, что говорилось об инциденте, Сакуносукэ вернул газету Юми.

– Позвольте мне отдышаться…

Он медленно выдохнул и погладил подбородок кончиками пальцев. Через какие только передряги не прошел этот человек за долгие годы работы на Гиндзе, но лишь как торговец произведениями искусства… Такого даже Сакуносукэ не мог предвидеть.

– Я правильно понимаю, что ваш внезапный отъезд из Токио связан с этим похищением?

– Да, естественно, – в унисон ответила пара.

Таким образом, они признались. Юми почувствовала, как часто забилось сердце и начали пульсировать вены на висках. Тормоза больше не работали.

– Мы с Такахико не знаем, почему это произошло и что нам делать дальше.

– Если одного похищенного мальчика нашли, значит, обувь, которая стоит здесь в прихожей, принадлежит Найто… Рё Найто?

Сакуносукэ соображал быстро и уже понял ситуацию. Однако требовалось определенное мужество, чтобы во всем разобраться.

– Раз речь идет о вас двоих, значит, у вас были какие-то обстоятельства. Пожалуйста, расскажите мне, как все было; хотя бы то, что можете.

– Давайте я расскажу. У меня есть брат по имени Масахико, на три года старше меня. В декабре прошлого года он пришел ко мне и попросил позаботиться об одном мальчике. Честно говоря, мне не хотелось общаться с Масахико, мы не виделись к тому времени уже пять лет…

Такахико начал подробно рассказывать о прошлом Масахико, в том числе о его судимости и о пренебрежительном отношении к родителям. Сакуносукэ ничего не говорил, лишь иногда выказывая сочувствие. Он глубоко вздохнул, только когда Такахико стал рассказывать, как он понял, что приведенный братом ребенок и есть жертва похищения, и какое удивление и гнев он при этом испытал.

– Я купил газету, увидел заголовок – и поразился.

– Еще бы!

– Даже передать невозможно. Масахико всегда был опасным человеком, но подумать, что он совершит такое гнусное преступление… Я был просто раздавлен. Когда я думаю о последних семи месяцах, у меня на глаза наворачиваются слезы. Почему вся моя жизнь пошла наперекосяк?

– А вы не думали отправить Рё обратно к его родителям?

Вопрос Сакуносукэ был совершенно естественный. Юми иногда думала, что если б они поступили таким очевидным образом, то, возможно, жили бы сейчас спокойной жизнью в Токио.

– Мы тоже так думали. Но когда читали газету, наше внимание привлекла одна деталь.

– Вы говорите о его родителях?

Сакуносукэ был необыкновенно проницателен, и Юми, решив, что ему известны еще какие-нибудь обстоятельства, подалась всем телом вперед, положив обе руки на стол.

– Об этом писали в еженедельном журнале, поэтому источник информации не очень надежный, но, видимо, эта мать, похоже, та еще штучка. Ее ребенка похитили, а она пошла в салон патинко, привела в свою квартиру мужчину, и всё в таком духе.

С тех пор как семья Юми приехала в Сигу, они жили в полной информационной изоляции, опасаясь, чтобы Рё что-нибудь не услышал. На самом деле они боялись узнать через прессу о ходе расследования и прятались от реальности, пытаясь игнорировать плохие новости.

– По правде сказать, я ездил в Иокогаму, чтобы увидеться с матерью мальчика.

Такахико рассказал, какой он тогда увидел Хитоми Найто и об истощенном теле Рё в бане.

– Я не мог отправить его домой, – беспомощно сказал он, покачав головой.

– Больше всего мы боялись за жизнь Рё. Нет никакой уверенности, что преступники оставят в живых ребенка, знающего их лица. Кроме того, мы опасались и за то, что, если он вернется к родителям, мать снова оставит его одного, и неизвестно, когда Масахико с компанией опять за ним придет.

– Я… – Голос Такахико стал хриплым, он откашлялся. – Увидев репортеров в Иокогаме, я испугался. Это было действительно ужасно, и я беспокоился, что если моего брата арестуют и об этом станет известно, то наша жизнь будет разрушена. Моей матери уже за шестьдесят, я должен о ней заботиться.

– А что вы сказали своим родителям?

– Что в связи с работой я некоторое время буду жить в Сиге, где есть человек, который меня поддерживает.

Юми рассказала родителям ту же историю. Пока что у них, похоже, не было никаких сомнений, но супругам было больно скрывать от родителей правду.

– Ситуация невероятная, но я уловил общую картину. На самом деле я волновался, потому что думал, что Такахико переманила к себе другая галерея.

– Что вы, ни за что на свете! – с жаром сказал Такахико, который чувствовал себя в долгу перед Сакуносукэ.

– Есть галереи, которые и против вашего желания окружат вас и наговорят всякого. Поэтому я объездил галереи по всему Токио, но безуспешно. Вот и волновался, не понимая, куда вы делись…

– Прошу прощения, что доставил вам беспокойство. – Такахико склонил голову, и Юми последовала его примеру.

– Однако реальность намного превзошла мое воображение. Теперь, когда дело зашло так далеко, я хотел бы прямо спросить: можете ли вы зарабатывать на жизнь?

Юми, посмотрев в глаза Такахико, рассказала, что она работает в английской школе.

– Это маленькая школа под названием «Рэйнбоу», наняли меня только на основании моего резюме. Это старомодные добрые люди, и даже зарплату мне выдают в конверте.

У Юми был долгий опыт преподавания, а самое главное, что у нее был сдан экзамен на знание английского по высшему разряду.

– А как у вас дела, Такахико?

– Я потратил деньги за портрет, который мне заказали благодаря вам, и выходное пособие. Новых доходов у меня нет.

– Ясно. В общем ситуация мне понятна… – Сакуносукэ перевел взгляд на закрытую раздвижную дверь в задней части гостиной. – Кстати, а что за ребенок Рё?

Такахико протянул ему пачку бумаги для рисования углем, которая была у него под рукой. Когда Сакуносукэ взял ее и увидел первый рисунок, улыбка с его лица быстро исчезла.

Оттенки серого в десяти квадратах одинакового размера, расположенных вертикально. По мере подъема цвет становится светлее, и все десять оттенков серого переданы одним куском угля. Сами квадраты также ограничены четкими линиями, которые выглядят так, как будто они начерчены с линейкой в идеальном порядке.

– Это нарисовал ребенок?

Такахико кивнул.

– Но ему ведь всего четыре года? – с подозрением спросил Сакуносукэ.

– Недавно был день рождения, уже пять лет.

– Какая разница! Я просто не могу в это поверить.

– Он рисует каждый день все последние семь месяцев. Ему не надо об этом говорить, он просто рисует все время.

Сакуносукэ просматривал один за другим рисунки, изображавшие предметы из повседневной жизни: сушилку для футонов, арбуз… Просмотрев все, он закрыл глаза и некоторое время не двигался.

– Слов нет…

Юми тоже чувствовала талант Рё к рисованию, но, когда она увидела Сакуносукэ, знатока, потерявшего дар речи, она убедилась, что была права. Это был первый раз, когда о Рё узнал кто-то третий, и она была полна радости, как если бы речь шла о ней самой.

После этого Такахико должен был осмотреть ателье, поэтому Юми приготовила постель для Сакуносукэ и пошла спать.

Глядя на лицо спящего Рё, она предвкушала бесконечное будущее. Но тут забеспокоилась, что нынешний образ жизни может помешать Рё. В то же время трудно было поверить, что мать, которая запросто ходит в патинко даже после того, как ее ребенка похитили, сможет сделать Рё счастливым.

Юми с облегчением заметила, что реакция Сакуносукэ после того, как они всё ему рассказали, была на удивление спокойной. Даже если это временное облегчение, прожить жизнь с серьезной тайной – тяжелое психологическое бремя. Поскольку они смогли рассказать о своей ситуации тому, кому доверяли, Юми в ту ночь спала необычайно хорошо.

На следующее утро солнце уже взошло, когда она поспешно поднялась с футона. Стеклянная дверь была широко открыта; Рё сидел на длинном крыльце и рисовал. В отличие от обычной утренней сцены, сзади за ним наблюдал Сакуносукэ. Как и подобает арт-дилеру с Гиндзы, он уже оделся в рубашку с воротником и брюки.

Рё невзначай обернулся и увидел Сакуносукэ. На мгновение он замер от неожиданности, однако сразу же заметил Юми и побежал к ней с криком: «Мама!» Она уже привыкла, что он называет ее мамой.

Рё впервые так назвал Юми, когда сакура в Кайдзу была в полном цвету. Они ехали на машине по узкой дороге, и тут Рё, сидевший рядом с ней на заднем сиденье, протянул ей небольшой пакетик шоколадных конфет.

– Это кому? Мне? – спросила Юми.

– Маме, – ответил тихий голосок.

Было мило видеть, как Рё опустил глаза в смущении, и Юми крепко обняла его и поблагодарила веселым голосом.

А сейчас Рё прятался позади нее и наблюдал за незнакомцем.

– Прости, что испугал тебя. Я друг твоей мамы, так что не беспокойся.

После этого они с Сакуносукэ сели завтракать, но Рё так нервничал, что оставил нетронутой бо́льшую часть еды.

Сакуносукэ, который из осторожности рано ушел из дома, сделал Такахико одно предложение.

– Письмо?

– Да. Я думаю, следует сообщить семье Кидзима, что Рё в безопасности.

– Но…

Такахико пояснил Юми, что Сакуносукэ хочет сначала побольше узнать о семье Кидзима, и если они порядочные люди, то, возможно, смогут воспитать Рё вместо родной матери.

– Это господин Сакуносукэ предложил?

– Да. И еще он хочет послать письмо и посмотреть, не попадет ли оно в СМИ.

Бывали моменты, когда Сакуносукэ удавалось заглянуть далеко в будущее. Нет сомнения, что он думал о лучшем для них исходе. Однако, когда все должно было сдвинуться с мертвой точки, на душе у Юми появилась некоторая тень. Ведь при любом исходе ее ждало расставание с Рё. Она никогда больше не увидит этого ребенка, который называет ее «мама». От одной мысли об этом ее сердце сжималось.

Увидев Рё, снова сидящего на крыльце с альбомом, она инстинктивно захотела обнять его.

Общение с Сакуносукэ было организовано просто. Такахико регулярно звонил ему из телефона-автомата. В первом письме, которое он написал семье Кидзима, было сказано, что Рё в безопасности и что он хочет жить со своими бабушкой и дедушкой. На самом деле Рё никогда не говорил о Сигеру или Токо, Такахико просто следовал инструкциям Сакуносукэ. В доказательство того, что письмо не было розыгрышем, к нему вместо фотографии приложили картинку, нарисованную Рё.

Письмо сначала было отправлено в «Рокка»; там с него стерли отпечатки пальцев, а потом опустили в почтовый ящик где-то в районе Канто.

Юми слегка удивилась, когда на вопрос, посылать ли открытку Хитоми Найто, Рё ответил: «Посылать». Открытку они бросили в почтовый ящик в Киото, куда все втроем поехали на летний фестиваль, хотя Сакуносукэ не советовал им этого делать. Наблюдая, как Рё рисует персик, который он так любил, Юми испытала что-то вроде чувства одиночества.

Где-то в конце лета Сакуносукэ вновь приехал в Сигу. Опытный арт-дилер разработал для сближения с Рё специальную стратегию – тридцать шесть цветных карандашей. Когда Сакуносукэ быстро нарисовал в альбоме для рисования низкий столик в гостиной и раскрасил его, Рё подошел к рисунку с сияющими глазами. Он всё время рисовал черным и белым, поэтому яркие цвета карандашей так его привлекли.

В тот день во время ужина произошел небольшой инцидент. Рё, жевавший соленый огурец, что-то выплюнул.

– О, это же зуб!

Юми взяла кончиками пальцев какой-то маленький белый предмет. Рё открыл рот с удивленным выражением лица, и все увидели промежуток, появившийся между его нижними передними зубами.

– Правда! У тебя выпал молочный зуб. Это в первый раз?

Юми проверила рот Рё. Остальные маленькие зубы были идеально ровными.

– Это пока первый… Рё, у тебя выпал детский зуб. Скоро вместо него вырастет взрослый.

Юми положила этот милый зубик на подушечку указательного пальца, и взрослые засмеялись. Рё смущенно наклонил голову.

– Юми, его же нельзя выбрасывать.

– Да… но что нам делать?

– Я сделаю коробку.

Такахико объяснил, что изнутри коробка будет иметь форму рта, чтобы было понятно, откуда выпал зуб.

– Было бы здорово собрать их все.

– Тогда нужно уже будет записывать даты, какой зуб когда выпал. Для памяти.

Юми поддержала двух смеющихся мужчин, но, когда она подумала о коробке, у нее возникли смешанные чувства.

Она подумала, что наблюдать, как меняются зубы у ребенка, – это большая радость для ближайших родственников. Неизвестно, как обстоит дело с Хитоми Найто, но она погрустнела от мысли, что, может быть, лишает этой радости бабушку и дедушку.

Еще неприятнее было думать, что они вряд ли смогут оставаться вместе с Рё до тех пор, пока не заполнится эта коробка с молочными зубами. В какой-то момент придется расстаться и с коробкой, которую собирается сделать Такахико, и с самим ребенком.

Юми сама удивилась, насколько она была взволнована, хотя прожили они вместе всего восемь месяцев. Ей стало совершенно ясно, что чем дольше они будут спать и есть под одной крышей, тем сильнее будет становиться ее печаль.

Ночью они устроили фейерверк в саду. Рё, который обычно мало играл на улице, был в восторге от красочных огней и громких звуков фейерверков и веселился от души.

– Да, насчет того письма. Пока на него нет никакой реакции.

Сакуносукэ присел на корточки и зажег бенгальский огонь. Он говорил тихо, так что услышать его могла только Юми. Та тоже сидела на корточках рядом с ним с бенгальским огнем в руках.

– А не могли ли они сообщить в полицию?

– Пока не знаю. Может быть, полиция скрывает это как козырную карту… Мне нужно еще немного времени, чтобы разобраться. В этом нет ничего страшного.

– Мне очень жаль. Не стоит прилагать чрезмерных усилий. У вас и так из-за нас сплошные проблемы.

– Да о чем вы! Я только рад, что вы на меня полагаетесь. Я знаю, что вы за люди. Когда видишь счастливое лицо Рё, трудно понять, как правильно поступить в этой ситуации.

Рё стал бегать за Такахико с фейерверками в обеих руках. В воздухе висел запах пороха, а белый дым от горящего фейерверка драконом поднимался сквозь тьму.

– Только вот, – Сакуносукэ сделал паузу и посмотрел на Юми, – такая жизнь долго продолжаться не может.

Руки Юми задрожали от безысходности этих слов.

Бенгальский огонь, догорая, выбросил последний сноп искр.

2

Почему краски утра светятся так нежно?

Свет молодого солнца окрасил небо в бледно-голубой и светло-розовый цвета. Облака, сыпавшие снегом до самого рассвета, куда-то исчезли. Казалось, весь песок на пляже Такаги скрылся под снежным покровом, и на чистом белом берегу озера почти не было видно следов.

У кромки воды, где тает это серебро, поверхность воды мягко играла в солнечном свете. Сосновый лес на дальнем краю берега отражался в слегка покачивающейся поверхности озера, словно перевернутая картина.

Такахико и Рё в резиновых сапогах сидели рядом на складных стульях и рисовали. Юми, наблюдавшая за ними сзади, расчувствовалась. Конечно, на нее повлиял прекрасный белый мир, который ей так редко удавалось увидеть, но не менее сильны были эмоции от осознания того, что она стоит в этом месте в последний раз.

Две недели назад, после второго урока с начала нового года, мать одного из ее учеников в школе английского языка задала ей странный вопрос:

– У вас есть ребенок?

От неожиданности Юми смутилась:

– Нет… а почему вы спрашиваете?

– Я видела, как вы с мужем и маленьким мальчиком ехали на машине.

Они с мужем жили в съемном доме, поэтому не вступали ни в какие местные ассоциации и свели к минимуму общение с соседями, не желая, чтобы люди заговаривали с ними, когда они шли по улице, поэтому старались как можно больше ездить на машине, но и в машине скрыться от чужих глаз было невозможно.

– А, это, наверное, мой племянник…

Хотя Юми и сообщила при поступлении на работу в школу, что замужем, но о ребенке решила не говорить. Школа и дом находились примерно в двадцати минутах езды на машине, и, видимо, в какой-то момент она ослабила бдительность.

– Раз так, то всё в порядке. Я думала, что если это ваш сын, то лучше вас предупредить, чтобы вы были осторожнее.

– В каком смысле быть осторожнее?

– Говорят, здесь в округе полиция ищет приезжих с ребенком. Меня тоже спрашивали, но я сказала, что не знаю.

Юми похолодела.

Полиция может разыскивать и других родителей с ребенком, не имеющих к ним отношения. Наверное, даже такой вариант наиболее вероятен. Однако в том маловероятном случае, если полиция придет в их дом и обнаружит Рё, смогут ли они отговориться?

Ее водительские права были выписаны на имя Юми Номото, но в английской школе она работала под именем Такако Хасимото из префектуры Сайтама. А вдруг полиция заподозрит что-то в связи с Рё и придет с вопросами в «Рэйнбоу»? Тревога породила дурные фантазии, и Юми не находила себе места от страха.

Вернувшись домой, она посоветовалась с Такахико, а он сразу же связался с «Рокка».

– Будет подозрительно, если Юми исчезнет сразу после того, что ей сказала эта женщина. Лучше пока остаться и пару недель понаблюдать за обстановкой, – посоветовал ему Сакуносукэ.

По его словам, газеты опубликовали обзорные статьи о похищении, приуроченные к годовщине события, на телевидении вышло большое шоу по тому же поводу, но, похоже, им до сих пор не удалось получить фотографию Рё, иначе она была бы опубликована. В целом большого внимания эта тема не привлекла.

В школе Юми объяснила, что заболел ее отец и ей необходимо на некоторое время вернуться в Сайтаму, так что ей удалось уйти, не вызвав подозрений. Однако последние полмесяца, которые Юми провела, разбирая свои вещи, она не чувствовала себя живой. В любой момент полиция могла позвонить в дверь и войти в их жилье. Как-то раз она даже проснулась в ужасе, когда во сне, не имеющем отношения к делу, ей приснилась пара детективов.

– Этот снежный пейзаж прекрасен, хотя я ничего с ним не делал, верно? Красивые вещи прекрасны такими, какие они есть. А если пытаться нарисовать их так, чтобы было красиво, они превратятся в ничто.

Такахико все время говорил трудные вещи, не думая о том, что перед ним ребенок. Рё, напротив, терпеливо слушал.

– Когда я закрываю глаза, на ум приходит эта картина. Я хочу рисовать такие картины, которые будут оставаться в памяти.

Живя в Сиге, они начали называть себя «папа» и «мама». Сначала чувствовали себя неловко, но потом привыкли.

Такахико и Рё положили свои альбомы для рисования на стулья и подошли к озеру. Это был хороший городок. Они и не думали, что на прощание он подарит им такой прекрасный вид.

Они чувствовали огромное облегчение, покидая Сигу. Однако больно было осознавать, что никогда больше они не увидят Рё на берегу озера Бива.

Веки Юми внезапно увлажнились, когда она увидела рядом две уходившие в даль цепочки следов – больших и маленьких – на белом, как хлопок, свежем снегу. Она подумала, что именно так выглядели бы следы, оставленные отцом и сыном.

Юми вдохнула свежий озерный воздух и осторожно выдохнула. На этом она попрощалась с городком.

* * *

На Хоккайдо была ночь.

Старая «тойота», выбравшаяся с парома, ползла через порт под подозрительно неровный шум двигателя. Рё, сидевший на заднем сиденье, обернулся и с сожалением посмотрел на огни терминала, но как только они покинули порт, он взял Юми за руку и закрыл глаза.

В машине было очень холодно, отопление работало слабо. Юми накрыла Рё одеялом и похлопала его по плечу, словно укладывая спать. Через несколько минут она услышала ровное дыхание. Он устал.

За шесть дней после отъезда из Сиги они проделали долгий путь на север, съезжая с шоссе и отдыхая в саунах и дешевых гостиницах. Маршрут пролегал вдоль Японского моря, поэтому в Токио они не заезжали, но в любом случае вернуться с ребенком в родительский дом не могли бы. Хотя они останавливались на горячих источниках в Каге и на побережье Оги в Аките, переезд показался довольно скучным. Ничего заслуживающего упоминания не было – кроме того, что во время путешествия наступил февраль, а Такахико оказался совершенно неспособен определять направление движения.

Они попрощались с Хонсю в Хатинохе и на автомобильном пароме отправились в Томакомай. Хотя отошли от берега сразу после полудня, к моменту прибытия в Томакомай солнце уже село.

Как и подобает портовому городу, вокруг было много частных домов и магазинов, полных жизни, но через некоторое время количество огней заметно уменьшилось. Из-за усталости, тишины и умеренной вибрации Юми ненадолго впала в состояние, похожее на сон.

Она проснулась от звука голоса и быстро села.

– А, ты спала?.. Извини.

– Я немного задремала. Это я должна извиниться. Ты же нас вез.

Зелень за окном стала гуще.

– Мы где?

– Хоккайдо такой большой…

– Что ты имеешь в виду?

– Думаю, я заблудился.

Сколько раз она слышала это за последние шесть дней!

– Опять! – засмеялась Юми.

– Наверное, книжные магазины уже закрыты.

– Да здесь, похоже, вообще нет книжных магазинов.

Юми удивилась, что он не приготовил заранее карту Хоккайдо.

– Даже полицейской будки нет… Вот попали!

– Надеюсь, мы ехали не в противоположном направлении?

– Нет, я видел указатель на перекрестке; думаю, направление у нас правильное.

– Ну, торопиться некуда; в случае чего можно и в машине поспать.

– Если выключить двигатель, мы тут замерзнем. Хорошо, что в Хатинохе залили полный бак…

Темная широкая дорога вела дальше. Ночью на подобной дороге и так не по себе, а тут еще и без дорожной карты… Глядя на неизменный пейзаж из тихой машины, Юми почувствовала, что ее затягивает во тьму.

– Эй, посмотри! Что это там так ярко светится? – раздался громкий голос Такахико.

Юми взглянула вперед и увидела левее дороги просторную площадку.

– Похоже, это освещают какой-то ночной матч. И люди там вроде тоже есть.

Голос Такахико звучал радостно. Наверное, сидя один за рулем на переднем сиденье, он неприятно чувствовал себя темной ночью.

– Может, там какой-нибудь праздник?

– Эй, Така-тян, поедем туда. И дорогу там спросим.

Когда он припарковал машину возле площадки, проснулся Рё. Они вместе вышли на улицу – и все трое застыли на месте от холода.

Площадка размером со школьный двор оказалась катком. Стоявшая там ветхая постройка не тянула на спортивное сооружение.

На белом под лучами прожекторов льду резвилось человек тридцать детей.

– Они катаются на коньках… Невероятно!

Рё с беспокойством взглянул на Юми, чьи губы дрожали от холода. Она засунула его маленькие ручки в карманы своего пальто, пытаясь согреть.

– Смотри, это каток, его специально устроили. Видишь, вокруг него снег остался.

– Я об этом ничего знаю. Катки из снега делают?

– Я тоже не очень знаю…

Над катком раздавались веселые голоса детей. Во время поездки по темной дороге они чувствовали себя неуютно, но было-то лишь около восьми часов вечера. Когда появились люди и свет, к ним вернулось душевное спокойствие.

Люди радовались, катаясь на катке, где стояло всего две белых палатки. Но зато здесь было ночное освещение.

– Вот мы и на Хоккайдо…

Такахико кивком ответил на прочувствованные слова Юми.

Рё топтался на месте, глядя на детей.

– Рё-кун, ты тоже хочешь покататься на коньках? – спросила Юми.

Рё покачал головой. Она и не ждала от застенчивого мальчика другого ответа, и все же ей было жаль, что он не веселится, как другие дети.

– Пойду узнаю дорогу.

Замерзшая Юми позвала Рё в машину. Подойдя к раздвижной двери, она оглянулась на каток и подумала: «Сколько мы пробудем на Хоккайдо?»

3

Ритм барабанов и шум толпы приятным эхом отдавались в ушах.

В мае ветер на Хоккайдо свеж и город наполнен красками молодой зелени. Юми с компанией остановились на стоянке «Усудзан» на скоростной автомагистрали Хоккайдо, чтобы в свой выходной день насладиться пейзажами раннего лета. Это место известно прекрасными видами, открывающимися отсюда.

В тот день на стоянке проходило необычное мероприятие. Перед зданием с магазинами мужчины с обнаженными сильными ногами, в скрученных повязках на головах играли на японских барабанах. Увидев слова «Самурайские барабаны Датэ», написанные на подставке под самым большим барабаном, Юми снова вспомнила, что город, в котором они живут, связан с кланом Датэ. В библиотеке она прочитала книгу по местной истории, каких обычно не брала в руки, – потому что готовилась открыть новую школу английского языка и хотела узнать больше о городе, да и вообще потому что толком ничего не знала о Хоккайдо.

Здесь и там были развешаны флаги, шла ярмарочная торговля, продавались сувениры, что создавало атмосферу праздника. Повсюду бегали дети.

Она заметила Такахико и Рё на площадке немного поодаль от оживленного места проведения праздника. Видимо, они отошли, пока Юми наблюдала за игрой на барабанах.

– Очень жаль. Обычно с этой смотровой площадки любуются горами Комагатакэ и Усудзан, но из-за весенней дымки едва можно увидеть даже город Датэ.

– Мы только что говорили об этом с Рё, дымка очень красивая.

– Ты о чем? Ведь из-за нее ничего не видно.

– Надо сосредоточиться только на ней самой, и будет видно, что она сияет. И тихо светится. Она выглядит тускло по сравнению с яркой голубизной неба и моря, но у нее самой приятный, спокойный цвет.

– Почему-то ты выглядишь счастливым.

– Благодаря Рё в последнее время я чувствую, что наконец-то стал художником.

* * *

Город Датэ, куда они переехали, был теплее других районов Хоккайдо. В здешнем благоприятном климате удавалось выращивать хорошие овощи, и вокруг дома, где жила Юми с семьей, простирались обширные картофельные поля.

Темная почва поля и молодая листва густого леса. Насколько хватает глаз, зеленая трава колышется на ветру, птички звонко щебечут на ветвях деревьев.

Дни были настолько тихими и чистыми, что сами собой уходили мысли о непростой ситуации, в которой они оказались.

Их новый дом, тоже одноэтажный, очень напоминал тот, в котором они жили в Сиге, и было понятно, что построен он тоже довольно давно.

Пол был местами неровный, раздвижные двери кое-где заедало, а тонкий ковер был весь в пятнах. Обеденный стол и керосиновый обогреватель, доставшиеся им в наследство, тоже видали виды.

Однако комнат было достаточно, и еще имелся большой сад. Юми наконец завела свой огород и выращивала помидоры, огурцы и соевые бобы эдамамэ. Не было слов, чтобы выразить благодарность Сакуносукэ за то, что он не оставил их в таких обстоятельствах.

После того как персональная выставка в универмаге «Фукуэй» была отменена, Сакуносукэ активно продвигал художника Такахико Номото и нашел несколько влиятельных коллекционеров. Одним из них стал Тацуо Сакаи – видный бизнесмен Хоккайдо; особенным авторитетом он пользовался в своем родном городе Датэ. Превратив «Хокусэй буцурю» в престижную компанию, Сакаи сосредоточился на культурных проектах и прославился в мире искусства Хоккайдо своей коллекцией картин.

Ему нравились картины Такахико, но, поскольку их было немного, он купил лишь один натюрморт. Когда Сакуносукэ спросил, может ли Сакаи какое-то время позаботиться о художнике на Хоккайдо, тот ответил утвердительно.

Сакуносукэ внимательно относился к мелочам, вникал во все, что касалось Такахико и Юми. Ведь Такахико не сможет заработать, пока картина не завершена, и, понимая это, Сакуносукэ спросил Сакаи о работе для Юми.

– Если вы так хорошо говорите по-английски, почему бы вам не открыть школу? – сказал тот и позволил ей использовать свой пустующий дом.

Однажды Сакуносукэ отвез супругов к Сакаи, чтобы Юми могла его поблагодарить. Их тепло встретили в доме в Отару. Поскольку они поехали туда вместе с Такахико, пришлось взять с собой и Рё.

Конечно, Сакаи не знал об инциденте с похищением. Юми отправилась навестить дом своего спонсора, заранее подготовив для него целый рассказ о том, что они воспитывают Рё дома потому, что работа Такахико требует постоянных переездов, а каждый раз менять детский сад сложно. Но на самом деле почти все время общения ушло на разговоры об искусстве и о неудачах в бизнесе и на рассматривание рисунков Рё. Сакаи, похоже, понравилось, что родители сами учат сына читать и писать, и он потом прислал им множество книжек с упражнениями и картинками.

Сакаи, в котором не было и следа высокомерия и который держался очень собранно, хотя и выпивал, произвел на Юми хорошее впечатление, и она написала ему письмо с благодарностью.

В их кочевой жизни были некоторые приятные неожиданности, и одной из них стало исполнение мечты Юми об открытии английской школы. Аренда была почти бесплатной, а Сакаи помог даже купить парты, доску и учебные материалы.

– Возможно, какое-то время ваш муж не сможет зарабатывать на жизнь, но его картины определенно будут стоить очень дорого. Так что пока, пожалуйста, зарабатывайте вы. Жить без трудностей скучно, – весело говорил Сакаи с бокалом коньяка в руке.

Юми назвала свою школу «Рэйнбоу» отчасти потому, что просто любила радугу, но также и потому, что до сих пор расстраивалась из-за того, что бросила, не доучив, своих учеников в Сиге. В глубине души она считала, что продолжает на Хоккайдо работу, начатую в Такасиме. Хотя это нельзя было назвать оглушительным успехом, но доход от частной школы, не требующей расходов на персонал, позволил им жить несколько свободнее.

Такахико, как обычно, занимался живописью в комнате площадью в восемь татами, которую он использовал как студию. На полотне были изображены рисовые террасы Такасимы. Ослепительно голубые рисовые поля шли правильными ступенями среди пологих горных хребтов. На фоне темно-зеленых гор эти поля выглядели гораздо ярче. В картине органично сочеталась нетронутая природа и результаты труда человеческих рук. Даже на расстоянии Юми видела, что это хорошая картина.

– Закончил? – спросил Рё, читавший рядом книжку, подаренную Сакаи, когда Такахико отложил кисть и потянулся.

– Ну, наверное, пора уже завершать. Еще один последний вздох… – Такахико сделал глоток кофе, вздохнул и повернулся к холсту. – Если никак не можешь завершить работу, это пугает и обескураживает, но художник обязан принять это как должное.

Он достал новую деревянную палитру и стал смешивать мастихином краски и масло.

С тех пор как Рё поселился у них, Такахико стал без колебаний выбрасывать краски, которыми больше не пользовался, или непригодные для работы кисти. Наблюдая, как муж концентрируется на своем творчестве, Юми думала, что в такие часы он сознательно «выбрасывает» все остальное. Например, он потерял интерес к так называемым живописным местам, прекрасным на взгляд любого человека, прекрасным для любого, кто на них смотрит. Теперь он стал тратить больше времени на рисование объектов из повседневной жизни – здания вокзала или детского парка.

Похоже, разговоры с Рё о вещах, которые были не до конца ясны самому Такахико, позволяли ему лучше разобраться в предмете обсуждения.

В тот день за ужином Рё пожаловался, что у него болит горло. Юми нашла одноразовую грелку, завернула ее в полотенце, чтобы согреть горло, и в восемь часов уложила Рё спать. Он был на удивление крепким мальчиком, и до сих пор у него только один раз поднималась температура.

Юми и Такахико оптимистично надеялись, что наутро ребенок проснется здоровым. Однако ночью он сильно потел, и температура подскочила до тридцати девяти градусов.

Она наполнила резиновую грелку льдом и вытащила из встроенного шкафа одеяло, чтобы как-нибудь согреть его.

– Если температура еще поднимется, придется, наверное, поехать в больницу.

На эти слова Юми Такахико ничего не ответил и опустил голову. Что значило бы для них отвезти кого-то в больницу? Они оба прекрасно это понимали. У них не было ни страховой карты, ни медицинской книжки матери и ребенка. Если дело дойдет до госпитализации, то уже нельзя будет убежать, пообещав принести документы позже. Ехать в больницу было слишком рискованно.

Юми вспомнила, что рядом с английской школой есть клиника внутренних болезней. Но поскольку они с тамошним врачом знали друг друга в лицо, он мог начать задавать лишние вопросы. И насчет страховой карты ему не соврешь.

Книг по медицине в доме не было, и она понятия не имела, как обращаться с больным, а тем более с маленьким ребенком.

Душа Юми пришла в полное смятение от мысли, что их жизнь с Рё может вот так внезапно окончиться. У него не было прививок… Это и раньше ее беспокоило. Ведь в случае серьезного заболевания оно может угрожать жизни. Так что не оставалось другого выбора, кроме как отвезти его в больницу. Она уже собралась взять Рё на руки, когда Такахико осторожно положил руку ей на плечо.

– Давай позвоним Сакуносукэ.

– Это не имеет никакого смысла. Арт-дилеры не врачи.

– Сначала надо успокоиться.

– Нет. У Рё нет прививок. А вдруг у него какая-нибудь страшная болезнь?

– В любом случае позволь мне позвонить Сакуносукэ.

– Зачем? Это наша вина! Из-за нас Рё так плохо… Он так страдает, а мы даже не можем отвезти его в больницу…

В панике нахлынули слезы, Юми уперлась руками в постель и заплакала.

Такахико встал, не сказав ни слова, пошел в гостиную и набрал номер телефона. Слыша его голос, Юми немного успокоилась и тоже направилась в гостиную.

– Представляю, как вы испугались…

Взяв трубку у Такахико, Юми услышала веселый голос Сакуносукэ. Он звучал настолько беспечно, что ей захотелось прильнуть к нему.

– У детей часто бывает температура. Обычно им не нужны жаропонижающие лекарства, но я, кажется, недавно отправлял вам разные бытовые мелочи.

Сакуносукэ время от времени посылал им предметы первой необходимости – моющие средства, продукты быстрого приготовления и прочее.

– Там есть сумка с бинтами и другими мелочами. Среди них должны быть жаропонижающие свечи.

– Правда?

– Педиатр прописал их моей младшей дочери, но они ей не понадобились. Думаю, что вы вполне можете использовать их. Только для Рё их лучше разрезать пополам.

Она почувствовала, что пришло спасение, и снова заплакала.

– Большое спасибо, господин Сакуносукэ… Я правда…

У нее перехватило дыхание, и она не могла как следует выразить свою благодарность.

– А, не придавайте значения. Но если температура поднимется выше сорока градусов, я думаю, надо будет поехать в больницу.

Юми несколько раз поклонилась перед телефоном, повесила трубку и снова проверила температуру Рё. Было все еще 38,7 градуса, поэтому она нашла свечку, о которой говорил Сакуносукэ, разрезала ее пополам и поставила.

На следующее утро температура Рё упала до тридцати семи градусов, а цвет лица улучшился. Мало-помалу к нему вернулся аппетит, а еще через день температура нормализовалась.

В те выходные в постели оказалась Юми, которая слишком устала оттого, что ей пришлось положить столько сил на ухаживание за ребенком, не оставляя работы. Задремав одна на своем футоне, она вдруг вспомнила слова Сакуносукэ, которые он произнес в Сиге: «Такая жизнь долго не продлится».

4

Впервые за долгое время она выпила.

Это был битком набитый паб, наполненный веселыми голосами. Юми села на подушку в комнате с татами и потягивала холодный напиток. Облегчение после хорошо выполненной работы и шумная атмосфера бара способствовали тому, что она выпила больше алкоголя, чем следовало.

– В этом году все прошло особенно хорошо.

Доктор Ёкояма сидел напротив нее, скрестив ноги, и гордо держал в одной руке стакан сётю. Он повторял одно и то же, наверное, уже в десятый раз. Дэвид, сидевший рядом с Юми, тоже показывал ей поднятый вверх большой палец. Похоже, что дальше ей уже ничего не придется переводить.

Дэвид Паркер был президентом австралийской компании, занимающейся импортом галантереи. Они стали общаться после того, как сын Дэвида гостил в доме Ёкоямы по программе студенческих обменов.

Нынешний приезд Дэвида в Японию совпал с самурайским фестивалем Датэ, поэтому Ёкояма попросил Юми, которая руководила английской школой поблизости, поработать переводчиком.

Название Датэ произошло от того, что в период Мэйдзи клан Датэ Ватари, ветви феодалов Сендая, в полном составе переселился из префектуры Мияги в этот район Хоккайдо и занялся его освоением. А традиционное шествие воинов по городу превратилось в летний фестиваль.

Главное событие сегодняшнего дня – ночной парад. Двадцать одна большая платформа с впечатляющими изображениями могущественных воинов проплывала по городу одна за другой, а в конце все они собирались на территории местной начальной школы для триумфальной процессии. В темноте платформы выглядели особенно эффектно, сверкая рядами разноцветных огней.

Во время неожиданного фейерверка около трех тысяч человек разразились аплодисментами. Дэвид тоже радостно захлопал в ладоши.

– Госпожа Хасимото, вы замечательно говорите по-английски. А я ни слова по-японски не знаю…

Она привыкла, что ее называли «госпожа Хасимото» и «Такако-сенсей». Она немного беспокоилась, потому что назвала Сакаи свое настоящее имя, и никак не могла забыть, что находится в бегах.

На следующий день будет парад воинов в доспехах и ей опять придется переводить…

Юми посмотрела на часы и удивилась, что уже одиннадцать. Она поспешно объявила, что ей пора, и Ёкояма предложил отправить ее домой на такси. В машине впервые за долгое время Юми почувствовала удовлетворение. Она была рада, что ее работу похвалили.

Юми была глубоко благодарна судьбе за то, что в сложившейся ситуации ей удалось открыть английскую школу. Но ее все время преследовало опасение, что, не имея возможности общаться со взрослыми, она постепенно теряет навыки английского языка. Для Юми английский был одной из главных опор в ее жизни. Она завидовала мужчинам, которые всегда могли сосредоточиться на работе. Вот почему сегодня, когда ее способности были востребованы и она смогла оправдать возлагавшиеся на нее ожидания, Юми испытывала особенное чувство.

На всякий случай она вышла из такси, немного не доехав до дома. В последний раз, когда она брала такси в Токио, водитель не сводил с нее глаз, пока она не открыла дверь своей квартиры.

Несмотря на лето, день был прохладный и пасмурный. В состоянии легкого опьянения это было то что нужно. Ей была приятна эта неторопливая одинокая прогулка под звездами.

Подойдя к дому, она увидела фигуру перед беседкой. Там сидел Рё, слегка освещенный фонарем.

– Рё-кун!

На ее голос Рё вздрогнул и поднял глаза. Наверное, он спал.

– А, мама!

Рё счастливо рассмеялся, а Юми опустилась на колени и обняла его.

– Ты ждал меня?

Гладя его мягкие волосы, Юми почувствовала приятный запах шампуня. Она была счастлива. Только что она наслаждалась временем, проведенным в одиночестве, но теперь всю ее захватило чувство любви к Рё, который ее ждал.

– Ты не замерз?

На нем была только тонкая рубашка с длинными рукавами, но Рё покачал головой. До сих пор он никогда не ложился спать без нее. Она почувствовала себя виноватой из-за того, что он, должно быть, волновался.

– А что папа?

– Спит.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Войдя в дом, Юми подумала, что Рё делал то же самое в Иокогаме. Она представила мальчика, ожидающего на холодной лестнице у квартиры свою мать, которая никак не возвращалась, и снова погладила его мягкие волосы.

Такахико сидел перед холстом и пристально разглядывал фотографию, стоявшую слева от него. В мастерской играла Longing/Love Джорджа Уинстона, и эта песня напоминала Юми о пляже на Гавайях. Медовый месяц в Гонолулу восемь лет назад стал важной главой в ее жизни.

Она помнила, как, проснувшись рано утром, они шли около километра вдоль побережья и завтракали в ресторане на пляже. Как она купила в торговом центре гавайскую рубашку, которая не подошла Такахико. Как они бесцельно путешествовали по острову на автобусе. Юми была счастлива, что могла быть рядом с Такахико, не беспокоясь о том, что ее увидят.

Она до сих пор отчетливо помнила, как выглядел белый пианист, игравший в баре с видом на море, когда заходящее солнце начинало окрашивать небо в волшебные цвета. Песня, которую играл пианист, называлась Longing/Love. Слушая звуки фортепиано, Юми молилась, чтобы это счастье длилось вечно.

– Рисовать ли каждый волосок отдельно или нет, зависит от образа мышления. Конечно, каждый волос существует сам по себе, поэтому можно сказать, что такой подход и есть реализм. Но если просто смотреть на голову человека невооруженным взглядом, то видны все-таки пряди волос, верно? Поэтому некоторые считают, что реализм – это изображение того, как предмет выглядит.

Такахико и сегодня посвятил весь день общению с ребенком.

Недавно, слушая его беседу с Рё, Юми удивилась, когда в разговоре проскочили слова «невооруженным взглядом» и «объект». Хотя мальчику было только шесть лет, он, каждый день разговаривая с Такахико, становился все более необычным ребенком.

Юми иногда волновалась. Вдруг, когда Рё повзрослеет, ему выйдет боком привычка подолгу тщательно рассматривать предметы? Жить с чувством, что ты не похож на других, довольно сложно. Достаточно взглянуть на Такахико.

– Не нужно пытаться нарисовать хорошую картину. Важно существование. На этой моей картине старый человек изображен более-менее неплохо, но фон настолько невыразительный, что все это вместе отдает ложью. Надо не просто смотреть на объект. Ты понимаешь? Все на холсте имеет равную ценность, а это означает, что все одинаково важно.

Юми прекрасно понимала, что Такахико изо всех сил пытается приблизиться к истине как художник-реалист. Раньше она была рада наблюдать, как он растет как художник, но в последнее время в нем появилось странное ощущение силы, которое иногда ее смущало.

Зазвонил домофон, и Юми направилась к двери. Открыв дверь и подняв глаза, она потеряла дар речи. Там стоял полицейский в форме.

Ее сердце забилось так быстро, что она не могла нормально дышать, даже не смогла поздороваться; едва получилось изобразить улыбку.

– Госпожа, извините, что потревожил в выходной… – Маленький кругленький полицейский поклонился с очаровательной улыбкой. – Мы обновляем список контактов. Я хотел бы спросить о составе вашей семьи.

Услышав незнакомые слова и расспросы о членах семьи, Юми напряглась, не очень понимая, что происходит.

– Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, – сказал полицейский и объяснил, что он из ближайшего отделения полиции, а список контактов обновляется для того, чтобы можно было срочно связаться в случае стихийного бедствия или дорожно-транспортного происшествия.

Однако это не до конца развеяло ее недоверие. Может быть, кто-то тайно сообщил в полицию о Рё? Вдруг ее сразу арестуют, стоит только назвать свое имя? Голова раскалывалась от сомнений. Ей нужно было подумать, и она боялась, что любое ее слово может показаться полицейскому подозрительным.

– А, хозяин!

Такахико беззвучно вышел в прихожую и без колебаний начал называть имена членов своей семьи и даты рождения. Видя такое естественное поведение мужа, Юми постепенно успокоилась. Гораздо опаснее пытаться обмануть или соврать.

– Вы художник?.. Как я завидую талантливым людям!

– Я просто начинающий художник, из-за этого у моей семьи тяжелые времена.

Юми посмотрела на Такахико как на защитника, удивляясь, когда это он научился так уверенно разговаривать с людьми.

– Кстати, раньше в этом доме жил родственник президента «Хокусэй буцурю» Сакаи. Вы тоже с ним как-то связаны?

В списке контактов имелся раздел «Примечания», в котором карандашом было написано, что в доме живут родственники президента «Хокусэй буцурю» Сакаи. Юми со страхом подумала, что полиция уже начала предварительное расследование.

– Президент Сакаи поддерживает мое творчество.

– А, понятно… Ваш спонсор? Наверное, вы действительно выдающийся художник.

В разделе «Примечания» полицейский написал неряшливым почерком «президент поддерживает картины» и, рассказав о мелких преступлениях, произошедших в округе, ушел.

Закрыв входную дверь, Юми почувствовала себя совершенно обессилевшей.

– Ты малость испугалась? – спросил Такахико беспечным голосом.

– Слово «малость» здесь лишнее…

Когда Юми вставала, опершись на протянутую мужем руку, ей в голову пришла одна мысль. Не захочет ли полицейский прийти с проверкой в школу, где она работает? Ведь она там под чужим именем… Юми хорошо помнила, как испытывала такие же опасения в Сиге. Но теперь уже было поздно волноваться. Оставалось положиться на удачу.

Юми протянула руку назад и отлепила блузку, прилипшую к спине от пота.

5

Прошел год с тех пор, как они переехали в Датэ. Хоккайдо в феврале – страна снега.

Вершина горы Ётэйдзан, которую за ее форму называют хоккайдской Фудзи, окрасилась в белый цвет, словно присыпанная сахарной пудрой. Родниковая вода на протяжении многих лет стекает со знаменитой горы по скалам, образуя бурные ручьи. Скалы, обычно покрытые красивым зеленым мхом, сегодня усыпаны снегом.

Парк «Фукидаси», куда они приехали погулять, находился в Кёгоку-тё, примерно в часе езды от их дома в Датэ. Окруженный высокими деревьями парк, насколько хватало глаз, весь сиял серебром.

На проходившей над прудом с родниковой водой прогулочной дорожке, тоже засыпанной снегом, Такахико и Рё, сидя на маленьких складных стульчиках, рисовали воду, текущую из родника. Точно так же они вдвоем рисовали на пляже в Такагихаме, усыпанном снегом.

Когда год назад они приехали на Хоккайдо, Юми опасалась ехать ночью по заснеженным дорогам, но теперь она привыкла к жизни на севере. В свой первый вечер в этих местах Юми осознала, как далеко ее занесло, увидев каток, устроенный в чистом поле. Прозрачный ручей с родниковой водой, текущий через этот парк, и заснеженные деревья вокруг создавали ощущение Хоккайдо.

Юми прищурилась, услышав, как Рё напевает под нос. Может быть, потому, что ему здесь нравилось, в последнее время он много смеялся. Это было немыслимо чуть больше двух лет назад, когда Масахико привел его за руку в их квартиру.

Утром в парке было тихо, как будто падающий снег скрадывал шум родниковой воды.

– Вот хорошо бы иметь электрический мольберт. Тогда можно было бы рисовать большие картины сидя, не влезая на стремянку.

В умиротворенной атмосфере Такахико начал рассказывать о своей идеальной мастерской.

– Потолок высокий и совершенно белый, а палитра сделана из мрамора. Мастерская находится в отдельном здании, сюда не доносятся запахи повседневной жизни, и царит спокойная атмосфера, наполненная творчеством.

Рё рассмеялся, потому что и Такахико было весело. Два верхних передних зуба у мальчика выпали, поэтому улыбка казалась особенно милой.

– Хочу, чтобы этот день поскорее настал.

Посетителей в парке стало больше, и они решили поехать домой. Такахико сложил стул и встал, погладив по голове Рё, глядевшего на прозрачную воду пруда.

– Хотел бы я когда-нибудь рисовать вместе с тобой в большой студии.

* * *

В июле 1994 года исполнилось два года и семь месяцев с тех пор, как они покинули Токио.

Ветер доносил в комнату звук звенящего где-то колокольчика. Такахико с громким шумом, диссонирующим с расслабленной летней атмосферой, прикреплял степлером холст к подрамнику. Юми и Рё изо всех сил натягивали льняную ткань на деревянном подрамнике, чтобы поверхность была абсолютно ровной. Если этого не сделать с самого начала, картина позже провиснет. Если полотно достаточно большое, то это довольно тяжелая работа.

После того как полотно натянуто, нужно смешать белую краску с растворителем, чтобы сделать грунтовку. Грунт наносят кистью по всей поверхности, при этом надо убедиться, что он пропитал льняные волокна. Чтобы потом краска лучше держалась, лучше положить грунт в два-три слоя. В последнее время Такахико клал грунт настолько густо, что на нем появлялись неровности и картина оживала еще до нанесения цвета.

Едва он закончил грунтовать холст, как зазвонил домофон.

– Давно не виделись! – раздался от входа голос Сакуносукэ.

Это был его второй приезд сюда. Первый раз он приезжал примерно через месяц после их переезда, то есть больше года назад. Для разговоров о работе Такахико и Сакуносукэ встречались в Отару.

Для Рё, живущего в замкнутом мире, Сакуносукэ был единственным окном, соединявшим его с обществом. Хотя они с ним встречались всего несколько раз, он любил его и называл «дедушкой из Кобе». Конечно, для ребенка было важнее то, что он старик, говорящий на кансайском диалекте, а не то, что он торговец произведениями искусства с Гиндзы.

«Дедушка из Кобе» купил Рё пластиковую модель Гандама Z. Она была предназначена для взрослых, и ребенку было бы довольно сложно собрать ее, но Рё, в восторге разложив детали по полу, принялся за сборку.

Проблема в тот день заключалась в том, что из-за занятий в школе Юми не успела приготовить еду. Поэтому она решила развлечь гостей в изакае, куда ходила во время фестиваля с доктором Ёкоямой.

После школы Юми отправилась прямо туда и рассмеялась, увидев, что Рё принес с собой пластиковую модель Гандама. Ей рассказали, что каркас все трое мужчин собирали вместе. Ей было странно представить, как двое взрослых вместе с Рё трудятся над изготовлением пластиковой модели.

Рё казался сонным, поэтому, как только они закончили есть, сразу оплатили счет и вернулись домой. Пока мальчик готовился ко сну, он с гордостью рассказал Юми о том, что ему больше всего нравится в модели.

– Говорят, если его покрасить, он будет еще круче. В следующий раз дедушка из Кобе обещал привезти аэрозольную краску.

Они долго разговаривали, что случалось нечасто, но через некоторое время Рё уснул с Гандамом в руках. Насладившись видом его беззащитного спящего лица, Юми направилась в гостиную.

– Ну как, заснул?

– Да. По-моему, он очень рад подарку.

В ответ на благодарность Сакуносукэ махнул рукой.

– Мой старший-то – парень дерзкий; я и забыл, какие они бывают милые, – сказал он и с удовольствием опрокинул свою рюмочку сакэ.

Посидев немного, Сакуносукэ снова заговорил своим спокойным голосом:

– А, вот что еще… Я кое-что узнал про господина Кидзиму.

Когда прозвучало имя Кидзимы, Юми почувствовала, что по ее позвоночнику пробежал электрический ток. Улыбка внезапно исчезла и с лица сидевшего рядом Такахико.

– У дедушки Рё, господина Сигэру, похоже, есть несколько очень ценных японских картин. Говорят, что он купил их в одной галерее на Гиндзе. Мир тесен, и я, оказывается, пару раз встречался раньше с владельцем той галереи, поэтому, когда я зашел к нему, это выглядело вполне естественно.

В процессе разговора о коллекционерах и выяснилось, что Сигэру приобретал японские картины в этой галерее.

– Похоже, что где-то весной этого года господин Сигэру неожиданно появился в галерее, и владелец сразу же отвел его в приемную. В основном они говорили о картинах, но ближе к концу господин Сигэру сказал, что по-настоящему спокойно он чувствует себя, только когда любуется картинами или слушает музыку.

Владелец магазина посочувствовал ему в связи с инцидентом, но Сигэру бросил в ответ только одну фразу: «Если б полиция не облажалась…» – и пошел домой.

Сакуносукэ уже трижды отправлял письма семье Кидзима. Во всех случаях он опускал их в почтовые ящики в Токио, Сайтаме и Тибе, и в каждом повторялись два условия: что Рё будет жить в семье Кидзима и что в полицию о письмах сообщать нельзя. Пока что никакая информация о письмах в СМИ не просочилась, и это позволяло думать, что полицию в известность не поставили.

– Господин Такахико, в прошлый раз, когда мы встречались в Отару, я дал вам вырезку из газеты, помните?

Статья в центральной газете была опубликована в прошлом декабре, через два года после инцидента. Такахико дал прочитать ее и Юми.

– В ответ на прямой вопрос репортера господин Сигэру выразил свое недоверие полиции. Он сказал, что она фактически просто отпустила преступника.

Противостояние полиции и преступника происходило в парке Минато-но-Миэру-Ока, где должна была состояться передача наличных. Сигэру обвинил полицию в том, что она не смогла проследить за подозреваемым, стоявшим на мосту.

К югу от моста находился Музей современной литературы Канагавы, и Юми вспомнила, что в блокноте Масахико было написано: «Одзаки – Литературный музей». Ясуо Одзаки – одноклассник Масахико в средней и старшей школе, и их вместе дважды арестовывали.

– Пока нет никаких признаков того, что информация о каком-либо письме просочилась, и я думаю, что Сигэру вполне искренне недолюбливает полицию. Так что, по моему мнению, все будет хорошо.

Говоря, что все будет хорошо, Сакуносукэ имел в виду, что Рё будет воспитываться семьей Кидзима и что Юми с Такахико вернутся к своей нормальной жизни, как будто ничего не произошло. Другими словами, это означало возвращение к ситуации 1991 года, до того как произошел инцидент.

– Но я не думаю, что мы можем судить о действиях полиции только на основании рассказа арт-дилера и одной газетной статьи, – решительно возразил Такахико. Юми тоже кивнула в знак согласия.

– Конечно, вы совершенно правы. Но если пытаться найти дальнейшие подтверждения, то мне придется идти на гораздо более опасные ухищрения, а рисковать не хотелось бы.

– Простите, господин Сакуносукэ…

– Нет, я не хочу, чтобы вы извинялись, но время уже действительно приближается.

Тут Юми наконец начала догадываться о целях визита Сакуносукэ. Он пришел именно что для «реалистического» разговора.

– Президент Сакаи беспокоится, как будет у Рё со школой.

Юми, оказавшись как бы в луче направленного на нее прожектора, почувствовала, как ее сердце сжалось.

– Я предложил купить Рё ранец, чтобы соседи думали, что он ходит в школу, но господин Сакаи считает, что должен быть предел лжи. И соседи могут начать присматриваться внимательнее. Полиция уже приходила с проверкой контактов, и нет никаких сомнений в том, что она постепенно сузит сеть.

То, что говорил Сакуносукэ, было совершенно справедливо, и срок определенно приближался. Пора было морально подготовиться.

– Честно говоря, Рё уже должен учиться в первом классе. Чем дольше откладывать, тем труднее ему будет нагонять сверстников.

Вдобавок к этому Юми беспокоила вакцинация. Если б он вдруг серьезно заболел, на ее душу лег бы непростительный грех.

– И вам двоим нужно вернуть вашу жизнь в нормальное русло.

Юми снова вспомнила слова Сакуносукэ: «Все будет хорошо». Она никак не могла убедить себя, что расставание с Рё – и, возможно, навсегда – это «хорошо».

В то же время Юми устала убегать. У нее вошло в привычку просыпаться в холодном поту от кошмарных снов о болезни Рё и о визите полицейских.

Наступила тишина; все, казалось, подбирали слова. Серьезность сложившейся ситуации стала очевидна.

– Самое время, не так ли?

В хриплом голосе Такахико прозвучала боль. Не в силах больше это терпеть, Юми закрыла глаза платком. Только Сакуносукэ не утратил веселости.

– А пока давайте пойдем спать, – подвел он итог.

* * *

На следующее утро Сакуносукэ достал из своей дорожной сумки бамбуковую ветку.

– Скоро Танабата[34], давайте ее украсим бумажками с пожеланиями, – предложил арт-дилер, который с утра был в приподнятом настроении.

Рё начал писать свое желание на полоске бумаги, глядя на Сакуносукэ, который застыл на месте. Под его взглядом мальчик, смутившись, отложил карандаш и быстро перевернул полоску бумаги.

Юми попросила его показать, что он написал. Рё привязал полоску бумаги к ветке бамбука.

«Я хочу всегда жить вместе с вами».

6

Свет был такой яркий, что хотелось закрыться руками и сощуриться.

Прогулочный корабль, украшенный огнями, как рождественская елка, плавно покачивался на волнах, словно разминаясь перед отплытием.

В конце октября вечерний вид озера Тоя наводил на мысль о скором приходе зимы. Семья, взявшись за руки так, что Рё шел между приемными родителями, быстро поднялась на борт.

Корабль своим внешним видом походил на средневековый замок с белокаменными стенами и небольшими треугольными башенками на крыше по четырем углам и в середине. Выглядело это вполне экзотически.

Для маленького Рё этот трехпалубный прогулочный корабль выглядел если не замком, то не меньше чем особняком. Он ходил по залам первого этажа и со страхом поглядывал на лестницу, ведущую на вторую палубу. Когда корабль тронулся, мальчик подошел к дивану, на котором сидела Юми, и с большим интересом стал смотреть через большой стеклянный иллюминатор на гладь озера, в которой отражались цветные огни.

Видя, как искренне он наслаждается путешествием, Юми испытывала смешанные эмоции.

– Папа, а как рисовать воду?

– Надо не думать, что стараешься нарисовать воду. Просто надо очень внимательно смотреть на то, что ты видишь. Камни в прозрачной воде, солнечный свет и колебания на поверхности. Если все это тщательно нарисовать, в какой-то момент станет казаться, что там есть вода.

– Значит, рисуем так же, как обычно?

– Да, так же. Кроме того, мы уже говорили о «свете и темноте» и «цвете», верно? Если их правильно изобразить на холсте, то в этот момент картина оживает.

– Значит, если постараться, она будет выглядеть как настоящая вода?

Рё, который раньше просто улыбался, слушая рассказы Такахико, летом начал задавать разные вопросы. Юми была счастлива, видя, как развивается ребенок, который каждый раз радовался, когда получал ответ на заинтересовавший его новый вопрос.

Третья палуба была открытой, по ней свободно гулял ветер. Юми замотала шею Рё шарфом и протянула ему шерстяные перчатки.

Небольшая лестница вела на смотровую площадку, откуда вид был еще лучше, но там, в узком пространстве, столпилось слишком много людей, и они решили остаться на палубе.

На протяжении почти полугода каждый вечер над озером Тоя запускают фейерверки. Впервые узнав об этом, Юми удивилась, но теперь фейерверки у нее четко ассоциировались со сменой времен года – они начинались поздней весной и заканчивались осенью.

Она много раз видела фейерверки с берега, когда они приезжали сюда вместе с Рё, но посмотреть на них с палубы прогулочного кораблика раньше не доводилось.

– Наверное, скоро начнут…

Стоя рядом со сложенными спасательными шлюпками, Рё посмотрел в лицо Юми. И почти тут же с плывущей рядом лодки послышался звук, похожий на выстрел, а потом, после небольшой паузы, раздался грохот. В ночном небе замерцали зеленые и красные огни, протянулось и исчезло множество светящихся следов.

– Какой большой! Он такой большой!

Под радостные восклицания окружающих Рё тоже взволнованно хлопал по перилам.

Громадные цветы, распускавшиеся на черном фоне, покачивали своими золотыми ветвями, как плакучая сакура, а потом зелеными отблесками подобно вееру рассеивались над поверхностью озера.

Небо над озером Тоя щедро окрашивалось в различные цвета. Белый дым клубился туманом, и через него смутно светила луна. Огни города выглядели с корабля очень скромно по сравнению со сверкающим небом.

Достигнув апогея, салют стал еще более мощным. Золотые фейерверки взмывали в воздухе один за другим и тут же вспыхивали отраженным светом на поверхности воды. Звук взрывов отдавался в ночном небе, и поднимающийся дым медленно скрывался во тьме.

– Ух ты! Это потрясающе, это потрясающе, мама!

Рё восхищался тем, как небо меняет цвет. Такахико взглянул на Юми и слегка покачал головой.

Они планировали всё рассказать Рё на этом корабле. Но, видя его восторженное лицо, не смогли набраться смелости.

В этом месяце Сакуносукэ наконец удалось связаться с Сигэру Кидзимой. До этого Такахико написал уже четвертое письмо. В нем он извинялся и еще более вежливо, чем раньше, писал, что они воспитывали мальчика с любовью. Вдобавок к этому он еще раз назвал условия: «Рё должен воспитываться в семье Кидзима» и «Никому ничего не сообщать». В конверт с письмом он вложил нарисованную Рё картинку и сообщил, что после того, как получит ответ, вернет внука в подходящее время до конца года.

Если его условия будут приняты, Сигэру должен будет пойти в парк Минато-но-Миэру-Ока в указанную дату и время, спрятать в земле на клумбе в саду перед Английским павильоном авторучку со своим именем и уйти. На соответствующем участке будет заранее закопан пластиковый пенал, чтобы работу можно было выполнить без затруднений. Разумеется, Такахико вложил в письмо фотографию сада, на которой крестом отметил место, где закопан пенал.

Сакуносукэ, как и похититель, воспользовался тем, что парк Минато-но-Миэру-Ока отлично просматривается, и решил использовать авторучку с выгравированным на ней именем для надежности ответа. Благодаря этому в дело не смогут случайно вмешаться третьи лица.

Хотя риск оставался немалый, Сакуносукэ пошел на него, основываясь на том факте, что три письма не попали в средства массовой информации.

Тем вечером, направляясь в парк, он не мог унять дрожь в ногах.

– Я подумал, что, если полиция меня поймает, я скажу им, что хотел отнести ручку в полицию, как было в тот раз с деньгами.

Рассказывая об этом Такахико по телефону, Сакуносукэ, похоже, засмеялся.

Хотя Сакуносукэ очень нервничал и дрожал в холодном поту, он в темноте забрал пенал, даже не включив свет. И чуть не вскрикнул, почувствовав, что в футляре болтается авторучка. Теперь главной задачей было благополучно добраться домой.

Несколько раз проверив, нет ли за ним хвоста, и дважды поменяв такси, он вернулся домой, будучи уверенным, что все прошло успешно. Когда отряхнул грязь с футляра в своем кабинете и достал авторучку, у него закружилась голова от облегчения.

«Королевский Монблан, Мейстерштюк 149». На колпачке была курсивом выгравирована надпись «С. Кидзима». К его удивлению, внутри колпачка оказалась длинная бумажка с запиской: «Я обязательно выполню свое обещание».

Глядя на аккуратные иероглифы, выведенные сине-черными чернилами, Сакуносукэ убедился, что это писал сам Сигэру.

С момента получения сообщения прошло две недели, но полиция так и не появилась. Юми и Такахико были очень благодарны Сакуносукэ за то, что тот пошел на огромный риск и продвинул ситуацию вперед. В то же время они не могли не переживать. Теперь об этом нельзя было не сказать Рё.

После окончания фейерверка корабль пошел обратно к пристани. Флаг на треугольной крыше безудержно развевался. Они всё еще посматривали на небо, но там уже давно ничего не было, кроме холодного ночного ветра. Юми и Такахико спустились по лестнице, держа Рё за руку.

Вернувшись в салон на первой палубе, Рё стал в одиночку бродить между столиками, расставленными в центре. Он все еще был возбужден видом фейерверков, взлетавших прямо над его головой.

Юми, наблюдавшая за Рё со смешанными чувствами, выглянула в иллюминатор. Сияние фонарей, украшавших корпус, отражалось на поверхности озера, и рябь бежала в стороны от корабля.

* * *

Они так и не смогли заставить себя произнести это до того самого момента, когда нужно было уже ложиться спать.

Их сердца разрывались при мысли о том, как они были бы счастливы, если б все осталось как есть. Но это означало бы отобрать у Рё его собственную жизнь.

Их футоны лежали на полу параллельно друг другу, маленький между двумя большими. Такахико сел на постели и позвал Рё. Тот сел на колени Юми, почувствовав что-то в его необычно жестком голосе.

– Я должен сказать тебе кое-что важное, поэтому, пожалуйста, слушай внимательно.

Рё кивнул, а Такахико на мгновение остановился, прежде чем продолжить.

– Всему на свете приходит конец, как и сегодняшним фейерверкам, и чем красивее вещи, тем быстрее они исчезают. – Такахико облизнул губы и посмотрел Рё в глаза. – Вечно вот так жить с мамой и папой нельзя.

Маленькое тело на коленях Юми внезапно напряглось. Эти слова произвели на мальчика шокирующее впечатление.

– Прямо сейчас твой отец совершает плохой поступок. Я буду честен с тобой во всем… Твоя мама в Иокогаме, возможно, не очень умеет воспитывать детей. Но дедушка Сигэру и бабушка Токо очень любят тебя и очень хотят с тобой увидеться.

Рё никак не реагировал, только пристально смотрел в лицо Такахико.

– На самом деле мне следовало отвезти тебя к ним раньше, но я не был уверен, что они позаботятся о тебе… – Такахико болезненно вздохнул и хлопнул себя по щекам обеими руками. – С того самого момента, как увидел твои рисунки, я не сомневался, что между нами кровная связь. Мы каждый день много говорили о картинах, вместе ели, вместе принимали ванну… И вот теперь я не представляю жизни без тебя.

Юми тоже почувствовала боль в груди, на глаза навернулись слезы. В последнее время Рё стал улыбаться всё чаще. Они всей семьей ходили в разные места, читали по вечерам сказки и учили его писать и пользоваться палочками для еды. Проводя время с Рё, который искренне плакал и смеялся, она сама многому у него научилась, видя его открытость и чистоту.

– Почему мне нельзя остаться?

Голос Рё был настолько слабым, что Такахико не смог продолжать и остановился, прикрыв глаза полотенцем.

Рё, сидя у Юми на коленях, дрожал и тихо плакал.

– Мы сможем встретиться снова?

– Я не знаю. Но даже если мы не сможем встретиться друг с другом, мы все равно сможем общаться через картины… Художники не должны бояться одиночества. Работа художника – это сражение с самим собой. Нужно читать много книг, общаться со многими людьми, слушать, что они говорят, узнавать новые слова. Когда рисуешь, ты должен как можно полнее выразить словами, что ты хочешь нарисовать – и почему ты хочешь это нарисовать. Победа в сражении закладывается еще до того, как ты подойдешь к холсту.

Даже в такие моменты Такахико мог говорить только о картинах. Он и сам осознавал этот свой недостаток. Однако Юми чувствовала, что за этим скрывается сильное желание донести до слушателя, пусть и по-своему, важные для него вещи.

– Отныне мир станет удобнее и проще. Если это произойдет, я думаю, что больше и больше людей будут ошибочно полагать, что все может идти своим чередом без каких-либо усилий с их стороны. Вот почему «существование» так важно. Когда из мира исчезает «существование», становятся особенно нужны реалистические картины. Речь идет не только о картинах, но и об образе мышления и жизни.

Рё твердо кивнул, хотя вряд ли он все понял. Такахико нежно погладил его по голове, а Юми прижалась лбом к его мягким волосам и заплакала. Счастливый момент, когда все они втроем стали одним целым, сегодня окрасился печалью.

Возможно, из-за того, что Юми плакала, Рё выглядел обеспокоенным.

– Мама, тебя арестует полиция? – спросил он.

– Всё в порядке, – ответила Юми, хотя она понятия не имела, что ждет их с мужем в будущем. Как только Рё вернется домой, полиция будет делать все возможное, чтобы выследить преступника. Она почти смирилась с мыслью, что сбежать больше не удастся.

– Нам осталось жить вместе всего около двух месяцев, поэтому давай будем больше говорить о «существовании». Как я уже много раз говорил, рисовать реалистичные картины – значит думать о «существовании». Жаль, но, пожалуй, это все, что я могу для тебя сделать.

– Через два месяца будет зима?

– Правильно. С этого момента будем бережно относиться к каждому прожитому дню, а в декабре дедушка из Кобе приедет за тобой. Ты поедешь с ним в Иокогаму, а потом… – Опять приложив полотенце к глазам, Такахико продолжил сдавленным голосом: – Ты должен забыть отца и мать, с которыми жил вместе.

7

Тем декабрьским утром пошел снег.

Рё проснулся до рассвета, залез в футон Юми и заплакал, стараясь не всхлипывать. В первую ночь, оказавшись в квартире в Токио, он тоже плакал в футоне, нагретом сушилкой.

С тех пор прошло три года. Поглаживая его маленькую головку, Юми посмотрела на снег, падающий за маленьким высоким окном без занавесок. Наконец она встала и включила в столовой керосиновую печку, чтобы немного согреться. Умывшись в ванной, пошла в гостиную и слегка подкрасилась, смотрясь в ручное зеркальце.

В гостиной было тепло, потому что ковер с электроподогревом оставался включенным. Окончив макияж, Юми проверила содержимое рюкзака, который приготовила для Рё. Взяла в руки запасной свитер, чтобы еще раз почувствовать, как вырос мальчик. Затем достала деревянный футляр, который сделал Такахико, и открыла крышку. Под ней сверху и снизу были углубления в форме зубов, в девяти из которых лежали молочные зубы, выглядевшие как белые осколки неправильной формы.

Увидев эти трогательные молочные зубы, Юми больше не могла сдерживаться. Она положила футляр на пол и прикрыла рот обеими руками, чтобы не разрыдаться в голос.

Нижний передний зуб выпал первым. Это было в Сиге. Они ужинали с Сакуносукэ, и зуб выпал, когда Рё откусил кусок соленого огурца. Он был так удивлен, что выплюнул его. После того как ей вспомнилась эта сцена, на ум стали приходить различные эпизоды с Рё, как будто прорвало плотину.

Рё, завернутый в одеяло ночью в холодной машине, когда они прибыли на Хоккайдо на автомобильном пароме. Рё, у которого поднялась высокая температура, и возникли проблемы с доставкой его в больницу. Рё, ждавший Юми у входной двери, когда она поздно вернулась с самурайского фестиваля. Тревога, вина, радость… разнообразные эмоции, которых у нее никогда не было бы, если б не этот ребенок, наполнивший ее жизнь. Мало-помалу Юми стала взрослой.

Пребывание с ними вынудило Рё жить жизнью, полной ограничений, без возможности заводить друзей, делать прививки или ходить в школу.

Тем не менее Юми не могла не наслаждаться каждым днем. Она не знала раньше, насколько драгоценно наблюдать за тем, как растет ребенок, чувствовать, что он нуждается в ней, ощущать себя единой семьей.

Чувствуя, что ее сердце не выдержит, если она еще раз подумает о Рё, Юми заставила себя подавить эмоции и дрожащими руками положила деревянную коробочку с молочными зубами в рюкзак.

– Я не хочу уезжать, – раздался голос прямо за ее спиной, и, обернувшись, Юми увидела глаза мальчика, опухшие от слез.

Рё некоторое время ковырял пальцами левой руки правую ладонь, а потом с решительным выражением лица обратился к Юми:

– Я не хочу, чтобы меня ни с того ни с сего били, чтобы мне приходилось ждать на лестнице, даже в холод, чтобы заставляли есть жесткие куски, которые нельзя разжевать. Я не хочу, чтобы мне кричали «ненавижу» и «сдохни».

Когда она увидела Рё, дрожащего от страха с плотно закрытыми глазами, ее сердце чуть не разорвалось.

– Дедушка и бабушка будут за тобой ухаживать. С тобой все будет хорошо. Они защитят тебя, что бы ни случилось.

Юми крепко обняла его и похлопала по худенькой спине, повторяя как мантру: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»

* * *

После завтрака – последнего – Такахико подарил Рё прекрасную палитру из хоккайдской черемухи.

– Это не настоящее расставание. Я уже говорил, что нас будут связывать картины.

Около десяти часов утра прибыл Сакуносукэ.

– Пойдем, сделаем фото на память.

Даже не став пить чай, он достал из своей большой сумки через плечо красивый фотоаппарат и складной штатив. Открыли дверь на веранду, перед ней расставили стулья. Рё посадили посередине. Было довольно холодно, потому что на улице шел снег.

– Так, все улыбнулись… Что вы сидите как каменные? Как будто первый раз снимаетесь!

Мягкий кансайский диалект пришелся тут очень кстати, и наконец все засмеялись. Сакуносукэ несколько раз нажал кнопку затвора и со словами «Ну, хоть одна, да получится» сложил камеру и штатив обратно в сумку.

Пока Рё ходил в туалет, Сакуносукэ вручил Такахико записку Сигэру Кидзимы, в которой тот писал, что сдержит свое обещание.

– В конце года занятия в вашей английской школе закончились, верно? Вам двоим тоже нужно завершить все дела и скорее вернуться в Токио. Наверняка фотография Рё появится в новостях, так что вам здесь будет небезопасно.

Такахико вручил Сакуносукэ письмо с извинениями, адресованное Тацуо Сакаи.

– Сейчас некоторое время будет шумиха, а как только все успокоится, мы втроем приедем извиниться. Я знаю вас обоих и уверен, что он нас поймет.

Юми предложила Сакуносукэ чашку чая, но тот отказался, сказав, что по дороге должен еще заехать в Отару. Должно быть, он понимал, что чем дольше они будут прощаться, тем труднее будет расстаться.

Наступил последний момент. Юми опустилась на колени у входа, закутала Рё в шарф и обняла его, так выросшего за последние три года.

– Спасибо тебе, Рё, спасибо тебе огромное… Спасибо, спасибо…

Рё, долго сдерживавший слезы, вскрикнул и прижался к ней. Юми вложила всю свою любовь в объятия.

– Я всегда буду на твоей стороне. Знай: что бы ни случилось, всегда есть кто-то, кто думает о тебе.

Рё с державшим его за руку Сакуносукэ уходил все дальше. Снег продолжал бесшумно падать, и иногда звонко щебетала какая-то птичка.

Две фигуры на дороге постепенно становились всё меньше. Глядя на снег, Юми вспомнила следы Такахико и Рё, которые она видела на пляже Такаги в Сиге. Затем на стоянке у горы Усудзан. Вспомнила профиль Рё, смотрящего на фейерверк, и ей отчаянно хотелось еще раз погладить его мягкие волосы.

Сколько бы она ни кричала в душе: «Не уходи!» – это не сбудется. Никогда больше ей не увидеть, как они с Такахико с увлечением рисуют в мастерской, где играет Longing/Love.

Рё обернулся прямо перед спуском. Он поднял руки над головой и долго махал им. Юми и Такахико изо всех сил махали в ответ.

Сакуносукэ что-то сказал ему, Рё кивнул, в последний раз взмахнул руками и исчез за склоном.

Дай бог этому ребенку прожить счастливую жизнь…

Юми крепко сжала руки и помолилась. Затем побежала обратно к входной двери, опустилась на колени и заплакала, так сильно укусив палец, что на нем остались следы зубов.

Она достала полоску бумаги, оставшуюся после Танабаты в кармане пальто. Из-за бесконечных слёз, лившихся через край, милые детские иероглифы двоились и троились.

«Я хочу всегда жить с вами».