Впереди лежала бесконечная прямая дорога. «Лексус», которым управлял Сакуносукэ, с уверенным звуком плавно летел вперед.
Сидя на заднем сиденье, Мондэн приоткрыл окно и позволил прохладному хоккайдскому ветерку коснуться его щек. Ветер был настолько приятным, что, едва закрыв глаза, можно было заснуть.
Мондэн неудобно чувствовал себя, развалившись на заднем сиденье в то время, как за рулем сидел сутулый пожилой человек, поэтому он несколько раз предлагал поменяться местами, но каждый раз Сакуносукэ со смехом отказывался.
– Через несколько лет мне придется сдать права. Отличный пейзаж, отличная машина… Ехать так – высшая роскошь.
Мондэн подумал, что это и вправду роскошно. Когда едешь на машине по Хоккайдо в солнечный день, все проблемы с сослуживцами и чувство одиночества, подступающее с возрастом, куда-то исчезают.
Гора Ётэйдзан спокойно возвышалась за обширными темно-коричневыми полями.
– Если смотреть отсюда, она действительно похожа на гору Фудзи.
Накануне Сакуносукэ пришел в дом Тацуо Сакаи, сел в приемной и налил себе бокал «Хеннесси» под предлогом, что хочет освежить память. Его свободное поведение красноречиво говорило о глубоком доверии, сложившемся между ним и хозяином дома.
– Может быть, в глубине души я все время ждал сегодняшнего дня…
С этой оговоркой Сакуносукэ подробно рассказал о «трех пропавших годах», которые Такахико Номото, Юми и Рё Найто провели вместе, и о том, что произошло после этого.
Сакуносукэ настолько безупречно описал сложную траекторию жизни родителей и сына, что возникал вопрос, а не было ли у него готового текста на эту тему. Предположение вполне подтверждали и его слова о том, что он давно ждал этого дня.
Рассказ Сакуносукэ продолжался до поздней ночи, с перерывом на ужин. Мондэн время от времени задавал вопросы, стараясь приблизиться к истине.
Закончив свой рассказ, Сакуносукэ вполне ожидаемо выглядел уставшим.
– Я больше не могу монополизировать картины Такахико Номото.
Это был крик души арт-дилера, который хранил секрет более тридцати лет.
Умиротворяющие пейзажи, проносившиеся мимо, влияли на ход мыслей Мондэна. Покачиваясь на мягких рессорах машины, он представлял себе трудности, с которыми сталкивались неизвестные ему детективы.
Полиция действительно упустила из виду важного подозреваемого, а заодно и лишилась доверия Сигэру Кидзимы. Но несмотря на то что срок давности истек, а со стороны СМИ в их адрес звучала только критика, они не забыли о своем профессиональном долге.
Даже после выхода на пенсию Накадзава продолжал путешествовать по стране, нащупывая тонкие нити. Мимура ездил в парк Минато-но-Миэру-Ока, хотя уже не мог свободно ходить. Томиока продолжал искать преступника, исчезнувшего во тьме около моста. Сэндзаки, который был на месте происшествия вместе с Накадзавой в составе группы реагирования, продолжал устанавливать связи между подозреваемыми.
Должно быть, для Сэндзаки, ненавидевшего журналистов, было особенно унизительно просить репортера газеты провести расследование, по которому истек срок исковой давности. Однако он, должно быть, закрыл на это глаза, предоставляя информацию и помня об отношениях с Накадзавой.
Мондэн, имевший связи с этими детективами, мысленно продолжил разговор с ними.
«Я еду заполнять пробелы».
Маячившую в отдалении гору Ётэйдзан теперь можно было хорошо разглядеть невооруженным глазом.
Машина подъехала к цели их поездки – поселку Кёгоку.
Молодые листья за окном машины манили Рихо к себе, покачиваясь на теплом летнем ветерке. Полноприводный «Ниссан Эльгранд», проехав по лесной дороге, медленно остановился.
– Это здесь.
Юсаку Киси выбрался с водительского сиденья, Рихо нажала на ручку задней сдвижной двери.
Поездка от аэропорта Титосэ заняла у них примерно два часа. Они прибыли в особняк в Кёгоку, построенный Тацуо Сакаи.
– И весь этот лес находится на участке при доме?
– Так ведь он и предприниматель совсем другого масштаба. Мы с вами оба пошли не по тому пути.
Юсаку двинулся вперед, она последовала за ним. Вокруг был не первозданный лес, здесь к природе приложил руку человек.
Повсюду виднелись небольшие холмы, поросшие газоном, купы высоких деревьев создавали приятную тень.
Прямо, чуть подальше, стояло элегантное здание – двухэтажный дом, сочетавший в себе элементы японского и западного стилей. Наружные стены отделаны деревом, на втором этаже аккуратно расположены вертикальные решетчатые окна. По контрасту с визуальной легкостью стен черепичная крыша выглядела величественно и напоминала самурайский шлем, расширяющийся по краям. Как сказал Юсаку, это главное здание очень походило на дом Сакаи в Отару.
По соседству, примерно в тридцати метрах к востоку, находилось еще более необычное сооружение. Оно представляло собой сочетание вертикального и горизонтального объемов, соединенных в виде буквы L, как если бы это нарисовал ребенок.
Передняя, горизонтальная часть представляла собой одноэтажное здание, а прямоугольный параллелепипед сзади состоял из двух этажей, соответственно он был примерно вдвое выше. Однако определить снаружи, есть ли в высоком здании второй этаж, было затруднительно, поскольку в его верхней части отсутствовали окна. Все внешние стены здания были гладкие и белые, цвета озерной цапли. Это здание, окруженное загадочной атмосферой, было мастерской художника Осаму Кисараги.
Рё здесь. Сердце Рихо колотилось при этой мысли.
Она включила смартфон. Картина, на которой она держит банку чая с молоком на лужайке университета Хоккайдо.
Она посмотрела на картину, которую Рё нарисовал для нее, когда они учились в старшей школе, и это придало ей смелости.
Рихо шагнула в прихожую, прислушиваясь к тихим звукам фортепиано. Просторное безбарьерное пространство с полом из серой плитки, наполненное атмосферой покоя. Планировка здания была чрезвычайно проста – туалет в конце коридора и комнаты по обе стороны. Не было никаких следов повседневного быта, зато было ясно выраженное стремление избавиться от всего лишнего, кроме творчества.
Звуки фортепиано, доносившиеся издалека, не были записью. Кто-то действительно играл на инструменте. И по манере игры она смогла определить, кто исполнитель. Longing/Love Джорджа Уинстона – важная для них обоих мелодия. Рихо была удивлена тем, насколько гладко звучала музыка.
«Неужели он все это время репетировал», – подумала она, и на душе у нее стало тепло.
– Говорят, что игра на пианино разгружает голову. В любом случае пока заходите сюда.
Комната, в которую ее привел Юсаку, служила выставочным залом работ Осаму Кисараги. По периметру квадратного пространства было развешано более двадцати работ, а часть небольших произведений выставлена на длинных тонких железных подставках.
Помимо картин она заметила и другие предметы, но сердце ее в первую очередь привлекли картины, развешанные по элегантным бежевым стенам. Происходила синхронизация воспоминаний Рихо и реальности.
Композиция многих картин напомнила ей рисунки, которые Рё показывал ей в своей мастерской, когда они учились в старшей школе. Старая сушилка для футонов и рисовые террасы в Такасиме, Сига, которые были в его альбоме для рисования. Пышные и свежие рисовые террасы перекликались с заснеженными рисовыми террасами, которые Рихо видела своими глазами, а также с рисунками в альбоме.
Затем Рихо на какое-то время застыла перед картиной с изображением маленькой речки; та стояла на мольберте в мастерской Рё. Она поняла, что он работал над этим еще со школы. Бегущий поток воды был изображен с совершенством, несравнимым с тем, как он рисовал тогда.
– Отличная картина, эта, на которой родниковая вода…
– Родниковая вода?
Если она правильно помнила, Рё сказал именно так. Рихо вспомнила, как бабушка Рё вошла в комнату как раз в тот момент, когда она собиралась спросить, где он это рисовал.
– Здесь неподалеку есть место под названием парк Фукидаси, это там нарисовано. Обязательно съездите туда. Чистая вода действительно прекрасна.
В памяти отложился еще один важный эпизод. Можно проследить пейзажи, которыми вдохновлялся Рё. Обнаружив, что «ее прошлое» и «ее настоящее» складываются в единое целое, Рихо почувствовала радость в груди.
Она чувствовала его всем своим телом через картину и звук фортепиано, но вскоре к ним добавился звук подъезжающей машины.
– Такие здания бывают в сказках.
Мондэн вышел из машины и подошел к ателье, в котором все говорило о решимости идти своим путем. Текстуру чисто белой внешней стены, к которой хотелось прикоснуться, невозможно получить с помощью аэрозольной краски. Только тщательная работа штукатуров могла создать такой баланс яркости и глубины.
Сделав несколько фотографий, он последовал за Сакуносукэ ко входу. Мондэн был удивлен, услышав живую игру на фортепиано, но его провели в комнату на другой стороне.
– Давайте пока подождем здесь.
В выставочном зале работ Кисараги были посетители. Оба они были в масках, и Мондэн узнал в одном из них Юсаку, сына Сакуносукэ. Однако он не узнал женщину, которой на вид было около тридцати лет.
– Давайте выпьем чаю. Там подальше есть диван, так что, пожалуйста, садитесь.
Сказав это, Сакуносукэ вышел из выставочного зала.
В задней части комнаты была терраса с полукруглым диваном и длинным стеклянным столиком. Там стояли пришедшие раньше посетители, поэтому Мондэн подошел к ним с визитницей в руке и извинился.
На визитной карточке женщины было написано: «Галерея “Вакаба”. Рихо Цутия».
– Вы поддерживаете отношения с господином Кисараги? – спросил Мондэн.
– Госпожа Цутия и Рё учились в одном классе в старшей школе, – ответил ему Юсаку, – так что сегодня она здесь как одноклассница.
Мондэн не знал, почему здесь оказалась одноклассница, но с облегчением узнал, что у Рё есть друзья. История, которую он услышал вчера от Сакуносукэ, глубоко запала ему в сердце.
Сакуносукэ вошел вместе с женщиной в светло-серой маске, толкавшей тележку с чайными чашками. Мондэн слышал, что Рё живет один в этом японско-европейском доме, но Сакуносукэ, кажется, говорил, что у него есть помощница. Судя по манерам, женщина была пожилая. Все взяли по чашке чая и по печенью. Диван был полукруглый, поэтому все сидели на расстоянии друг от друга.
На фасаде дома окон не было, но на боковых стенах были решетчатые окна в западном стиле, который, похоже, нравился Сакаи. За ними открывался вид на зелень сада.
Все как по команде сняли маски, и, когда Мондэн собирался взять чашку чая, он встретился взглядом с Рихо.
Причина странной паузы, вероятно, заключалась в том, что воспоминание ожило не только у одного Мондэна.
– Ах, – первой произнесла Рихо.
Мондэн прореагировал чуть позже.
Такагихама. На берегу заснеженного озера Мондэн нашел место, где писал свой пейзаж Такахико. Женщиной, вышедшей тогда на берег озера, оказалась Рихо.
Они вдвоем громко рассмеялись такой чудесной встрече. На вопрос Мондэна Рихо рассказала, что ездила в Сигу искать место, где писал свой пейзаж Рё.
– Это картина с той рисовой террасой.
Но и Такахико тоже нарисовал нечто похожее на рисовую террасу, на которую указывала Рихо. Один человек из Канто гнался за тенью Такахико, а другой – за тенью Рё, и их пути переплелись на заснеженном берегу озера Бива.
– Вот ведь как бывает! – За свою долгую карьеру репортера Мондэн произносил эти слова несколько раз, но такого странного совпадения он еще не встречал.
Мондэн вспомнил, как Рихо вытирала слезы рукавом своего толстого пальто. Наверное, у нее тоже были какие-то свои проблемы.
Допив чай, Мондэн попросил Сакуносукэ показать ему комнату. В центре находился выставочный стенд кубической формы, напоминавший формой само здание, а также модели для его натюрмортов, такие как старая сушилка для футонов и деревянные поддоны. Палитра, кажется, из хоккайдской черемухи, которую Такахико подарил Рё. По глубине цвета можно было сказать, что он много ею пользовался.
Мондэн остановился перед пластиковым Гандамом. Вероятно, это тот самый, который Сакуносукэ купил для юного Рё и который позже обнаружился в его рюкзаке. Старая модель, выпущенная в 1990 году. У Накадзавы был такой же, и у Мондэна стало тепло на сердце.
Пейзаж с весенней дымкой, вид со стоянки «Усудзан», также был написан на холсте того же размера, что и картина Такахико.
– Я думаю, это естественно, что Такахико Номото, не выносивший всех этих склок в мире искусства, вкладывал в свои картины философский смысл. Здесь нет так называемых коммерческих картин. В жилах Рё течет номотоизм.
Если верить Сакуносукэ, глядя на работы Рё, не представляет труда увидеть, что он идет по стопам художника Такахико Номото.
А тем временем этот художник снова и снова играл одну и ту же мелодию. Никто не знал, когда это закончится и что может заставить его перестать играть. Единственное, что можно было сказать наверняка – как только он прекратит играть, то сразу же вернется в мир живописи.
Мондэна заинтересовала сушилка для футонов, которая, вероятно, была изготовлена в эпоху Сёва, поэтому, получив разрешение, он взял ее и некоторое время рассматривал.
Звуки фортепиано наконец прекратились. Юсаку встал с дивана и обратился к Мондэну и Рихо:
– Ну что ж, идемте.
Наконец настал этот день. Рихо, вошедщая вслед за Юсаку в мастерскую, почувствовала себя так, словно попала в другое измерение.
В мастерской, белой, как и внешние стены дома, не было перекрытия между первым и вторым этажом, а в центр высокого потолка был встроен большой квадратный светильник. Посередине стояли верстак с красками и подставка примерно с пятнадцатью кистями, от тонких до квадратных. Тюбики с красками аккуратно расположены вертикально, а прямоугольная палитра сделана из мрамора.
Во время работы Рихо часто приходилось посещать мастерские художников, и обычно она встречала там разбросанные кое-как предметы, служившие объектами для писания натюрмортов. Однако в этой мастерской вещей было крайне мало, отчего помещение в пятьдесят татами казалось еще просторнее.
Царившее в атмосфере мастерской напряжение не давало Сакуносукэ и Мондэну говорить. В комнате не было окон – вероятно, чтобы обеспечить одинаковую освещенность. С таким высоким потолком и большой площадью комната должна была располагать к свободе, но здесь висела напряженная атмосфера, не позволяющая расслабиться.
Такие слова, как «расслабленный» и «легкий», часто используются в социальных сетях для описания творческой атмосферы, но это ни в малейшей степени не относилось к творчеству Осаму Кисараги.
По пути в Кёгоку Рихо узнала от Юсаку много нового о прошлом Рё. Так что она быстро поняла, что он устроил себе ту идеальную мастерскую, о которой говорил Такахико Номото.
В дальнем углу по диагонали напротив входа стоял рояль. Рё, сидя напротив него в кресле, смотрел в потолок. Облитый белым светом внутреннего освещения художник выглядел загадочно, и казалось, что в отличие от остальных присутствовавших он находится в каком-то другом мире.
Рё практически ни с кем не встречался, поэтому не носил маску. На нем была тонкая темно-серая рубашка с длинными рукавами, которая хорошо сочеталась с его выцветшими джинсами. Нынешняя Рихо больше не стремилась быть на пике моды и восхищалась людьми, которые хорошо выглядят в простой одежде. Действительно, ощущение существования его личности не требовало никакого подтверждения в одежде.
Рё встал с кресла, подошел к рабочему столу в центре и слегка поклонился посетителям. Рихо тоже поспешно поклонилась. Когда она подняла глаза, взгляд Рё был направлен прямо на нее.
«Наконец-то мы встретились…» От этой мысли сами собой навернулись слезы. Рихо снова посмотрела в его красивые глаза.
– Ну как, теперь лучше у меня получается?
Она была рада, что Рё заговорил с ней первым. Когда Рихо поняла, что он говорит о фортепиано, она вытерла уголки глаз носовым платком и засмеялась.
– Да просто небо и земля!
Действительно, исполнение было очень хорошее, в нем чувствовались эмоции пианиста.
– Здорово, ты играешь такую сложную мелодию без единой ошибки…
– Да нет, просто это единственная мелодия, которую я могу сыграть.
В тишине мастерской раздался смех.
– Уже сил нет слушать одну и ту же музыку каждый раз, когда сюда приезжаешь.
Шутка Юсаку всем подняла настроение. Хотя он не говорил на кансайском диалекте, но, видимо, унаследовал коммуникационные навыки от своего отца. Юсаку двинулся с места, Рихо и все остальные потянулись за ним. Они перешли в другой конец комнаты.
– Я очень рад всех вас видеть.
Рё снова склонил голову и подошел к серебристому устройству на верстаке. На нем было два переключателя и два небольших рычага.
– Я хотел бы показать вам одну картину…
Он нажал переключатель, послышался жужжащий механический звук, и из длинной канавки, проходившей в полу прямо позади него, стал медленно выползать огромный холст.
Даже Рихо, выросшая в семье торговца произведениями искусства, никогда не видела электрического мольберта. Ее поразили его размеры; она была ошеломлена, как будто это происходило не на самом деле, а в кино.
Понемногу все выяснилось. Вспомнив, что ей рассказывал Юсаку, Рихо смогла догадаться, кто изображен на этой картине.
Мольберт остановился, и холст стал виден целиком. Перед масштабной работой, которую невозможно было охватить взглядом, не задрав голову, Рихо и даже Мондэн застыли в безмолвии. Это был групповой портрет, но он разительно отличался от того, как изображают красивых женщин на коммерческих портретах.
Холст был, наверное, пятисотого размера. На веранде сельского дома сидит на стульях семья из трех человек. Мужчина справа, вероятно, Такахико Номото, женщина слева – Юми Номото, а мальчик посередине – Рё. Двое взрослых слегка улыбаются, но Рё с открытым ртом выглядит так, словно вот-вот разрыдается.
На заднем плане – деревья в саду, серый забор и небольшой горный массив вдалеке. Снег, падающий в саду, прекрасен, но мимолетен. Несмотря на то что люди были изображены в помещении, открытое окно придавало картине ощущение пейзажа.
Прежде всего Рихо была очарована выражением лица Юми Номото. По одним только красивым чертам лица было трудно однозначно определить ее эмоциональное состояние, оно было многогранным, и в нем можно было одновременно увидеть грусть, покой, смирение и любовь.
Ее удивило, насколько похожи были лица Такахико Номото и Рё. Естественно, они не были кровно связаны, но у них обоих была нежная аура, и красивая форма век, казалось, передалась от одного к другому по наследству.
Слева от полотна находилось серебряное панно с увеличенной семейной фотографией, прикрепленной к нему латунным магнитом. Однако фотография теперь была не нужна. В картине уже было ощущение существования, и Рихо казалось, что холст теперь колеблется между вторым и третьим измерениями.
Работа была наполнена человеческой теплотой, и без слов было понятно, что все три человека, изображенные на ней, – это одна семья. В родителях чувствовалось благородство, в ребенке – достойное будущее, и не возникало сомнения, что они единое целое.
– Это картина моего отца.
– Разве это не твоя работа? – удивленно спросила Рихо. Если это писал не он, то не было смысла устанавливать ее на электрический мольберт и держать рядом фотографию для образца.
– Я завершаю незаконченную работу, – ответил Рё, глядя на холст.
Мондэн украдкой взглянул на профиль стоявшего рядом с ним Сакуносукэ. Это он сфотографировал семью в последний день совместной жизни. Мог ли он тогда представить себе, что фотография станет такой божественной картиной?
– Искусство никогда не бывает завершенным. Я просто остановился.
Слова, которые пробормотал Сакуносукэ, были цитатой да Винчи, которую очень любил Такахико. Он сказал это тихо, но его голос был слышен по всей мастерской.
– Но я не знаю, как завершить эту работу. Я должен сделать хотя бы одну по-настоящему реалистическую картину и думаю об этом сейчас, когда рисую.
Когда впереди замаячил выход на пенсию, Мондэн начал задумываться о «счастье доверить себя другим». Общество продвигается вперед, поскольку родители доверяют свои чувства детям, а пожилые люди доверяют свои переживания младшим. Одиночество и сожаление по поводу ухода с ринга можно облегчить, только доверив его кому-то другому. Иметь того, кто примет эстафету, – вот о каком счастье думал теперь Мондэн.
– Масляная живопись – удивительная вещь. В слоях краски хранится воздух прошлых дней. Поэтому, когда пишу эту картину, я встречаюсь со своим отцом.
Как доверитель и наследник, Такахико Номото и Рё Найто были связаны одной нитью.
Пока Мондэн не увидел эту картину, он думал, что «пустые три года» – это история псевдосемьи, просуществовавшей лишь несколько лет. Но это была ошибка. Семья и сейчас жила внутри полотна. В картине, которая никогда не будет завершена.
Рё появился в доме Кидзима в Иокогаме, вызвав шумиху по всей Японии. Не только полиция, но и средства массовой информации приложили все силы, чтобы найти преступника. Однако, кто бы ни брался за расследование, путь ему преграждала неожиданная стена. Это был Сигэру Кидзима. Он сдержал обещание, данное Такахико и его друзьям, не стал сотрудничать со следствием и продолжал отказываться от интервью СМИ.
По мере того как внимание общественности переключилось на другие новости, уменьшилось и давление на следственные органы.
Однако на самом деле невидимые миру дела продолжались.
Это было в январе 1995 года, через месяц после возвращения Рё в Иокогаму. Сакуносукэ и Номото встретились с Сакаи в Отару и обо всем ему рассказали. Ему заранее сообщили об этом письмом, да и средства массовой информации ежедневно писали об инциденте, поэтому Сакаи в общем хорошо знал ситуацию. Он пообещал сделать все, что в его силах.
Такахико и Юми спасли деньги делового человека, прошедшего за свою жизнь через многие трудности.
Однако в механизмах уже начались сбои. 1995 год был тяжелым. Именно тогда произошли исторические катастрофы – великое землетрясение Хансин-Авадзи[35] в январе и зариновая атака в метро[36] в марте, и общество погрузилось в смятение.
На первый взгляд казалось, что супруги Номото приспосабливаются к жизни в Токио, но нервная система Юми расшаталась, она испытывала боль во всем теле из-за страха перед полицией.
Им хотелось встретиться с Рё. И Такахико, и Юми волновались за Рё, но не хотели беспокоить ребенка, который привыкал жить с бабушкой и дедушкой. И конечно, они не могли подвести Сигэру Кидзиму, выполнившего свое обещание.
Юми стала часто пропускать занятия на своей новой работе в английской школе, а Такахико перестал искать локации для своих новых работ. Ему кое-как удавалось зарабатывать на жизнь, подписывая свои старые работы и продавая их Сакаи.
Несмотря на то что они вернулись в Токио, жизнь их не стала прежней. Преследовали мысли о Рё и о полиции. Их жизнь, когда-то такая насыщенная, исчезла в дымке, которой они когда-то любовались. Сакуносукэ беспокоился о молодой паре и при каждой возможности приглашал их на ужин. Однако это не имело особого эффекта, и улыбка Юми с каждым разом, когда они встречались, становилась все слабее и слабее.
Однажды утром, в феврале 1997 года, когда они уже около двух лет жили такой жизнью, Такахико увидел сгущавшиеся в зимнем небе черные дождевые тучи, и у него появилось плохое предчувствие. Через пару минут это предчувствие стало реальностью. Такахико посмотрел на небо из своего окна, а опустив взгляд, увидел стоящего на улице человека.
Старший брат…
Масахико в черной кепке подошел ближе, и Такахико побежал в прихожую. Учитывая, в каком состоянии была Юми, его ни в коем случае нельзя было пускать внутрь.
– Ты неплохо справился.
Такахико молчал на переднем сиденье малолитражки, на которой приехал Масахико. Это была старая машина с механической коробкой передач, ездить на ней было довольно неудобно из-за сильной вибрации и жестких сидений. По машине без слов было понятно, как обстоят дела у Масахико.
– Я сразу к делу. Люди, которые похитили Рё Найто, говорят, что обо всем донесут.
Как и предполагал Такахико, речь зашла о деньгах за молчание. Однако Такахико упорно молчал, что бы ни говорил его брат. Он прекрасно понимал, что Масахико не может позволить себе потерять возможность получить доступ к деньгам.
– Если мы сейчас ничего не предпримем, они придут к вам. Прямо сейчас я пытаюсь их остановить.
Масахико был в ярости на своего младшего брата, который никак на него не реагировал, хотя он то начинал кричать, то пытался быть спокойным. Такахико оставался безразличным к его увещеваниям.
– Ты-то этого не знаешь, но, когда тебя арестуют, будет тяжело. Достаточно только одной судимости, и у тебя не будет второй попытки. И не только у тебя. У Юми тоже.
Масахико пытался запугать его всеми возможными способами, но в конце концов сдался.
– Станешь врагом якудзы, тогда поймешь, что такое проблемы, – сказал он.
Такахико вышел из машины в нескольких километрах от дома, потому что не знал, как рассказать обо всем Юми. Однако он подумал, что его жена, обладающая хорошей интуицией, сразу почувствует ложь, и поэтому решил рассказать правду.
Поговорив с Юми, они решили посоветоваться с Сакуносукэ. Тот предположил, что лучше будет покинуть Токио, и еще раз попросил Сакаи о помощи, но ответ, который он получил от своего покровителя, оказался неожиданным.
– Прийти с повинной – вполне рабочий вариант.
Сакаи узнал от Сакуносукэ, что психологическое состояние пары ухудшается, и написал в письме, что готов будет поддержать их, какое бы наказание они ни понесли.
Для супругов Номото было настоящим шоком то, что покровитель, покупавший картины, посоветовал им прийти с повинной. То, чего они боялись, стало реальностью.
Сакуносукэ посоветовал им тщательно продумать решение, поскольку оно могло стать переломным моментом в их жизни.
Два месяца спустя, в апреле, Масахико снова пришел к ним домой. На этот раз он практически ворвался в квартиру, поэтому Юми тоже пришлось присутствовать при встрече.
– Пути назад нет. Вас, ребята, действительно убьют.
Такахико подозревал, что, раз Масахико пришел к ним снова спустя целых два месяца, он не может находиться в Токио. Всё в нем – от цвета лица до одежды – выглядело несвежим, и было ясно, что он переживает не лучшие времена.
– Такахико, тебя поддерживает галерея под названием «Рокка» на Гиндзе. – Даже с горящей задницей Масахико все еще пытался нащупать слабые места, как мелкий пакостник.
Такахико уже был готов взорваться от гнева, но Юми, сидевшая рядом с ним, спокойно сказала Масахико, что его это никак не касается, прервав его очередную попытку запугать их.
– Но если у вас, ребята, нет денег, вам все равно придется рассчитывать только на этого торговца картинами.
Брат, который постоянно просил денег, окончательно достал Такахико, и тот отправил его домой.
Однако Масахико был не из тех, кто прекратил бы на этом свои домогательства. Что, если он вздумает теперь обнародовать всю эту историю? Этот совершенно беспринципный человек вполне мог ради небольших денег продать информацию. В таком случае у семьи Кидзима и Сакуносукэ будут очень большие неприятности, не избежать и негативного влияния на жизнь Рё.
В то же время, если супруги сами придут с повинной, подробности дела, скорее всего, всплывут в ходе суда. В любом случае результат был бы один и тот же.
После нескольких дней обсуждений пара решила признаться. Они рассудили, что будет лучше один раз признать вину и начать всё сначала, чем позволить бандиту заработать на этом деньги.
Они собрались встретиться с Сакаи и сообщить о своем решении в мае, когда тот приедет в Токио по делам. Накануне Такахико заплакал во время телефонного разговора с Сакуносукэ, снова и снова извиняясь, что втянул его в преступление.
Однако в тот день на обед с Сакаи пришла только Юми. Она, казалось, была в оцепенении и говорила с усталым выражением лица:
– Такахико исчез.
Сакаи раскаивался, что, возможно, его письмо могло загнать чувствительного художника в угол. Если подать запрос на розыск, не раскрывая причины исчезновения, полиция вряд ли будет искать пропавшего без вести человека, раз исчезновение не сопровождалось никакими подозрительными обстоятельствами. Однако нельзя было рассказывать о «трех пустых годах», не предупредив Такахико.
Сакаи и Сакуносукэ ничего не оставалось, как терпеливо ждать возвращения Такахико. Но время бежало впустую.
В дождливый июньский день Сакуносукэ приехал в дом, где жила пара, и не нашел там Юми. Ему не понравилось, что из дома исчезли все признаки жизни. Сакуносукэ расспросил соседей, но никто не знал, куда направилась молодая пара, с которой они не особенно общались.
С тех пор их местонахождение оставалось неизвестным.
Мондэн не мог не думать о моральных страданиях человека, совершившего преступление.
На первый взгляд план Сакуносукэ, построенный на отсутствии у семьи жертвы доверия к полиции, сработал хорошо. Однако для Такахико и Юми продолжать просто жить вдвоем стало невероятно сложно. Фактически их жизнь разрушилась через два с половиной года после возвращения в Токио.
Когда Мондэн съездил в Отару, Сакаи позвонил Сакуносукэ.
– Я думаю, ему можно доверять. – Возможно, он рассчитывал, что статья Мондэна позволит достучаться до супругов.
Рё, которого воспитывали бабушка и дедушка, впервые посетил галерею «Рокка», когда был учеником средней школы. Его отвезли на склад в Канде, и он был поражен хранившимися там многочисленными работами Такахико Номото. Его до слез переполнили эмоции, когда он увидел пейзажи Такасимы и Датэ.
Рё умолял Сакуносукэ о встрече с Такахико и Юми, но тот мог сказать лишь одно:
– Я не знаю, где они.
Взгляд Рё, сжимавшего кулаки перед лицом реальности, упал на незавершенный шедевр. С холста ему улыбались родители.
Рё, ставший потом художником по имени Осаму Кисараги, смотрел на картину, которую он унаследовал. Думая о нем, Мондэн не мог не вспомнить интервью, собранные репортерами «Дайнити симбун».
«Он ходил в тяжелых подгузниках и питался хлебом, который удавалось найти. Отощавший до костей, он всякий раз, когда ему доставалась еда, съедал слишком много и потом страдал желудком. И еще, когда его выгоняли из комнаты, он сидел на лестнице у своей квартиры и рисовал картинки, как на картах ханафуда».
Вот почему он хотел встретиться с теми, кто был ему настоящими отцом и матерью.
– Мой отец научил меня, как важно правильно видеть и передавать действительность, когда рисуешь реалистические картины. Возможно, я никогда больше его не увижу, но для этой картины не назначен срок окончания работы, поэтому я и не собираюсь ее прекращать.
Услышав искренние слова Рё, Мондэн чиркнул авторучкой в блокноте.
– Я верю в это, потому что это невозможно.
Красновато-коричневый спуск тянулся, окруженный зеленью.
Рихо удивилась голосам цикад, доносившимся с вершин деревьев. На Хоккайдо, где в мае еще прохладно, цикады кричат совсем не такими голосами, как на Хонсю.
Они спустились по склону и подошли к роднику. Сколько лет назад они с Рё последний раз гуляли вдвоем?
– Я нарисовал это здесь.
Взглянув на него на мгновение, Рихо перевела взгляд, ориентируясь на звук текущей воды.
Струящаяся родниковая вода играла блестящими волнами, струясь между покрытыми мхом скалами и камнями.
Молодые листья вокруг колыхались на ветру, а щебетание маленьких птичек приятно звучало на фоне хора цикад.
Свежая вода, льющаяся с горы Ётэйдзан, и молодые, полные надежды, ярко сверкающие листья деревьев. Это место было наполнено жизненной силой и волнением.
Холст тридцатого размера, который она видела в комнате Рё восемнадцать лет назад. Мир этой картины был теперь перед ее глазами.
– Ты был здесь, правильно?
Даже просто стоять среди ярких пейзажей парка Фукидаси было радостью. Рихо почувствовала, что родилась заново, и глубоко вдохнула чистейший воздух. Пока человек жив, он может испытывать такие чудесные моменты.
До сих пор она думала, что счастье – это связать свою жизнь с любимым человеком. Но сейчас всё по-другому. Она поняла, что настоящее счастье приходит от встречи с тем, кого ты любишь так сильно, что никогда его не забудешь, с тем, кто всегда будет сиять в твоем сердце, как солнце, независимо от того, какими путями вы оба идете.
– А в следующий раз пойдем туда?
Рихо наклонила голову, а Рё спросил:
– Башня в порту Иокогамы?
И они оба громко рассмеялись.
Это была странная встреча. В ее памяти вместе с мелодией Longing/Love ожил его профиль, когда он рассеянно рисовал лестницу. А потом по какой-то причине они снова встретились на лестнице в школе. Потом каждый из них поднимался по своим собственным ступенькам, но в конце концов они привели их в одну точку…
– Помнишь, когда мы учились в школе, я попросила тебя в твоей комнате нарисовать картину для моей галереи и ты сказал «да»?
– Мне еще раз нарисовать лестницу? – уточнил Рё, кивнув.
Они вдвоем неторопливо прогуливались, любуясь прудом, окаймленным свежей зеленью. Чистая родниковая вода была полна солнечным светом. Свет отражался и сверкал на поверхности воды, на которой колыхались тени листьев.
– В день выпускной церемонии я везде тебя искала.
После церемонии Рихо села на велосипед и поспешила к дому Рё. Однако там уже никого не было.
– Я хотела отдать тебе это. – Рихо достала из сумки памятный ей конверт и протянула его Рё.
В письме были искренне описаны ее чувства к нему. Если б она тогда смогла передать это письмо Рё, изменилось бы их будущее?
Рё некоторое время молчал, глядя на конверт. Затем перевел взгляд на небо.
– Ты только что сказала, что я должен нарисовать для тебя картину. Я хочу еще раз нарисовать тебя.
Рихо от радости не могла вымолвить ни слова.
Тогда она училась в школе, у нее было много надежд; сейчас, немного набравшись опыта, она повзрослела. Было счастьем осознавать, что ее нарисует самый любимый художник в мире.
– Можешь мне пообещать?
Рё протянул мизинец, и они посмотрели друг на друга. Их глаза постепенно увлажнились.
Рихо ласково скрестила свой дрожащий мизинец с его длинным нежным пальцем.
Листья высоких деревьев колыхались под майским ветерком. Мондэн гулял по лесу возле мастерской, слушая их успокаивающий шепот.
Теперь, когда он погрузился в самую сердцевину «трех пустых лет», ему вспомнилась фраза, которую часто повторял Накадзава: «И с чего это ты заделался писакой, Мон-тян?»
Тридцать один год назад в пресс-клубе полицейского управления он почувствовал, как все уходит во тьму, когда сообщили, что нет фотографий похищенного ребенка. И лучи света пролились в эту тьму только благодаря искусству Такахико Номото и любви Юми.
За инцидентом с похищением скрывалась не подлежащая сомнениям правда. Такахико и Рё продолжали писать свои картины, чтобы продемонстрировать этому миру красоту существования, которую все видят, но не все осознают.
Мондэн всем сердцем стремился написать о «реальности» Такахико и Рё. О тяжести быть «живым» и ценности того, что «живешь».
Ответ на вопрос Накадзавы, возможно, скрывался в его рукописи.
Между особняком в японско-европейском стиле и мастерской был небольшой огород. Помощница, которая накануне подавала чай, поливала из лейки какие-то пышные растения.
Мондэн наблюдал за этим издалека, а затем перевел взгляд на белоснежное ателье. Интересно, когда будет завершен тот семейный портрет? В эту секунду мысли Мондэна вернулись в выставочный зал, и он ощутил волнение.
Как раз в тот момент, когда репортер почувствовал непонятное беспокойство, он за что-то зацепился взглядом и отвлекся на изображение старой сушилки для футонов на стенде в форме куба.
Что это было?
Мондэн неосознанно изменил направление взгляда и почувствовал в пейзаже перед ним что-то странное.
Женщина, поливавшая свой огород, не отпуская лейки, смотрела не него.
У нее была стройная фигура, а белая блузка и длинная темно-синяя юбка хорошо гармонировали с ее аккуратным, чистым обликом.
Белая блузка… Перед его внутренним взглядом появилась одна фотография, и в тот момент женщина, стоявшая перед ним, сняла маску.
Мондэн перенесся на тридцать лет назад. Фотография, сделанная в английской школе «Рэйнбоу» в Сиге, картина пятисотого размера, унаследованная Рё от Такахико, и реальная женщина, державшая лейку в десяти метрах от него. В ответе не могло быть ошибки, как при сличении отпечатков пальцев.
Женщина, которая была одновременно женой и матерью, которая продолжала присматривать за двумя художниками-реалистами.
Мать и ребенок воссоединились…
Мондэн стоял как громом пораженный. Неколебимый результат, которого смогли достигнуть те, кто вложил свою любовь даже в крохотный молочный зуб.
Журналист стоял потрясенный, под перекрывающий все звуки звон хоккайдских цикад.
Юми Номото глубоко поклонилась Мондэну, надела маску и отвернулась. А после этого твердой походкой пошла к воротам особняка.