Если выбирать символ президентства времен поселенческого бума, то, пожалуй, лучше всего подошла бы бревенчатая хижина. Избирателям очень нравилась мысль, что их лидеры могут оказаться простыми ребятами, которые хлещут сидр, живут в нехитрых строениях, прокладывают просеки топором и отбиваются от медведей на фронтире. Кандидаты с готовностью подлаживались под такой образ, всячески подчеркивая свои глубоко провинциальные и простонародные корни в грубоватых предвыборных выступлениях.
Впрочем, по большей части это было шоу, рассчитанное на публику. Влиятельные люди обычно были выходцами из соответствующих краев. Ни один американский президент не был рожден на территориях, хотя некоторые и находились там недолго. Молодой Авраам Линкольн и Закари Тейлор в свое время переселились вместе с семьями на западные территории, но незадолго до того, как те стали штатами (в случае Линкольна – всего за несколько месяцев до этого). Эндрю Джексон, Закари Тейлор и Уильям Генри Гаррисон работали на территориях в тот или иной период жизни, но были служащими территориальных властей, назначенных из центра, так что их нельзя считать «поселенцами». Гаррисон, чье имя стоит у истоков мифа о «бревенчатой хижине», провел детство на богатой плантации в Вирджинии, а на Северо-Западной территории проживал не в хижине, а в губернаторской резиденции.
Иными словами, мало кто из ведущих американских политиков по-настоящему участвовал в поселенческом буме. Исключением служит Теодор Рузвельт.
Рузвельт происходил из атлантической элиты. Он родился в семье нью-йоркских аристократов: его отец был одним из основателей Метрополитен-музея и Американского музея естественной истории. Получив образование в Гарварде, считаясь одной из восходящих звезд среди политиков-реформаторов, Ти (Thee), как он подписывал свои письма, был самым чистокровным рысаком с Восточного побережья, какого только могла породить страна.
Но в нем имелось что-то и от мустанга из западных прерий. В 1883 г. Рузвельт переехал из Нью-Йорка на территорию Дакота, где устроил ранчо на границе с Бесплодными землями[16]. Там он со всем пылом новообращенного предался первопроходческой жизни. В отличие от Гаррисона, он-то как раз жил в бревенчатой хижине. На протяжении четырех лет, если не считать недолгие поездки на восток, Рузвельт валил деревья, участвовал в облавах на разбойников, охотился, стойко переносил непогоду. Среди его друзей были Баффало Билл Коуди, этот шоумен Дикого Запада; Пат Гарретт, тот самый, который застрелил знаменитого бандита по кличке Билли Кид; Сет Баллок, прославленный шериф Дедвуда.
То были славные дни. Рузвельт с удовольствием живописал их в целой серии книг – «Охотничьи экспедиции ранчера» (1885 г.), «Жизнь на ранчо и охотничьи тропы» (1888 г.), «Охотник в диком краю» (1893 г.) и т. п. Это нудные тома, изобилующие повторами, где описываются в основном встречи автора с волками, оленями, рысями и медведями (есть даже рассказ о том, как Рузвельт подстрелил орла, – задним числом этот эпизод вызывает некоторое беспокойство[17]). Сюжета в них особого нет, зато они содержат множество примеров народной охотничьей мудрости: «Лучше всего брать белохвостого оленя, скрытно пробираясь в вечерних сумерках по его излюбленным местам» или «Антилопы очень живучи и могут уйти от вас, даже получив изрядное количество свинца, если не попасть в нужную точку».
Для охотника-новичка будущий президент находил ободряющие слова: «Мозг медведя – размером с пинтовую бутылку[18], – писал он. – А ведь каждый из нас может запросто попасть в пинтовую бутылку с 10–12 метров».
Вперед, на Запад, юный Теодор! Рузвельт позирует в дакотском охотничьем наряде в нью-йоркской фотостудии (1885 г.)
В этой «жизни дикого горца», которой так увлекся Ти, проглядывает нечто шутовское: словно мальчишка-переросток играет в ковбоев и индейцев. Этот игровой элемент достиг апогея, когда Рузвельт учредил «Клуб Буна и Крокетта», национальную организацию, призванную развивать в людях «мужественность, умение полагаться на собственные силы и помогать самому себе» путем поощрения охоты. В основном в этот клуб вступали деловые люди с Восточного побережья, в числе которых были банкир Дж. Морган, политики Элиу Рут и Генри Стимсон, а также родившийся в Филадельфии, получивший образование в Париже и Гарварде писатель Оуэн Уистер, чей ковбойский роман «Вирджинец» (посвященный Рузвельту) стал родоначальником жанра вестерна.
Обычно члены клуба встречались на Манхэттене или в Вашингтоне. Впрочем, в знак уважения к тяготам жизни на фронтире Рузвельт распорядился, чтобы для этих собраний выстроили бревенчатую хижину прямо посреди величественной классической архитектуры Колумбовой выставки, открывшейся в Чикаго в 1893 г. Там, в окружении ружей, охотничьих ножей, лассо и игральных карт, он вместе с собратьями по «Буну и Крокетту» пышно обедал и пил шампанское.
Но для Рузвельта это был не только спектакль. Ни до него, ни после не было президента, который бы так рьяно, почти на физиологическом уровне отождествлял себя с историческими силами, продвигавшими границы страны на запад и наводнявшими эти края белыми поселенцами.
Рузвельтовское восприятие Соединенных Штатов, сосредоточенное на развитии фронтира, нашло отражение в его трактате «Завоевание Запада» – четырехтомном исследовании «великих деяний первопроходцев». Рузвельт не щадит в нем «государственных мужей с Атлантического побережья», по самой своей природе «не способных в полной мере оценить размах наших интересов на Западе». По мнению автора, не Джордж Вашингтон или Томас Джефферсон, а Дэниел Бун и Дэви Крокетт, сражавшиеся с индейцами, прорубавшие путь сквозь чащобу, – подлинные творцы истории американского народа.
Стычки на фронтире, которые затевали эти смельчаки, были «отвратительными и варварскими», признавал Рузвельт, но при этом он полагал, что такие столкновения необходимы. «Самая праведная из всех войн – это война с дикарями, хотя она обычно еще и наиболее ужасная, наиболее бесчеловечная, – писал он. – Цивилизованное человечество в долгу перед неотесанным, неистовым колонистом, изгоняющим дикаря с земли».
Рузвельт и себя видел таким «неотесанным, неистовым колонистом». Однако он не сгонял дикарей с земли, поскольку явился на Запад слишком поздно. «Кровавые битвы и затяжные кампании» остались в прошлом, отмечает он с плохо скрытым сожалением. Ну, разве что один раз ему повстречался на охотничьей тропе отряд из четырех или пяти вооруженных сиу, которые уверяли, что настроены мирно, однако он все равно направил на них ружье, и они поспешили убежать, осыпая его бранью. (Во всяком случае, так явствует из его рассказа.)
«Настоящий фронтир кончился», – безрадостно заметил Рузвельт в 1892 г.
Эта мысль посещала и других. Годом позже молодой историк Фредерик Джексон Тёрнер выдвинул гипотезу, которая сегодня известна как «тезис о фронтире» и которая оказала колоссальное влияние на многих. По мнению Тёрнера, фронтир стал величайшей движущей силой возрождения в американской жизни – источником демократии, индивидуализма, практичности и свободы. И тем не менее, по словам Тёрнера, судя по данным переписей населения, к 1890 г. фронтир перестал существовать. Он усматривал в этом опасность – как бы вместе с фронтиром не умер и национальный характер.
– По-моему, вы совершенно правы, – похвалил историка Рузвельт.
Рузвельт и Тёрнер верно подметили явление, однако оно касалось не только Соединенных Штатов, но и всего мира. Для обществ, проходивших стадию индустриализации, XIX в. стал эпохой сравнительно легкой экспансии. Соединенные Штаты распространялись на запад, Россия распространялась на восток, а европейские страны обратили взор на юг, в сторону азиатских и африканских колоний.
Но к концу столетия, казалось, эти процессы завершились. От Страны индейцев оставили жалкий огрызок, Африку разделили между колониальными державами, и даже острова Тихого океана (если не считать некоторых клочков суши на крайнем юге) оказались под властью далеких правительств. Добавим сюда еще и такие регионы, как Латинская Америка, Ближний Восток и Китай: их разбили на сферы влияния и коммерческого контроля, так что трудно было найти место для дальнейшей экспансии.
«Почти весь мир разделен на части, которые кому-нибудь да принадлежат, а то, что осталось, вовсю делят, завоевывают и колонизируют», – сокрушался британский архиимпериалист Сесил Родс[19]. Фронтиры глобальных масштабов закрылись.
Да, очень может быть, что Рузвельта это огорчало. Однако, знакомясь с предупреждениями Фредерика Джексона Тёрнера о конце фронтира, он примерно в то же время изучал труды другого американского историка – капитана Альфреда Тайера Мэхэна из Военно-морского колледжа. Трактат Мэхэна «Роль морских сил в мировой истории» (1890 г.) – не самое увлекательное чтение на свете, однако в нем содержится важнейшая мысль. Если Тёрнер уверял, что на суше больше нет места для продвижения фронтира, то Мэхэн отмечал, что море для этого по-прежнему открыто.
В отличие от Тёрнера, его заботили не демократия или индивидуализм, а коммерция. Он утверждал, что основа богатства народов и государств – это морская торговля. Но корабли не могут просто отплывать к далеким берегам. Им нужны порты, угольные базы, склады и другие перевалочные пункты, находящиеся на маршрутах следования. Им нужна и военная защита, а значит, требуется еще больше морских баз.
Строго говоря, у страны нет нужды в собственных базах. Она может арендовать их у дружественных государств – как и поступили Соединенные Штаты. Но такой подход годился лишь для мирного времени, а в эпоху закрывающихся фронтиров мир между великими державами становился все более хрупким. Мэхэн предостерегал, что с началом войны моря могут оказаться закрытыми для США. И тогда американские корабли будут «подобны сухопутным птицам, неспособным далеко улететь от родных берегов».
Это была серьезная угроза. Чем дальше страны продвигались по пути индустриализации, тем сильнее они зависели от сырья, добываемого в дальних краях. Им позарез требовался каучук из Юго-Восточной Азии, джут из Индии (для производства упаковки – джутовых мешков и т. п.), пальмовое масло из Западной Африки (из него делали смазочные материалы), вольфрам из Кореи (он шел на нити накаливания для лампочек), медь из Южной Америки. Промышленная революция подчас казалась всемирной беготней в поисках малопонятной тропической продукции – как в игре, где нужно искать спрятанные в разных местах предметы.
Соединенные Штаты впервые приобщились к этой игре в 1840-е гг., когда поняли, что американским фермам не прожить без гуано, источников которого не было на территории страны. Конечно, одним из вариантов была закупка этого товара за границей. Но махинации британско-перуанской гуановой монополии подтолкнули американцев к иному решению – Соединенные Штаты задумались об изменении своих границ. Это позволило бы укрепить безопасность страны и даже в случае войны сохранить поставки гуано на континентальную часть США.
Такой принцип можно было распространить не только на гуано. Аннексия территорий могла бы защитить и морские пути, и важнейшие тропические материалы, которые по этим путям перевозят.
Как теоретик военно-морского дела, Мэхэн больше заботился о самих маршрутах, нежели о том, куда они ведут. Океан представлялся ему «гигантским шоссе», и он решительно предлагал отстаивать место Соединенных Штатов на этой дороге. В принципе, для защиты и организационно-технического обеспечения морских путей требовалось лишь существование ряда безопасных гаваней на этих маршрутах. Но Мэхэн понимал, что для защиты такой гавани от вражеских атак нужно владеть и определенной территорией вокруг нее. Вот откуда эта склонность баз к разрастанию, превращению в полноценные колонии.
Несмотря на чрезмерную пространность и сухость исторического трактата Мэхэна, публика встретила его идеи с огромным энтузиазмом. «Роль морских сил» быстро перевели на основные языки мира. Мэхэн удостоился приглашения на званый обед к королеве Виктории и почетных степеней Оксфорда и Кембриджа. Кайзер Вильгельм II, с которым Мэхэн также обедал, в личном письме исследователю признавался, что «проглотил» его книгу; правитель заказал по экземпляру для каждого корабля германского флота. В японской военно-морской академии «Роль морских сил» получила статус учебника.
В Соединенных Штатах автор трактата обрел рьяного читателя в лице Теодора Рузвельта. «На протяжении последних двух дней, при всей занятости, я посвящаю половину своего времени чтению вашей книги, – писал он Мэхэну. – Убежден, что она станет классикой военно-морских исследований».
Более того, Рузвельт считал, что в этой книге, по сути, содержатся сценарии для динамично развивающейся страны, которая достигла пределов роста. Соединенные Штаты должны построить империю. Если же для этого придется выгрызать земли у уже существующих империй – что ж, так тому и быть.
«Я буду приветствовать почти любую войну, – провозгласил Рузвельт в 1897 г., – поскольку, на мой взгляд, нашей стране нужна война».
С кем именно война, нетрудно было догадаться. В тогдашнем мире, полном империй, находившихся на подъеме, одна явно колебалась – испанская. Когда-то Испании принадлежало необозримое колониальное царство, простиравшееся от Калифорнии до Буэнос-Айреса, но оно успело съежиться до Кубы и Пуэрто-Рико в Западном полушарии и Филиппин да кое-каких островов, разбросанных по Тихому океану, – в Восточном.
Но и эти владения Испания с трудом удерживала. Конец XIX в. ознаменовался волнами антиколониальных восстаний на Кубе, на Филиппинах и в меньшей степени в Пуэрто-Рико. Наиболее зримо хватка Испании слабела на Кубе, которую сотрясали сначала Десятилетняя война (1868–1878 гг.) и Малая война (Guerra Chiquita, 1879–1880 гг.), а потом бунты в 1883, 1885, 1892 и 1893 гг. (в 1893-м – дважды). В 1895 г. кубинские мятежники, находившиеся в изгнании, вернулись на остров, чтобы затеять еще одну крупную освободительную войну. На Филиппинах тоже не утихала череда волнений, кульминацией которых в 1896 г. стала полномасштабная война.
Отреагировать на народный бунт можно двумя путям: либо реформами, либо применением силы. Мадрид опробовал оба варианта. Куба и Пуэрто-Рико расширили свою политическую автономию. Но одновременно Испания воевала с кубинскими мятежниками, загоняя основную часть сельского населения в укрепленные города и обращая сельскую местность в зону боев, где колониальные власти стреляли без предупреждения. Вполне предсказуемым результатом таких действий стал массовый голод, сопровождавшийся болезнями и вымиранием населения. За два года умерли сотни тысяч кубинцев.
На Филиппинах нерешительность Испании в выборе между примирением и принуждением вылилась в особое отношение колониальных властей к лидерам националистов. Реформатора Хосе Рисаля, высокообразованного писателя и врача, чьи скромные политические цели не доходили до мечтаний о полной независимости архипелага, испанцы казнили. Молодого революционера Эмилио Агинальдо, призывавшего к партизанской войне, Испания подкупила и отправила в «добровольную» ссылку в Гонконг, где он, впрочем, жил в прекрасных условиях.
Но эти меры не помогали. Восстания продолжались. Счет кубинских жертв множился, и ситуация вылилась в международный скандал. Это не «цивилизованное ведение войны», осуждающе заметил президент США Уильям Мак-Кинли, издалека наблюдая за тем, как испанское правительство зверски уничтожает своих кубинских подданных. И добавил: «Это истребление».
Американские газеты подхватили эти настроения, изображая Кубу эдакой барышней, которая попала в беду и ждет спасителя: на добродетель этой смуглой красавицы посягнули хищные испанские католики. Следует ли Соединенным Штатам вмешаться в схватку? Может быть, просто захватить Кубу? Последовали долгие и громкие дискуссии. Рузвельт (в то время – заместитель министра военно-морских сил) вызвался лично высадиться на Кубу. Но мнения по данному вопросу сильно расходились, и Мак-Кинли ограничился полумерами. Вняв настояниям Рузвельта, он согласился отправить к берегам Гаваны броненосный крейсер Maine в знак демонстрации решимости США, но в остальном предпочел занять выжидательную позицию.
Ждать пришлось недолго – 15 февраля 1898 г. Maine таинственным образом взорвался. Погибли 262 человека. При желании инцидент можно было отнести к боевым действиям – т. е. счесть его объявлением войны.
«Я предлагаю не предпринимать поспешных шагов из-за этой катастрофы, – писал Мак-Кинли на следующий день. – Наша страна может себе позволить какое-то время воздерживаться от скоропалительных суждений и не наносить удар возмездия, пока не выяснится правда об этом инциденте».
Но Рузвельт наотрез отказался проявлять такую осторожность. «Грязное предательство со стороны испанцев», – припечатал он. Американские газеты согласились с его мнением. В уязвленной стране лозунг «Помни Maine!» пришел на смену кличу «Помни Аламо!»[20].
В ретроспективе понятно, что Мак-Кинли оказался прав, когда не спешил принимать решительные меры. Насколько сейчас известно, взрыв Maine стал результатом спонтанного возгорания в угольных трюмах – на удивление распространенная опасность в то время (не прошло и месяца, как вспыхнули угольные запасы американского броненосца Oregon). Какой бы ни была причина трагедии, Мак-Кинли стремился всеми силами избежать эскалации конфликта с Испанией. «Я уже прошел одну войну, – отмечал он, имея в виду свою службу во время Войны Севера и Юга. – Я видел, как растут груды трупов. Я не хочу снова увидеть такое же зрелище».
Рузвельт лишь покачал головой: «Боюсь, Мак-Кинли упорно настаивает на мирном решении. А жаль».
Когда президент Соединенных Штатов желает одного, а замминистра военно-морских сил – другого, верх должен брать президент согласно традициям и конституции. Но Рузвельт обладал сверхъестественным умением оборачивать события в свою пользу.
Ему помогло то, что его непосредственным начальником был Джон Лонг, министр военно-морских сил, эдакий добродушный дедушка («Просто лапочка», – умилялся Рузвельт), склонный к длительным отлучкам. Рузвельт не выносил бюрократических хитросплетений, но одну особенность бюрократии понимал отлично: когда Лонга нет на месте, именно он, Рузвельт, фактически исполняет обязанности министра.
Когда 25 февраля 1898 г. Лонг на несколько часов отлучился, чтобы посетить врача-остеопата, Рузвельт тут же принялся действовать. Он приказал всем командирам эскадр наполнить трюмы углем, затребовал из арсеналов резерв боеприпасов, предупредил командиров баз о возможности войны и направил в обе палаты конгресса запрос о неограниченной вербовке моряков. Решающее значение имели приказы, которые он отдал коммодору Джорджу Дьюи, командовавшему Азиатской эскадрой.
Сторонний наблюдатель может удивиться, какое отношение к событиям на Кубе имеет Азиатская эскадра. Но Рузвельт, воодушевленный трудами Мэхэна, замыслил полномасштабную атаку на Испанскую империю. По его расчетам, в случае начала войны «коммодора Дьюи можно будет спустить с поводка, точно волкодава». Поэтому он и приказал коммодору сконцентрировать корабли близ Гонконга, а если война грянет, ударить по Филиппинам.
Отбывая к врачу, министр Лонг наказал Рузвельту «поддерживать обычный распорядок, чтобы устроить себе тихий день отдыха». Вернувшись на службу, он с изумлением обнаружил, что его подчиненный начал подготовку к трансокеанской войне. Тем не менее министр не стал отменять распоряжения Рузвельта, опасаясь, по всей видимости, что это может быть воспринято газетчиками как слабость.
Мак-Кинли (что было вполне предсказуемо) уступил преобладавшим в обществе настроениям и официально объявил войну Испании. Антиимпериалисты в конгрессе были полны решимости не допустить выхода событий из-под контроля. Они добились принятия поправки к этому заявлению: Соединенные Штаты могут воевать с Испанией, однако не могут аннексировать Кубу.
Впрочем, в тексте поправки ничего не говорилось про Филиппины, куда коммодор Дьюи с должной поспешностью отплыл вместе с эскадрой.
Битва в Манильской бухте, как назвали произошедший в результате конфликт, стала многообещающим для американской стороны началом войны. «Столкнулись цивилизация XIX в. и средневековье XV в.», – описывал это сражение адъютант Дьюи. Всего за шесть с небольшим часов 1 мая 1898 г. Дьюи потопил или захватил все испанские корабли. Капитан испанского флагмана погиб. Командующий испанскими береговыми батареями покончил с собой.
Со стороны американцев была всего одна жертва, да и то из-за сердечного приступа.
«В ту ночь разворачивались ужасные, но величественные события, – отмечал один из членов экипажа флагманского корабля Дьюи, вместе с соратниками наблюдавший, как горит испанский флот. – Время от времени взрывался очередной арсенал, и пылающие обломки взлетали высоко в воздух – это напоминало извержение вулкана».
Между тем Мак-Кинли призвал собрать 125 000 добровольцев для ведения военных действий в карибском регионе. От заявок не было отбоя. В первых рядах подпрыгивал от нетерпения не кто иной, как Теодор Рузвельт, заместитель министра военно-морских сил.
Стремление Рузвельта покинуть свой пост и вступить в ряды армии вызвало недоумение у его друзей. «Может быть, у него умерла жена? Может быть, он с кем-то повздорил? Может быть, лишился рассудка?» – вопрошал историк Генри Адамс.
Конгресс разрешил сформировать три добровольческих кавалерийских полка. Рузвельту предложили командование одним из них. Проявив редкое для себя самоуничижение и стремление остаться в тени, он отказался, устроив на это место своего друга Леонарда Вуда, которому тут же присвоили чин полковника. Рузвельт принял более скромное звание подполковника и начал собирать людей.
В 1-й добровольческий кавалерийский полк набирали желающих со всей страны, и Рузвельт гордился тем, что в ряды его подразделения вступают не только гарвардцы, но и выпускники Йеля и Принстона. Впрочем, представители Лиги плюща составили лишь небольшую долю бойцов. К восторгу Рузвельта, большинство новобранцев явились с территорий – с «земель, которые совсем недавно завоевала белая цивилизация и где условия жизни были и поныне близкими к фронтиру тех времен, когда он еще существовал»: из Аризоны, Нью-Мексико, Оклахомы и Страны индейцев. В 1-м добровольческом кавалерийском полку (больше известном как «Мужественные всадники») было немало тех, кто имел опыт сражения с индейцами.
Любопытно, что в него вступили и некоторые коренные американцы, т. е. те самые индейцы. Рузвельт гордился и этим, хотя и считал не имеющих в роду белых предков «дикарями», которых командир должен держать «в ежовых рукавицах». «И я следовал этому правилу», – писал он.
Укомплектовав свое подразделение, Рузвельт отплыл к берегам Кубы. Он захватил с собой двух лошадей, темнокожего лакея («самого верного и преданного из людей»), револьвер, некогда найденный на взорвавшемся броненосце Maine, и экземпляр книги Эдмона Демолена «Аристократическая раса». Полк с легкостью высадился в Дайкири, после чего двинулся на запад – к городу Сантьяго-де-Куба, центру сосредоточения испанских сил.
Дальнейшие события обыгрывались в рассказах столько раз, что их причудливость уже сложно осознать. Человек, игравший такую важную роль в разжигании войны, гражданский чиновник без боевого опыта стал еще и героем решающего сражения. Кажется, что это сюжет романа, а не детали реальной биографии. Но атмосфера удивления: «Неужели это было на самом деле?» – сопровождает чуть ли не всю жизнь Теодора Рузвельта.
В конце концов, перед нами человек, который был студентом Гарварда, а потом ковбоем, полицейским, героем войны, президентом и исследователем неведомых земель Африки. По сути, это почти полный список типичных мальчишеских фантазий, не хватает разве что космонавта. Много лет спустя, в ходе очередной президентской избирательной кампании, Рузвельт получил пулю в грудь и как ни в чем не бывало целый час выступал, не обращая внимания на кровотечение. Он благополучно пережил это покушение.
Итак – знаменитое сражение за высоту Сан-Хуан. Все началось довольно просто. Испания удерживала холмы близ Сантьяго, а Соединенные Штаты хотели их занять. «Мужественные всадники» стояли пятыми за четырьмя другими полками – им предстояло взять холм Кеттл-Хилл. Еще одному отряду поручили захватить более важный холм Сан-Хуан, находившийся в полумиле.
Рузвельт разозлился, что его полк поставили в арьергарде, и неоднократно требовал, чтобы ему разрешили побыстрее вступить в бой. Наконец ему позволили «оказывать поддержку регулярной кавалерии в ходе атаки». Больше ему ничего не требовалось. «Едва получив приказ, я вскочил на коня – и так начался для меня этот знаменательный час, который стоил целого века».
Конь играл важную роль. Из-за неразберихи с кораблями для переброски войск на Кубу «Мужественные всадники» были вынуждены оставить лошадей на родине, однако Рузвельт, благодаря офицерскому званию, оказался в числе немногих счастливцев, сохранивших коня при себе. Теперь благодаря этому он мог передвигаться стремительнее, но становился более заметной мишенью. Рузвельт отважно поскакал вперед, приказав своим людям следовать за ним в пешем порядке.
Романист Стивен Крейн, наблюдавший за сражением издалека, различал лишь «тоненькую цепочку черных фигурок, двигавшихся через поле». Но для Рузвельта этот бешеный бросок к вершине холма Кеттл-Хилл был полон драматизма. Он галопом носился вдоль линии наступавших, «мимо вопящих, ликующих, стреляющих людей». В момент штурма холма по его локтю чиркнула пуля.
На этом можно было бы и остановиться – боевого ранения вполне хватало для красивой истории. Но Рузвельт посмотрел в сторону холма Сан-Хуан, где американцы вступили в бой с испанцами, и решил, что может поучаствовать и в этой стычке. Он соскочил с коня, перепрыгнул через изгородь и с кучкой своих людей («пули так и стригли траву вокруг нас») устремился в пешую атаку. Оглянувшись, Рузвельт увидел, что за ними никто не следует. Тогда он побежал обратно на холм Кеттл-Хилл (по-прежнему под огнем противника), перескочил через изгородь и устроил разнос бойцам. Теперь все его люди бросились за ним. Рузвельт в третий раз преодолел изгородь, после чего поднялся на холм и застрелил одного из испанцев из револьвера с броненосца Maine.
Как только сопротивление испанцев подавили, Рузвельт и его «Мужественные всадники» повторили бросок по просьбе прибывшей съемочной группы – по сути, это была первая документальная батальная киносъемка в истории.
После захвата высоты Сан-Хуан все быстро встало на свои места. Американские сухопутные войска осадили город Сантьяго-де-Куба, а американские боевые корабли разгромили испанский флот, базировавшийся у его берегов. Не прошло и месяца, как испанцы сдали город. В Пуэрто-Рико сопротивление испанских сил тоже вскоре иссякло. Кампания на суше продолжалась всего 17 дней, и в ней погибли семь американцев. В Маниле испанцы бились в основном для виду и скоро капитулировали.
Это был полный разгром. Империя, которая когда-то господствовала в обеих Америках, потерпела поражение меньше чем за четыре месяца: «превосходная маленькая война», как выразился американский посол в Британии, обращаясь к Рузвельту. На родине газетные писаки трубили о мощи Соединенных Штатов и немощи Испании. Вудро Вильсон писал, что Испанская империя – не более чем «карточный домик», поясняя: «Едва к нему прикоснулись американцы, он разлетелся». Президент Стэнфорда выдвигал похожее объяснение: «Мы добились успеха, потому что были крупнее и богаче врага – и обладали гораздо более значительными возможностями».
Может, и так.
Легко считать Испанию устаревшей феодальной державой, «больным человеком Карибского региона»[21]. Но у Испании имелась довольно большая и при этом закаленная в боях имперская армия, в том числе 200 000 человек на Кубе, 30 000 – на Филиппинах, 8000 – в Пуэрто-Рико. Между тем накануне войны в распоряжении Соединенных Штатов было лишь 25 000 офицеров и рядовых. Мак-Кинли спешно довел этот показатель примерно до 275 000, но этой численности удалось достичь лишь к концу войны, спустя немалое время после того, как американцы выиграли все решающие сражения.
Как же это получилось? Ведь на бумаге Соединенные Штаты явно не могли похвастаться численным превосходством.
В ответ на это нередко говорят, что американские военно-морские силы находились в лучшей форме, чем испанские, поскольку США прислушались к идеям Мэхэна. Но есть и другая важная составляющая ответа, которую часто упускают. Соединенные Штаты были не единственным противником, с которым тогда сражалась Испания. Войну, о которой мы говорим, обычно именуют Испано-американской войной, и считается, что она началась в 1898 г. Однако более точным названием было бы такое: Испано-кубинско-пуэрто-риканско-филиппинско-американская война. Кубинцы именуют ее войной 1895 г., филиппинцы датируют ее начало 1896-м, но в обеих хронологиях не учитывается множество предшествующих восстаний и войн.
Иными словами, Соединенные Штаты вступили в бой лишь на позднем этапе, обеспечив мощный и стремительный удар в конце длительного и кровопролитного конфликта, который к тому времени уже успел почти полностью разрушить Испанскую империю.
К январю 1898 г., за четыре месяца до того, как Соединенные Штаты присоединились к этой схватке, конфликт уже выродился в «мертвую войну», по словам Максимо Гомеса, лидера Кубинской армии. Гомес уже три десятка лет воевал с Испанией, но теперь впервые ясно увидел на горизонте победу. «Эта война кончится самое позднее через год», – предрек он. И оказался прав.
Соединенные Штаты опирались на таких, как Гомес. Сам Рузвельт отмечал, как легко его полк высадился в Дайкири. Он пояснял, что испанский гарнизон в полтысячи человек, обороняющий побережье, мог бы создать «очень большие трудности» для его «Мужественных всадников». Но испанцев тамне оказалось, поскольку Кубинская армия оттеснила их. Аналогичным образом 30-тысячная испанская группировка, базировавшаяся в провинции Орьенте, была блокирована кубинцами и поэтому не смогла прийти на помощь 8-тысячному гарнизону осажденного Сантьяго.
Такая же картина складывалась на Филиппинах. «Попросите Агинальдо подойти как можно скорее», – гласила телеграмма, которую коммодор Дьюи отбил за несколько дней до отплытия в Манилу. Дьюи сокрушил испанский флот и заблокировал Манильскую бухту, но его силы составляли всего 1743 человека (учитывая и офицеров, и рядовых). Даже с подкреплениями ему не хватило бы боевой мощи, чтобы успешно противостоять испанцам на суше. Он уступил эту задачу Эмилио Агинальдо, революционеру-изгнаннику, чьи бойцы в последующие месяцы брали один город за другим.
Отряды Агинальдо проводили операции «с величайшей энергией и неизменным успехом», сообщал один американский автор. «Днем мы видели их атаки, – вспоминал Дьюи, – а по ночам слышали их пальбу».
Кубинцы, филиппинцы и (в значительно меньшей степени) пуэрториканцы боролись с Испанией не одно десятилетие, истощая ее ресурсы, изматывая боевой дух. Но в Соединенных Штатах мало кто это сознавал. После высадки на Кубе, успех которой стал возможен благодаря тому, что кубинцы предварительно разбили испанские войска при Дайкири, неблагодарный Рузвельт поглядел на своих кубинских союзников и счел их «совершеннейшими оборванцами… бесполезными в серьезном сражении».
«Мы добились бы большего, если бы при нашей армии не было ни единого кубинца, – писал он. – Они не сделали решительно ничего».
Это суждение разошлось весьма широко – и сыграло немалую роль в истории. Полагая, что кубинцы внесли лишь небольшой вклад в войну, американские командиры без зазрения совести не позволили им в полной мере воспользоваться плодами мира. Американцы обсуждали капитуляцию Сантьяго – а затем и всей Кубы – напрямую с испанскими властями, исключив кубинцев из переговорного процесса. Распоряжаться Сантьяго стал Леонард Вуд, друг Рузвельта и командир «Мужественных всадников».
Кубинский генерал Каликсто Гарсия в знак протеста подал в отставку. «Я никогда не смирюсь с тем, что к нашей стране относятся как к завоеванной территории», – заявил он. Однако он мало что мог сделать. Кубинцев, как и испанцев, измотали десятилетия войны. Им не нужен был вооруженный конфликт с новым противником.
На Филиппинах ситуация складывалась похоже. Отряды Агинальдо освободили почти все крупные города и осадили Манилу. Сам Агинальдо рассматривал все это как часть войны за независимость Филиппин и даже успел издать Декларацию независимости, по его приказу подняли флаг страны и исполнили филиппинский государственный гимн. Однако, как и на Кубе, Испания сдалась Соединенным Штатам, а не местным мятежникам. Когда командиры американских и испанских сил втайне договаривались о показной битве за Манилу, испанцы согласились сдать город лишь американским частям, при условии, что филиппинские войска туда допущены не будут.
Как объяснял испанский генерал-губернатор, он «готов сдаться белым, но чернокожим – никогда».
Так что филиппинцы, осаждавшие Манилу два с половиной месяца и потерявшие тысячи жизней, изумленно наблюдали, как их союзники-американцы входят в город, не встречая сопротивления, не пускают туда филиппинских солдат и братаются с врагом – испанцами.
Через минуту после того, как спустили испанский флаг, на том же флагштоке над Манилой взмыл громадный американский. Военный оркестр грянул государственный гимн США.
Может, эта война и началась как восстание колоний, охватившее всю Испанскую империю, но закончилась она как Испано-американская война. Мирный договор обсуждали в Париже лишь представители Испании и Соединенных Штатов. Испания продала Филиппины американцам за $20 млн. Пуэрто-Рико и Гуам (один из микронезийских островов, имеющий ценность как база мэхэновского типа) отдала даром. Из-за поправки, которую приняли по инициативе конгрессменов-антиимпериалистов, Соединенные Штаты не могли аннексировать Кубу. Но она стала американским протекторатом. США оккупировали ее – как было объявлено, до тех пор, пока в стране не утвердится приемлемое для Вашингтона правительство.
Ни один представитель Кубы, Пуэрто-Рико, Филиппин и Гуама не получил права голоса в данном вопросе. Вряд ли местные жители согласились бы на такой вариант развития событий. «Это не та республика, за которую мы сражались, это не та полная независимость, о которой мы мечтали», – с горечью заявил Максимо Гомес, вождь Кубинской армии.
Зато это было довольно близко к тому, за что сражался и о чем мечтал Тедди Рузвельт.