На протяжении последних десятилетий политическая карта мира почти не менялась. Разумеется, очаги напряженности возникали, взять хотя бы конфликты между Ираком и Кувейтом, между Россией и Украиной, вооруженное противостояние в Судане, не говоря уже о драматичном распаде Советского Союза. Но это не идет ни в какое сравнение с перекраиванием карты в предшествующие столетия в результате интервенций, революций, завоеваний и аннексий, которые заставили Польшу то растягиваться, то сжиматься как гармошка и стерли Страну индейцев с лица земли.

Нынешние границы стабильны, так что очертания стран могут показаться незыблемыми. Неровный шестиугольник Франции, итальянский сапожок на высоком каблуке, немыслимо тонкая игла Чили, похожая на «кинжал, нацеленный в сердце Антарктики», как пошутил Генри Киссинджер. Хотя эти формы сложились в результате тех или иных превратностей истории, сейчас трудно представить их иными.

Именно поэтому нам трудно вспомнить сомнения, которые когда-то испытывали отцы-основатели США в отношении расширения страны на запад. «Они наверняка видели, какой куцей и ограниченной была территория их страны», – рассуждаем мы. А раз так, то продолжение этой истории становится совершенно логичным и похожим на складывание пазла. Покупка Луизианы – щелк! Восточная и Западная Флорида – щелк-щелк! Техас – щелк! Орегон – щелк! Война с Мексикой – щелк! Договор Гадсдена[13] (о покупке полосы земли вдоль мексиканской границы) – щелк! Вот и появились знакомые нам очертания карты-логотипа США, пазл сложился, картина полна, предначертание свершилось.

Но этот победный марш продолжался. Силуэт на карте-логотипе точно отражал границы Соединенных Штатов всего три года. Уже в 1857 г., вскоре после ратификации Договора Гадсдена в 1854 г., США стали аннексировать небольшие острова по всему Карибскому морю и Тихому океану. К концу столетия они предъявили права почти на сотню островов.

На островах не было аборигенов, к тому же в ту пору они не имели никакого стратегического значения. Как правило, они представляли собой клочки земли, скалистые и засушливые, мало подходящие для выращивания чего-либо. Впрочем, это было неважно. Там находилось то, до чего в XIX в. хотели добраться все. Речь идет о «белом золоте», которое в менее изысканном обществе без затей называют птичьим пометом.

•••

Чтобы понять, почему кого-то так привлекал птичий помет, полезно немного разобраться в особенностях сельского доиндустриального хозяйства.

Фермерское дело в Соединенных Штатах XIX в. не походило на сегодняшнее с его безбрежными и невероятно прибыльными полями, где колышутся высокоурожайные злаки. Это был очень рискованный бизнес. Томаса Мальтуса так встревожили демографические выкладки Бенджамина Франклина, потому что он не представлял, откуда возьмутся продукты питания для все более многочисленных поколений. Новые пахотные земли и девственная почва облегчали участь жителей Северной Америки, признавал ученый, но лишь временно. В конечном счете, писал он, «население растет настолько быстрее производства продуктов питания, что рано или поздно человечество постигнет преждевременная гибель в той или иной форме».

В XIX в. агрономы сумели разобраться в том, почему плодородие земли отстает от плодовитости людей. Пахотные земли содержат питательные вещества, без которых растения попросту не могут расти. Среди элементов, входящих в состав этих веществ, самую важную роль играет азот (N), один из четырех основных кирпичиков жизни наряду с углеродом, водородом и кислородом (C, H и O). Почва, бедная азотом, рождает недоразвитые растения с бледными листьями и низким содержанием белков в семенах.

К счастью, азот составляет почти четыре пятых атмосферы Земли, если считать по объему. Однако атмосферный азот почти исключительно представлен двухатомными молекулами газа (N₂). Атомы в такой молекуле связаны прочной тройной связью, так что они практически нереакционноспособны, а значит, недоступны для растений. Более того, природа предлагает до обидного мало способов превращения газообразного азота в полезное реакционноспособное вещество. Можно рассчитывать разве что на удар молнии да на бактерии, живущие в корневых клубеньках некоторых бобовых.

Лишь в XIX в. химики составили полную картину. Но крестьяне, пусть и на свой лад, понимали это уже не одно тысячелетие. Все земледельческие традиции предусматривают регулирование оборота азота. Речь идет о тонком взаимодействии фермера и земли под управлением народной мудрости в соответствии со сменой времен года. Поля удобряют навозом, содержащим много азота, поддерживают оборот культур, выжигают леса, оставляют землю под паром или засевают ее чечевицей. В каждой местности есть свои вариации этого порядка.

Но в XIX в. эти сложные земледельческие системы стали все чаще подводить. Индустриализация требовала не только сырья для заводов, но и продуктов для трудившихся на них мужчин и женщин. Фермы, которые прежде выращивали широкий диапазон культур для местного потребления, начали фокусироваться на самых прибыльных культурах, рассчитанных на далекие рынки. Кто будет сажать фасоль, когда британцы покупают хлопок по 11 центов за полкило и корабли уже ждут погрузки товара?

Хуже того, когда сельскохозяйственная продукция стала активно доставляться в далекие города, новая аграрная схема разрушила устоявшийся на протяжении веков цикл, в процессе которого отходы жизнедеятельности человека и животных вносились в землю и возвращали нитраты в почву. Агрономы XIX в. морщились при мысли о том, что жители больших городов спускают в унитаз ценное азотсодержащее сырье, которое могло бы удобрять поля, но вместо этого смывается в реки и океаны, не принося никакой пользы сельскому хозяйству. Автор одного популярного учебника прикинул, что общая стоимость этих «потерянных» человеческих экскрементов ежегодно доходит до $50 млн – лишь чуть меньше тогдашнего федерального бюджета.

Опасения были не пустыми. Фермы, работавшие по принципу непрерывной культивации, получали все более низкие урожаи. Так называемое истощение почвы стало одним из главных страхов для фермеров XIX в. во всех странах, где шла индустриализация. Это явление все сильнее проявлялось на фермах востока США. Один специалист по сельскому хозяйству докладывал в сенате штата Нью-Йорк: «Печально известный факт – в штате тысячи, а то и миллионы акров земли когда-то давали по 20 бушелей хорошей пшеницы с акра, а теперь дают не больше 10»[14].

Фермеры прочесывали окрестности в поисках органических материалов, которыми можно было удобрять поля. Уже само разнообразие предлагаемых возможностей, рассматриваемых в авторитетном труде сэра Гэмфри Дэви «Основы агрохимии» (1813 г.), дает представление о том, насколько отчаянным стало положение земледельцев. Дэви предлагал использовать рапсовый жмых, льняной жмых, солодовую пыль, морские водоросли («постарайтесь раздобыть как можно более свежие»), солому, гнилое сено, овес, «простые древесные опилки», «нейтрализованный торф», древесную золу, «неразделанные части мышц сухопутных животных», разложившиеся останки животных (лошадей, собак, овец, оленей и «других четвероногих»), рыбу, ворвань, костяную муку, роговую стружку, шерсть животных, шерстяные тряпки, «отходы кожевенных заводов», кровь, «накипь, образующуюся при варке сахара», куски коралловых рифов, морские губки, свежую мочу, «гнилую мочу», голубиный помет, куриный помет, кроличий помет, помет крупного рогатого скота, овечий помет, олений помет, а также сажу.

«Пудрет» (тактичное коммерческое наименование удобрения из человеческих экскрементов) представлял в этом смысле особый интерес. Даже Виктор Гюго не смог провести своего преследуемого героя Жана Вальжана по катакомбам парижской канализации (в романе «Отверженные» 1862 г.) без отступления с рассуждениями о том, что отходам жизнедеятельности парижан стоило бы найти достойное применение. Увы, в одноименный мюзикл не вошел план Гюго насчет «устройства с системой двойных труб, снабженного клапанами и гидрозатворами», которое следовало бы разместить в чреве Парижа, чтобы извлекать ценное сырье и отправлять его на поля.

Идея использования фекальных масс так и не вышла за пределы художественной литературы. Отходы жизнедеятельности жителей больших городов были слишком разбавлены водой и не поддавались эффективному извлечению, а среди прочих «улучшителей почвы» лишь немногие оказались по-настоящему действенными.

Что действительно было эффективным, так это гуано. Вообще этим термином обозначают помет птиц и летучих мышей, который можно использовать как удобрение, но в то время все думали лишь о гуано определенного рода – богатом азотом помете бакланов, олуш и пеликанов на островах Чинча, находящихся близ побережья Перу. Морские острова привлекают птиц, которые устраивают там свои гнездовья и колонии. Чинча имели важное дополнительное преимущество с точки зрения людей: на них почти не было дождей. Там скапливались горы гуано высотой в сотни метров, затвердевшие на солнце. По сути, сами острова во многом представляли собой многовековые наслоения окаменелого птичьего помета.

Одна вермонтская газета описывала гуано как «отвратительную массу, отдающую нюхательным солями с примесью смрада гниющего табака и разлагающихся котят». Сенатор от Вирджинии считал гуано «наиболее неприятным и омерзительным материалом из всех, какие можно вообразить». Его острый нашатырный запах чувствовался за много километров. Матросы, грузившие гуано, могли провести в трюме с этим сырьем не более 15 минут. Они поднимались на палубу, задыхаясь, порой у них шла кровь носом и наступала временная слепота.

Но когда это вещество в небольших количествах разбрасывали на истощенных полях Северной Америки, оно творило чудеса. Первые суда с грузом перуанского гуано прибыли к американским берегам в 1840-е гг. и быстро породили настоящую гуаноманию. ГазетаCleveland Herald прямо захлебывалась похвалами, уверяя, что это «самое дешевое, эффективное, долгодействующее и легкотранспортируемое удобрение» из всех существующих. Ходили и всякие небылицы – скажем, история о том, как отец запер 10-летнего сына в амбаре с кучей гуано и через несколько часов обнаружил, что тот превратился во взрослого мужчину, или о несчастном фермере, которого задушили могучие огуречные плети, так как он слишком щедро удобрил грядки птичьим пометом.

•••

Перуанское гуано поначалу продавали на американском рынке по чрезвычайно низким ценам, чтобы приучить к нему потребителя: груз, прибывавший на кораблях в Балтимор в 1843 г., сбывали всего по 7 центов за тонну. Но к 1850 г. тонна удобрения шла уже по $76: за семь лет цена взлетела более чем в 1000 раз. Отчасти это объяснялось возросшим спросом, отчасти тем, что поставки жестко контролировались британскими фирмами, которые монополизировали экспорт гуано с островов Чинча.

Это, мягко говоря, представляло немалую проблему. «Вопрос гуано» снова и снова поднимали на заседаниях конгресса. («Этот предмет куда менее важен, чем Тихоокеанская железная дорога», – протестовал один калифорнийский сенатор, уставший от обсуждений птичьего дерьма. «Уважаемый сенатор, видимо, не знает, зачем нужно гуано, иначе он не сделал бы такое замечание», – резко возразил ему коллега из Вирджинии.) Гуано фигурировало в четырех ежегодных президентских посланиях. Наиболее примечательным стало его упоминание в первом послании Милларда Филлмора. «Перуанское гуано стало настолько востребованным товаром», отмечал Филлмор, что он считает «долгом правительства» добиться установления на него «разумной цены». Новоизбранный президент обещал народу, что «со своей стороны приложит все усилия» для обеспечения поставок дешевого гуано.

Это были не пустые слова. В 1852 г. Дэниел Уэбстер, госсекретарь в администрации Филлмора, дал карт-бланш коммерсантам, намеренным доплыть до изобилующего птичьим пометом острова Лобос (у северных берегов Перу) и выскрести все имеющееся там гуано, обещал защиту на море и отрядил для этого военный корабль. Это был смелый, но опасный план, поскольку Перу заявляло о своем суверенитете над островом. Узнав о таком шаге госсекретаря США, южноамериканское государство стало готовиться к войне. Одна перуанская газета призывала читателей подняться, чтобы «истребить ненавистный народ», захватить американскую собственность и «убить американцев до того, как начнут убивать перуанцев».

Но в администрации США верх взяли менее горячие головы, и Соединенные Штаты отступились от этой затеи («Перуанский пингвин изрядно потрепал американского орла», – ехидничала лондонскаяThe Times). Однако было ясно, что гуано едва не спровоцировало войну в Новом Свете. Ничто не гарантировало, что такая война не разразится в будущем. Один-единственный перуанский остров, рассуждал один из сенаторов от Делавэра, может обойтись дороже, чем земли, купленные по Договору Гадсдена, Куба и прочие карибские острова, даже если рассматривать все эти территории в совокупности.

Однако перуанскую монополию можно было попытаться обойти иными путями. Через несколько лет после завершения саги о Кожаном Чулке (которая внесла большой вклад в укоренение мифа о Дэниеле Буне в сознании публики) Джеймс Фенимор Купер написал новый роман – «Кратер» (1847 г.) о гуановом острове в Тихом океане. В романе «колоссальные залежи древнего гуано» смывает на островную равнину, которая, разумеется, превращается в «пышно зеленеющие луга». Обнаружив это, кучка путешественников из Соединенных Штатов устраивает на острове колонию. Этот островок вулканического происхождения, расположенный на полпути к Фиджи, мог показаться необычным местом действия для новой книги Купера, так долго воспевавшего континентальную экспансию на запад, но гуано было заманчивым предметом.

И не только для Купера. Ловкие коммерсанты тоже заподозрили, что тихоокеанские острова, на которые пока никто не предъявил претензий, хранят залежи гуано. Два таких острова, Хауленд и Джарвис, в центральной части Тихого океана более чем в 600 километрах от ближайшего крупного массива суши, уже не одно десятилетие были известны китобоям и казались особенно многообещающими в смысле добычи ценного сырья. Гуановые дельцы быстро основали Американскую гуановую компанию с капиталом $10 млн (эта сумма выглядит более внушительной, если вспомнить, что все федеральные расходы за 1850 г. составили в общей сложности менее $45 млн). Они обратились к президенту Франклину Пирсу с просьбой направить к Хауленду и Джарвису военные корабли, чтобы защитить месторождения от иностранного посягательства.

Пирс не только внял их просьбам, но и в 1856 г. поддержал принятие Закона о гуановых островах. В соответствии с ним, если гражданин США обнаружит гуано на ничейном необитаемом острове, то этот остров «именем президента США становится входящим в компетенцию Соединенных Штатов». Любопытно, что авторы закона выбрали довольно туманное понятие «входящий в компетенцию». Казалось, они просто пробормотали непонятно что. Однако речь шла о том, что такие острова будут считаться принадлежащими США – в том или ином смысле.

Возможно, законотворцы были правы в своей уклончивости: текст закона стал существенным отклонением от прошлой практики. На всех предыдущих этапах истории США территориальная экспансия служила предметом ожесточенных споров, ее жарко обсуждали на страницах газет, вокруг нее шли баталии в конгрессе. Теперь же в случае принятия такого закона любой искатель приключений получал «возможность шастать по Тихому или иному океану и присоединять острова к Соединенным Штатам», как писала одна газета.

Конгрессмены колебались: это была «новая разновидность законодательного акта», влекущая за собой «последствия, которые выходят за пределы одних лишь поставок гуано». Сенатор Уильям Генри Сьюард, продвигавший законопроект, старался успокоить коллег. По его словам, если бы речь шла о «перспективах основания владений» на таких землях, то конгрессмены были бы вправе относиться к законопроекту настороженно. «Однако формулировки законопроекта относятся лишь к скалистым островкам… где невозможно основать владения». «Забудьте о фантазиях в духе Джеймса Фенимора Купера», – убеждал Сьюард и обещал, что на таких островах не будут «создаваться колонии».

Притязания США на гуановые острова, 1857–1902 гг.

Источник: Skaggs, Guano Rush, appendix

Конгрессменам не потребовалось больше никаких уточнений. Закон приняли, и коммерсанты пустились в плавание, спеша застолбить новые земли. Это была еще одна гонка, только на сей раз – в водах Тихого океана и Карибского моря. Первую партию островов присоединили к Соединенным Штатам в 1857 г. К 1863 г. власти страны аннексировали 59 островов. К тому времени, когда была зарегистрирована и удовлетворена последняя заявка такого рода (это произошло в 1902 г.), в состав океанской империи Соединенных Штатов входили 94 гуановых острова. «Тихий океан будет нашим, и Атлантика тоже будет нашей, почти вся, – ликовал Уолт Уитмен. – Вот это время! Вот это земля!»

•••

Джеймс Фенимор Купер, знавший об уникальных качествах гуано как удобрения, видел свой вымышленный остров «райским уголком». Но этот образ был невероятно далек от истины. Купер не задумывался о том, что гуано накапливается лишь в чрезвычайно засушливом климате – в маленьких пустынях посреди океана, где из-за отсутствия осадков птичий помет копится веками. Такие острова представляют собой голые скалы, а не плодородные равнины. В общем, это далеко не самые многообещающие места для жизни людей.

Тем не менее гуано не попадало в трюм кораблей само по себе. Добыча его (разработка гор помета с помощью кирок, заступов и взрывчатки, погрузка сырья на поджидающие суда) была, пожалуй, самой паршивой работой из всех, какие могли выпасть на вашу долю в XIX в. Здесь добытчиков угля ждали изнурительный труд и поражение легких из-за вдыхания опасной пыли, а вдобавок к этому приходилось месяцами торчать на жарком, сухом, зловонном острове. Среди рабочих были распространены респираторные заболевания, из-за которых они теряли сознание и харкали кровью. Желудочно-кишечные недуги из-за скученности, плохой пищи и нехватки свежей пресной воды тоже встречались нередко. Тучи пронзительно кричащих морских птиц закрывали небо над головой, порой устраивая ливень из помета («Мы были полностью покрыты толстым слоем птичьих испражнений», – вспоминал один из визитеров). На острове Хауленд под ногами сновали расплодившиеся крысы, что добавляло еще один пагубный ингредиент в эпидемиологическую похлебку.

Нелегко было находить желающих заняться таким трудом. Перуанские гуановые воротилы, видя, что соотечественники не спешат к ним наниматься, полагались в основном на рабочих-чилийцев, которых лживыми посулами заманивали на корабли, идущие на восток, или попросту похищали: с 1847 по 1874 г. по меньшей мере на 68 из этих судов вспыхивал бунт. Американские дельцы набирали рабочую силу главным образом на Гавайях, так как им казалось, что пейзажи гуановых островов будут для гавайцев (их называли «канаками») довольно привычными. «Эти терпеливые, закаленные темнокожие канаки, копающие и перетаскивающие гуано, трудолюбиво ворочающие веслом в кипящем прибое от восхода до рассвета, под палящими лучами экваториального солнца… весьма примечательный народ», – с одобрением писал один из нанимателей, хотя его, судя по всему, больше всего впечатляла способность таких рабочих переносить лишения, не умирать от болезней и не бояться ловить рыбу в опасных волнах. «Акулы и канаки находятся в самых дружелюбных отношениях, какие только можно себе представить», – добавлял он.

Но худшие условия добычи удобрений были на другой стороне земного шара – на крошечном карибском острове Навасса, близ Гаити. Его зловеще именовали Островом Дьявола.

Хотя гуано на Навассе было немного, здешний коралловый риф изобиловал отложениями трикальцийфосфата, окаменелого наследия морской фауны, жившей и умиравшей здесь на протяжении многих веков, – еще одного эффективного питательного вещества для истощенных сельскохозяйственных угодий. Здешний трикальцийфосфат, добываемый под контролем Навасской фосфатной компании, стал самым надежным источником удобрений в стремительно расширявшейся островной империи Соединенных Штатов.

В качестве рабочих Навасская фосфатная компания выписывала афроамериканцев из Балтимора. Обещая жизнь в тропическом раю (сбор фруктов в окружении местных красавиц), компания обманом убеждала этих зачастую неграмотных рабочих подписать долгосрочный контракт и взойти на борт.

Однако, едва ступив на берег, рабочие оказывались совсем не в идиллических условиях. На выжженном солнцем, скалистом острове не было ни фруктов, ни женщин. Вместо этого их ждал вызывающий цингу рацион из сухарей и соленой свинины, а также общество свирепых белых надсмотрщиков. Предметы первой необходимости вроде рубашек, обуви, матрасов и подушек можно было купить лишь в магазине компании по страшно завышенным ценам. Тех, кто заболевал, штрафовали. Тем, кто бунтовал, устраивали «подвязку» – связывали и часами оставляли под палящим солнцем, со вздернутыми вверх руками, да так, чтобы ноги едва касались земли.

В 1889 г. спор между надсмотрщиком и рабочим перерос в жестокое столкновение. Белые офицеры принялись палить в рабочих, а те отбивались с помощью топоров, бритв, дубинок, камней, а также брошенных белыми пистолетов и динамита. В стычке погибли пять офицеров. Рядом проходил британский пароход, который подобрал оставшихся белых и доставил их в Кингстон («С нами обходились как с королями после того, как спасли», – удовлетворенно писал один из уцелевших). Рабочих же увезли обратно в Балтимор, где заковали в наручники и повели по холодным улицам в городскую тюрьму (кое-кому пришлось идти босиком).

Налицо было пять трупов белых. К тому же страницы газет наполнились сенсационными свидетельствами выживших офицеров («Черные мясники» – гласил один полуистерический заголовок). Так что перспективы подсудимых выглядели не слишком радужно. Балтиморские темнокожие активисты собрали средства и наняли внушительную команду защитников, в том числе Эверетта Уоринга, первого черного адвоката, принятого в коллегию адвокатов Мэриленда.

Навасские бунтовщики: шестеро из подсудимых, работавших на острове Навасса

Уоринг и его коллеги указывали на очевидное: ужасающие условия труда и садистскую «подвязку» рабочих за непослушание. В конце концов защите пришлось прибегнуть к последнему доводу: мятежников невозможно осудить (да и вообще судить) в американском суде, так как юрисдикция Соединенных Штатов не распространяется на этот остров. Адвокаты подчеркивали, что Гаити также претендует на Навассу. Они отмечали, что на острове нет ни одного американского чиновника, и обращали внимание на туманную формулировку Закона о гуановых островах, где шла речь о вхождении островов в компетенцию Соединенных Штатов. Что еще за «вхождение в компетенцию»? Что это означает? С точки зрения защиты, остров Навасса был не американской, а иностранной территорией.

Это была не просто попытка добиться свободы для мятежников. Адвокаты бросали вызов правовым основам американской империи. Дело быстро дошло до Верховного суда, который встал на сторону обвинения, подтвердив, что законы США «бесспорно и недвусмысленно» распространяются на Навассу. Впрочем, многие отмечали, что возражения защиты во многом резонны: если это американская территория, где же местное правительство?

Президент Бенджамин Гаррисон тоже размышлял над этим. Он мало сомневался в том, что бунтовщики – «американские граждане», которые работали «на американской территории», однако опасался, что Навасская фосфатная компания обратила часть Соединенных Штатов в свой «феодальный удел», где правит не закон, а корпоративные правила и нормы.

Совершив довольно неожиданный шаг, Гаррисон направил военный корабль Kearsage для того, чтобы расследовать обстоятельства дела на месте, – не самый типичный отклик деятелей позолоченного века[15] на восстание рабочих. Когда офицеры Kearsage доложили, что Навассой управляют как «колонией для осужденных преступников», но при этом без минимального уважения к «комфорту и чистоте», свойственного даже тюрьмам, симпатии Гаррисона склонились в сторону мятежников. Он распорядился отсрочить приведение в исполнение смертного приговора вождям восставших и поднял этот вопрос в своем ежегодном послании. «Непростительно, что американские труженики оставлены в пределах нашей собственной юрисдикции без правительственных чиновников или трибунала, которые могли бы защитить их», – отметил он.

Таким образом, президент громогласно заявил о своей поддержке принципа, который до той поры оставался туманным и неопределенным. Неважно, насколько далеко находятся эти засыпанные птичьим пометом скалы и острова: в конечном счете они тоже – часть Соединенных Штатов.

•••

История гуановых островов может показаться банальной. В конце концов, насколько важны несколько десятков необитаемых клочков суши? Однако гуановая лихорадка XIX в. оставила после себя три наследия, которые сильно сказались на судьбе Больших Соединенных Штатов и, по сути, сформировали ее.

Первое наследие – юридическое. Закон о гуановых островах, решение Верховного суда и поддержка этого решения президентом Гаррисоном в совокупности официально утвердили принцип, согласно которому экспансия Соединенных Штатов не ограничивается континентом. В 1889–1890-х гг., когда скандал с Навассой не сходил с газетных полос, об этом думали мало. Но в последующие десятилетия именно этот принцип лег в основу заморской империи США.

Второе наследие – стратегическое. Особенности, в результате которых острова стали желанным местом для птичьих гнездовий и колоний, несколько десятилетий спустя сделали их подходящими для строительства аэродромов. Пуантилистическая империя, которую Соединенные Штаты создали после Второй мировой войны, отчасти опиралась на месторождения гуано, которые США разрабатывали в XIX в., объявив своей территорией.

Третье наследие (которое проявилось раньше всего) – сельскохозяйственное. В общей сложности коммерсанты вывезли около 400 000 т гуано со всех «территорий, входящих в компетенцию США». В своих мечтах дельцы рассчитывали на большее, но и это была неплохая добыча.

Гуано не устранило истощение почв, но позволило сдержать его в сочетании с использованием чилийского нитрата натрия, которым компании начали торговать ближе к концу века. Добыча естественных удобрений позволила поддерживать сельское хозяйство в стабильном состоянии достаточно долго, чтобы ученые смогли разработать более надежное решение – наладить производство удобрений из инертного атмосферного азота N₂.

Прорыв наступил в 1909 г., когда Фриц Габер, немецкий химик еврейского происхождения, разработал методику синтеза аммиака, еще одного соединения азота. К 1914 г. на основе этой экспериментальной методики создали эффективный промышленный способ получения аммиака. В том же году габеровский метод (названный «процессом Габера-Боша») стал давать столько же реакционноспособного азота, сколько весь перуанский экспорт гуано. Однако процесс Габера-Боша, в отличие от добычи гуано, можно было масштабировать практически беспредельно. К тому же он не требовал прочесывания морей в поисках необитаемых островов.

Одним росчерком пера Габер практически устранил барьер на пути роста численности населения. Мальтузианская логика была развенчана. Теперь уже никто не беспокоился, что плодородие почв иссякнет: если что, можно просто добавить кое-какие химикаты. Без процесса Габера-Боша наша планета могла поддерживать существование лишь примерно 2,4 млрд человек (при нынешнем уровне потребления). А это более чем втрое меньше сегодняшней численности населения Земли.

Благодаря своему методу синтеза аммиака Фриц Габер может считаться существом, оказавшим самое большое влияние на нашу планету. Однако работа не лучшим образом отразилась на его личной жизни. Его жена Клара, тоже многообещающий немецкий химик еврейского происхождения, стала первой женщиной, получившей докторскую степень в Университете Бреслау. Целая толпа местных жительниц собралась посмотреть, как она получает диплом доктора: «Редко на присуждении докторской степени присутствует так много народу», – отмечала одна газета. Но после свадьбы Клара забросила исследования и стала типичной хаусфрау, посвятив свою жизнь поддержке Фрица.

Этот брак чем-то напоминал «Портрет Дориана Грея» – чем больше процветал Фриц, тем больше чахла Клара. В один из тех дней, когда муж оттачивал свой метод, Клара написала печальное письмо своему бывшему научному руководителю: «Фриц много приобрел за эти восемь лет, но я столько же – и даже больше – потеряла. То, что осталось, наполняет меня чувством глубочайшей неудовлетворенности».

Фриц и в самом деле приобрел немало. Изобретение принесло ему пост директора нового берлинского института и одно из самых заметных мест в кругу научной элиты Германии (вскоре он воспользовался своим положением, чтобы помочь с карьерой молодому одаренному физику по имени Альберт Эйнштейн). Когда грянула Первая мировая война, Габер предложил родине свои услуги. Он заметил, что на основе аммиака, который теперь в огромных количествах производили немецкие заводы удобрений, можно делать взрывчатые вещества и пополнять стремительно тающие немецкие арсеналы. Поскольку война отрезала Германию от импортных нитратов, эта идея стала весьма важным вкладом в ход боевых действий. По подсчетам президента Американского химического общества, Германия проиграла бы войну уже в начале 1916 г., если бы Габер не позволил ей пополнять запасы аммонита.

Но Габер не остановился и на этом. Он собрал супергруппу немецких ученых, четверо из которых (как и сам Габер) впоследствии получили Нобелевскую премию. Осуществляя общее руководство их работой, он совершил свое второе открытие – создал отравляющие газы.

Габер не только изобрел их, но и лично руководил первым масштабным боевым применением в 1915 г., когда порядка 200 т хлора было выпущено по ветру в сторону алжирских частей в ходе битвы при Ипре. По странной иронии истории человек, спасший мир от голода, стал еще и отцом оружия массового поражения.

За это Габер удостоился новых почестей: патента на офицерский чин, Железного Креста, аудиенции императора. Похоже, не рада была лишь Клара. Угостив алжирцев хлором при Ипре, Фриц тут же приехал домой с кратким визитом. Анналы истории умалчивают о том, что произошло между женой и мужем во время этой побывки, но после того, как Фриц улегся спать, Клара вышла в сад с его служебным револьвером и выстрелила себе в сердце. На другой день Фриц вернулся на фронт.

В наши дни многие испытывают большой интерес к фигуре Клары, особенно в Германии, где ее прославляют как мученицу науки. Клара не оставила предсмертной записки (во всяком случае, такая записка не дошла до наших дней), а Фриц упорно отказывался разговаривать на эту тему, так что невозможно с уверенностью сказать, почему же Клара покончила с собой. Надо полагать, причины у нее имелись. Однако выбор времени для самоубийства и свидетельства некоторых ее знакомых наводят многих на мысль, что этот отчаянный шаг стал протестом против опасного изобретения, сделанного мужем.

Если так, то это был прозорливый поступок. После войны Фриц продолжал свои исследования. В его институте разработали многообещающий инсектицид под названием «Циклон А». Впоследствии в модифицированной форме под наименованием «Циклон Б» его стали использовать для уничтожения евреев, соплеменников Фрица и Клары, но теперь уже в газовых камерах. В числе погибших в нацистских концлагерях оказались и родственники Клары.

К счастью, погибли не все. Выйдя замуж, Клара взяла фамилию мужа, но сегодня ее знают под девичьей фамилией, которую она носила при защите диссертации: Иммервар.

Ее кузен Макс – мой прапрадед.