В 1949 г. Джордж Оруэлл нарисовал мрачную картину будущего Британии. Атомная война растерзала промышленно развитые страны. К власти пришел диктатор. Стремясь «ограничить полет мысли», власти заменяют английский жуткой версией бейсика – «новоязом». Британию поглотили Соединенные Штаты. Изменили даже название страны. Теперь она именуется «Взлетно-посадочная полоса I».
Оруэлловский роман «1984» – это прежде всего предостережение об опасности тоталитаризма. Но, изображая Британию как одну из передовых баз американоцентричной империи, британский писатель подметил еще одну тенденцию. Во время Второй мировой войны миллионы американских военнослужащих оказались на британской земле. Теоретически их присутствие было временным. Но началась холодная война (этот термин придумал Оруэлл), и стало очевидно, что Соединенные Штаты не уйдут с Британских островов еще какое-то время.
В период Второй мировой войны одной из самых крупных стала база Бертонвуд, где в какой-то момент находились свыше 18 000 военнослужащих США. В 1948 г., году выхода в свет романа Оруэлла, ВВС США вернулись туда. Бертонвуд приспособили для поддержки операции «Берлинский воздушный мост». Впоследствии он стал крупнейшей военно-воздушной базой в Европе. Там размещались тысячи военных. База опустела лишь в 1990-х.
Это важная особенность пуантилистической империи Соединенных Штатов, складывающейся из множества точек на островах, в отдаленных местах вроде гренландского Туле или атолла Бикини и в густонаселенных районах. В свободное время военные с баз заполняли местные бары, таскались по клубам, приторговывали на черном рынке, заводили интрижки с местными женщинами. А те, кто жил поблизости, находили себе работу на базах или что-нибудь продавали военным. Иными словами, базы и прилегающая к ним территория были эдаким оживленным приграничьем, где пришельцы из Соединенных Штатов контактировали с иностранцами.
Конечно, такие объекты размещались в чужих странах лишь после заключения соответствующего соглашения: Вашингтон обещал защиту и, как правило, финансирование в обмен на право устроить свой форпост. Но для тех, кто жил рядом, все это выглядело как проявление колониализма. Французские левые жаловались на американских «оккупантов» и ворчали насчет «кока-кольной колонизации». В послевоенной Панаме, напичканной американскими базами, местные жители устраивали многотысячные демонстрации протеста с лозунгами типа «Долой империализм янки!» и «Не отдадим больше ни дюйма панамской территории!».
Для британцев главную проблему представляло ядерное оружие. Соединенные Штаты держали его на британских базах, а их бомбардировщики B–47 летали над Англией. С ядерными бомбами? «Мы строили эти бомбардировщики не для того, чтобы они перевозили лепесточки роз», – заявил в 1958 г. журналистам американский генерал. Он немного блефовал: бомбы были не на боевом взводе. Но перепуганная британская публика, конечно, не могла этого знать.
Через несколько месяцев свыше 5000 хорошо одетых протестующих собрались под дождем на Трафальгарской площади. Оттуда они совершили четырехдневный марш на Олдермастон – военный объект в одноименном приходе, где размещалось ядерное оружие. К тому времени, когда демонстранты прибыли туда, их количество выросло до 10 000.
Не так уж много. Впрочем, впечатляло уже то, что люди вообще протестовали против холодной войны в 1950-е гг. в самом сердце одной из стран НАТО. На их строгих черно-белых плакатах красовались лозунги «За ядерное разоружение!» и «Нет ракетным базам!».
Художник Джеральд Холтом придумал символ для Олдермастонского марша. «Я был в отчаянии», – вспоминал он позже. Он схематически изобразил себя «с опущенными расставленными руками, ладонями вперед, как крестьянин у Гойи перед расстрельной командой. Потом я свел все это к нескольким линиям и заключил в круг».
Одиночка беспомощно стоит перед сокрушительной военной мощью, которая может уничтожить всю планету: «Такая жалкая картинка», – подумал Холтом. Но его творение, символ мира («пацифик»), нашло отзвук в душе разных людей и быстро распространилось по свету.
Холтому представлялось, что базы сеют страх. Но если взглянуть на них в ином свете, могло показаться, что в них есть своеобразный шик. Расквартированные там мужчины буквально лопались от денег и потребительских товаров. Да, базы вызывали протесты, но они порождали и другие страсти.
Возьмем Ливерпуль, порт на севере Англии. До войны это был безрадостный фабричный город без особых музыкальных развлечений, если не считать мюзик-холла, характерного для тогдашней английской провинции. Но в 1950-е гг. он вдруг засиял, словно рождественская елка. В последующие десятилетия оттуда вышло куда больше исполнителей и групп, возглавляющих чарты, чем ему вроде бы полагалось. Какие-то из них, вроде The Searchers или Gerry and the Pacemakers, со временем забылись. Но с такими титанами, как The Beatles, этого не произошло.
По подсчетам местного историка, в 1958–1964 гг. в Мерсисайд – районе развлечений в Ливерпуле – выступило около 500 групп.
Почему? «Должна же быть причина, – писал Джордж Мартин, продюсер битлов, – по которой именно Ливерпуль, а не другой британский город обрел в 1950-е гг. такую живую подростковую культуру, сконцентрированную вокруг поп-музыки, тогда как остальная Британия дремала под тихое убаюкивающее мурлыканье пыльных исполнителей в толстых свитерах». Конечно, сказалось то, что Ливерпуль был портовым городом. Но Мартин считал, что ответ в другом. Ливерпуль был «городом при базе». Он находился в 9 километрах к западу от того самого Бертонвуда, самой крупной военно-воздушной базы США в Европе.
Бертонвуд имел колоссальные размеры. Его называли «воротами в Европу». Там приземлялись военные борта после трансатлантического перелета. В числе его 1636 строений значились самый большой склад в Европе и единственная европейская военная лаборатория калибровки электроники, которую инженеры и техники использовали для настройки своей аппаратуры и проверки стандартов. База имела собственную бейсбольную команду, футбольную команду, радиостанцию. Туда непрерывно тянулись представители развлекательного бизнеса Соединенных Штатов (Боб Хоуп, Нат Кинг Коул, Бинг Кросби).
Значение Бертонвуда трудно переоценить. В войну целые кварталы Ливерпуля были разрушены в результате бомбежек, особенно в районе Пенни-Лейн, и экономика города по-прежнему пребывала в ужасном состоянии. Тысячи американских военнослужащих, приезжавших в город, казались местным жителям миллионерами. Девушки кидались на них прямо на вокзале (газетаDaily Mirror, подозревая в них обычных проституток, называла такое поведение «отвратительным, постыдным и позорным»).
Только по официальным контрактам Бертонвуд ежедневно вливал в местную экономику свыше $75 000. И это без учета денег, выкладываемых за всевозможные развлечения. Особенно преуспевали музыканты. Они могли устраивать концерты прямо на базе или заманивать на свои выступления тех военных с карманами, полными долларов, которые добирались вечерком до Мерсисайда.
Как полагал продюсер Джордж Мартин, это буквально перевернуло повседневное существование местных жителей. Военные, вспоминал он, «принесли свою культуру и любимые пластинки и включили то и другое в круговорот ливерпульской жизни». Американцы раздавали нейлоновые чулки, шоколад, деньги и пластинки, словно полчище шаловливых ночных Санта-Клаусов. База стала «безумно притягательным местом для женщин от 15 до 30».
Юноши тоже поддавались ее притяжению, особенно Джон Леннон, Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Ринго Старр. Отчим Ринго Старра работал на базе и регулярно подбрасывал пасынку комиксы и пластинки из Соединенных Штатов. Джулию, мать Джона, все знали как «веселую девушку». Не станем уточнять, что под этим подразумевалось, но в результате у нее появилась обширная коллекция моднейших пластинок, которой активно пользовались Джон с Полом. Джордж добывал записи, похищая их в магазине Брайана Эпстайна, где благодаря американским военным было полно музыкальных новинок с противоположного побережья Атлантики (позже Эпстайн стал менеджером битлов).
В то время как британская культура завязла в эпохе водевилей, а радиовещательная компания BBC всячески отворачивалась от рока, ливерпульцы находились в уникальном положении. У них имелись пластинки, которые на Британских островах больше не мог достать практически никто (особенно это касалось записей афроамериканских исполнителей). У ливерпульцев был прямой финансовый интерес освоить исполнение песен, попадающих к ним из Соединенных Штатов.
Ливерпульская музыкальная сцена стала развиваться взрывными темпами. Показательно, что вначале ливерпульские группы ограничивались каверами. Они конкурировали друг с другом не в сочинении новых песен, а в воспроизведении того, что слышали на пластинках и по радио.
Первым синглом, записанным Джоном, Полом и Джорджем, стала «That'll Be the Day», песня Бадди Холли, которую они исполнили с завидной близостью к оригиналу. Это не было попыткой превзойти Холли – ребятам хотелось просто утвердиться в качестве музыкантов, которые записывают песни в его стиле. Пластинку изготовили в единственном экземпляре и пустили по рукам. Сегодня это самая ценная пластинка в мире.
Битлам удалось совершить прорыв в 1958 г. – в том же году, когда протестующие против ядерного оружия двинулись на Олдермастон. Иными словами, The Beatles и пацифик появились почти одновременно. И популярнейшая группа, и популярнейший символ мира возникли, по сути, как побочный эффект существования системы американских военных баз.
В конце концов сами битлы присоединились к движению, начавшемуся с марша на Олдермастон. Пол Маккартни, выступая по телевидению в 1964 г., призвал запретить ядерное оружие. Три года спустя Джон Леннон выразил протест против системы зарубежных американских баз. «Вы только поглядите, что они тут устроили, – жаловался он. – Они тратят миллиарды на ядерные вооружения, и кругом полно американских баз, о которых никто толком не знает».
Такая позиция может показаться странной для музыкального коллектива, который своим существованием обязан американским военным, но часто происходит именно так. Те, кто обитает под сенью баз, одновременно ненавидят их и выстраивают свою жизнь благодаря им.
Ту же двойственность можно было наблюдать и на другом конце света – в послевоенной Японии. Редко случается, чтобы страна проходила болезненные и радикальные преобразования с такой скоростью. За два года японцы стали свидетелями того, как десятки их крупнейших городов осыпают зажигательными бомбами, как два города уничтожают ядерным оружием, как рушится их империя, как завоевывают их метрополию, как смиряют гордыню их императора и как люди Дугласа Макартура наводняют их страну. Эдвину Райшауэру[75], выросшему в Японии, казалось, что вся страна «пребывает в смятении».
Наверное, тут уместно и слово «унижение». Из владык Азии японцы превратились в подданных оккупированной страны. Макартур без зазрения совести управлял Японией как настоящий диктатор. Он отказывался общаться с японцами в неформальной обстановке и даже ездить по стране, которой правил. Вместо этого он обосновался в «Маленьком Токио» – неразбомбленной части Токио, которую оккупационные власти превратили в свой командный центр. Отсюда Макартур и осуществлял руководство – цензурировал прессу, распоряжался экономикой, составлял программу для школ.
Японцы быстро приспособились к новой реальности. Первым послевоенным бестселлером здесь стал 32-страничный английский разговорник, разошедшийся многомиллионным тиражом. Дети осваивали ключевые фразы (такие, как give me chocolate – «угости меня шоколадкой») и цеплялись за брюки американских солдат, бродивших по японским кварталам. Десятки тысяч женщин избрали профессию проститутки, ориентируясь на этот новый рынок. В те первые послевоенные годы секс-услуги стали одним из наиболее динамично развивающихся секторов японской экономики.
Оккупация продлилась шесть лет и восемь месяцев. Но даже после ее завершения в 1952 г. около 200 000 американских военнослужащих оставались на более чем 2000 объектов на Японских островах. Один из ведущих японских политиков с осуждением заявил, что из-за этого Япония остается прикованной к Соединенным Штатам. В ходе опроса, проведенного после завершения оккупации, лишь 18% респондентов сообщили, что Япония действительно стала независимой. Слишком уж много иностранных военных было вокруг.
Японию и в самом деле нельзя было назвать полностью независимой: Соединенные Штаты продолжали удерживать некоторые ее острова за пределами метрополии, в том числе Окинаву. Американский посол открыто называл Окинаву «колонией, где живет миллион японцев». В тот момент почти 5% населения острова составляли американские военные и их семьи. Окинаву не возвращали Японии еще два десятка лет.
Базами в Японии управляли как «американскими городками» – закрытыми анклавами Соединенных Штатов на иностранной территории. У них имелись собственные конторы и административные учреждения, жилые корпуса, торговые центры, школы, пожарные депо. Но эти базы никогда не были совершенно замкнутыми. Иногда они расширялись физически, забирая местные земли под новые объекты. А иногда их деятельность затрагивала прилегающие районы. В 1951 г. топливный бак истребителя упал на один из домов местных жителей, в результате чего погибли шесть человек. В 1959 г. реактивный самолет врезался в здание начальной школы, где погибли 17 человек и более 100 получили травмы. Подобные «инциденты и происшествия» случались часто: 1965 г. – грузовой контейнер упал с самолета и раздавил юную японку; 1966 г. – самолет-заправщик рухнул на землю и убил местного жителя; 1967 г. – ученика старших классов насмерть сбила военная машина и скрылась с места происшествия; четырехлетний ребенок погиб под колесами военного тягача.
Случались и настоящие преступления. В 1957 г. японская общественность возмутилась, когда американский сержант выстрелил из гранатомета по 46-летней женщине и убил ее на месте (его, видите ли, раздражало, что она собирает металлолом на армейском стрельбище). Персонал баз не так уж редко оказывался причастным к убийствам, изнасилованиям, разбойным нападениям. На следующий год после окончания оккупации более 100 японцев погибли от рук американских военнослужащих. Строго говоря, правонарушения, совершаемые этими преступниками в военной форме, следовало разбирать в японском суде. Однако в первые годы японские власти отказывались рассматривать 97% таких дел, передавая тысячи подозреваемых их командирам, чтобы те сами определили виновных и выбрали наказание.
Впрочем, как хорошо понимали японцы, присутствие американских баз влекло за собой не только потасовки в барах, крушения самолетов и выходки пьяных водителей, носящихся на джипах по запруженным людьми тротуарам. Оно обеспечивало Японии особое место в стремительно расширяющемся военном комплексе США. Во время холодной войны именно с ним был связан один из самых обильных и надежных денежных потоков на планете.
Более того, американские вооруженные силы стали одним из самых крупных работодателей Японии. На базах японцы находили работу переводчика, стенографистки, водителя, горничной, строителя. Ну а за пределами баз процветали бары и бордели. Кроме того, в Японию съезжалось в увольнение множество американских солдат, расквартированных по всей Азии. Официально программу называли «ОР» (отдых и реабилитация), но бойцы прозвали ее «ПР» (пьянство и разврат). Аббревиатура неважна, главное, что программа обеспечивала приток денег в местные гостиницы, магазины, бары и публичные дома.
Еще более значительное преобразующее воздействие оказали военные заказы, которые резко выросли в 1950 г., с началом Корейской войны. С материковой части США товары могли идти в Азию неделями. А в Японии их можно было произвести сравнительно дешево и доставить на место за какие-то часы. Так что американские вооруженные силы устроили настоящий бум закупок. С начала Корейской войны и до конца Вьетнамской японские компании зарабатывали на американских заказах не меньше $300 млн в год. В разгар Корейской войны в 1952 г. эта сумма приближалась к $800 млн.
По тем временам это были колоссальные деньги. Президент Банка Японии называл американские заказы «божественной помощью», а японский премьер-министр – «даром богов». В канун Корейской войны автопроизводитель Toyota вынужден был сократить штат работников, урезать зарплаты и вдвое уменьшить пенсии. Но благодаря военным контрактам судьба компании резко повернула к лучшему. Они стали, по словам президента, «спасением для Toyota». Всего за шесть лет, с 1948 по 1954 г., объем продукции, выпускаемой компанией, вырос в три-четыре раза.
Такие контракты не только приносили прибыль, но и позволяли японским фирмам осваивать американские стандарты, которые тогда стремительно распространялись по миру. Американские вооруженные силы стали крупнейшим на планете ведомством, устанавливающим стандарты (и одним из самых требовательных). Производство чего-либо для них напоминало хорошо оплачиваемую стажировку – приносило неплохие деньги и давало возможность приобрести чрезвычайно ценные умения и навыки.
Показательно, что одним из американских визитеров, к которым японцы относились с наибольшим почтением, стал статистик Эдвардс Деминг. В годы Второй мировой войны он работал в области логистики, специализируясь на контроле качества – методиках, обеспечивающих соответствие промышленной продукции определенным требованиям (философия всеобщего контроля качества, позже распространившаяся в США и Японии, отчасти основана на его идеях). Это не принесло ему особой известности на родине, однако он стал «первым парнем на деревне» в Японии. Здешние инженеры валом валили на его лекции, читали его труды, записывались на его курсы. «Никогда не ощущал себя столь важной персоной», – вспоминал Деминг. Он даже получил медаль из рук императора.
В чем причина такой популярности? Возможно, Деминг был гением? Скорее всего, нет. Вскоре японские инженеры, впитав все, что он знал, обошли его. Деминг прославился в Японии благодаря тем принципам, за которые выступал. В этой стране он стал «святым покровителем» контроля качества, как выразился один из основателей компании Sony. В условиях экономики, с трудом держащейся на плаву, так сильно зависящей от получения военных контрактов и соблюдения стандартов, именно этому святому поклонялись чаще всего.
Канонизация Деминга хорошо показывает центральную роль, которую американские вооруженные силы играли в японском экономическом развитии. Чем больше покупали военные, тем больше прибыли получали японские фирмы. Корейская война стала для них в этом смысле подарком небес. Помогла и Вьетнамская война. Те, кто в ней сражался, пили пиво Kirin, носили фотоаппараты Nikon, разъезжали на мотоциклах Honda, сбрасывали бомбы, части которых производила Sony. А когда их тела доставляли на родину, они были в полиэтиленовых мешках с клеймом «Сделано в Японии».
В этой огромной условной стране Базоландии именно Япония оказалась самым процветающим уголком. Скажем, на Филиппинах тоже размещались крупные контингенты американских военнослужащих, однако никто не мчался на передовую в грузовиках филиппинского производства. Немало значило и то, что рост в Японии подстегивали и другие факторы, в том числе высокий уровень сбережений жителей, меры по защите рынка, предпринимательская культура и правительство, которое поощряло промышленное развитие. Но главным, конечно, было наличие крупного заказчика в лице Соединенных Штатов.
В сумме эти составляющие дали громадный эффект. С конца Второй мировой до конца Вьетнамской войны японская экономика выросла в 55 раз. К тому времени этот стремительный рост нередко именовали «японским экономическим чудом».
Но даже Японии, самой преуспевающей части Базоландии, успех обошелся недешево. В обмен на привилегированное положение в мировой экономике страна уступила существенную долю своей автономии американским военным. Японской общественности пришлось смириться с тем, что Соединенные Штаты использовали японскую землю для развязывания азиатских войн, шпионажа за Советским Союзом и размещения ядерного оружия.
Общественные настроения в стране были весьма непростыми и противоречивыми. Японский народ протестовал против расширения американских баз, но не хотел, чтобы Соединенные Штатыубрали с японской земли своих военнослужащих, поскольку базы служили одним из важнейших источников дохода для местных жителей. В ходе социологических опросов, проводимых с 1958 по 1966 г., большинство респондентов не одобряли присутствие баз. Однако со временем их ответы становились все более неоднозначными: росла доля опрошенных, говоривших, что у них нет четкого отношения к американским базам. Даже лидер кампании за прекращение оккупации Окинавы признавал это «противоречие»: окинавцам не слишком хотелось помогать американцам воевать во Вьетнаме, но жителям острова отчаянно требовались деньги, а основным их источником служили военные базы.
Порой враждебное отношение японцев к американским базам выливалось в серьезные протесты. Один из примеров – антиядерное движение, развернувшееся после испытаний на Бикини в 1954 г. (и подарившее миру «Годзиллу»). Еще один всплеск недовольства произошел в 1959–1960 гг., в преддверии ожидаемого продления договора о базах между Соединенными Штатами и Японией. Демонстранты выходили на улицы Токио в среднем через день. Самая многолюдная акция собрала почти треть миллиона участников. Эйзенхауэр намеревался приехать в Японию, чтобы торжественно отметить продление договора, но когда его пресс-секретарь прибыл для подготовки визита, толпа численностью от 8000 до 10 000 человек не дала ему отъехать от аэропорта. Протестующие окружили его лимузин, разбили в нем стекла, раскачивали машину, вспрыгивали на ее крышу. Чтобы выручить несчастного чиновника, понадобился вертолет морской пехоты США. Эйзенхауэру пришлось отменить визит, так как японский премьер-министр не мог гарантировать безопасность заморского гостя.
Япония все-таки подписала документы о продлении договора, но всем было очевидно, какой ценой это далось правительству. В тот же день, когда соглашение подписали (это произошло в 1960 г.), премьер-министр Японии объявил об отставке. В следующем месяце один из протестующих нанес ему шесть ударов в ногу острым предметом.
Через 10 лет пришло время продлевать договор, и японские протестующие снова вышли на улицы. Они призывали положить конец Вьетнамской войне, вернуть японцам Окинаву и закрыть американские базы. В окинавском городе Кодза протесты переросли в насилие. Кодза была своего рода окинавским Ливерпулем – городом при базе с рок-сценой, пульсирующей от музыки Джимми Хендрикса, Deep Purple, Cream и Led Zeppelin. Когда военная машина, за рулем которой сидел американский солдат, сбила окинавца, но полиция отпустила водителя, начались волнения. Протестующие швыряли коктейли Молотова, сожгли десятки автомобилей и даже прорвались на территорию базы, где выбили окна и атаковали школы. Взбунтовались даже местные рокеры, многие из которых говорили по-английски и были детьми американских солдат.
Юкио Киан, басист первой окинавской группы The Whispers, рассказал историку, почему так происходило. У него имелись прочные связи с Соединенными Штатами: оттуда был родом отец его сводной сестры, а также отец его жены. И, конечно же, он был обязан своей карьерой щедрым солдатам с базы. Но в то же время Киан считал, что оккупанты «сильно напакостили» его семье. В войну его дом разрушили бомбардировщики. Его тетю задавил американский джип, причем водитель умчался обратно на базу и его так и не наказали. По признанию Киана, хотя он и играл американскую музыку, в нем постепенно копилась ненависть к Соединенным Штатам. И наконец во время волнений 1970 г. эти «долго сдерживаемые» чувства «выплеснулись наружу».
Столкнувшись с такими протестами, Соединенные Штаты вернули Окинаву японцам в 1972 г. Но сами базы не отдали. Сегодня 20% острова используются американскими военными.
Военно-воздушная база Футенма – форпост Соединенных Штатов в самом сердце густонаселенного окинавского города
Протесты, охватившие Японию, не стали неожиданностью. Вашингтонские чиновники знали, что базы нередко порождают беспорядки среди местного населения, – вот почему стремились по возможности размещать подобные объекты на малонаселенных островах и в отдаленных местах. Или же там, где на протесты не обращали особого внимания, например на Окинаве, а не в японской метрополии, на Гуаме, а не в Калифорнии, в Гренландии, а не в самой Дании.
При всей своей прозорливости вашингтонские стратеги мало задумывались об экономических последствиях существования баз. Вашингтон поддерживал японскую экономику, позволяя в числе прочего вводить ограничения на американский импорт, в предположении, что Япония станет региональной силой, однако никогда не будет экономическим конкурентом США. Как выразился Джон Фостер Даллес, осуществлявший общее руководство заключением договора об окончании оккупации, у японской продукции «нет особого будущего» в Соединенных Штатах, ведь это всего-навсего «дешевая имитация наших собственных товаров».
Даллес, как бы это помягче выразиться, ошибался. Он не предвидел (да и не только он), что Соединенные Штаты, используя Японию как ключевой элемент своих военных операций в Азии, еще и сеют семена собственной деиндустриализации.
Чтобы понять, как это произошло, вернемся в конец войны, когда Япония находилась на грани голодной смерти. Могло показаться, что это не самое благоприятное время для того, чтобы создавать новую компанию. Но Масару Ибука, офицер технической службы японского военно-морского флота, практически прекратившего свое существование, решил, что момент самый что ни на есть подходящий, и, похоже, был прав. Япония лежала в руинах, и чуть ли нелюбой товар мог найти здесь рынок сбыта.
Ибука обзавелся импровизированной конторой в Токио на третьем этаже универмага, выгоревшего изнутри. Он подключил к делу своего флотского друга – физика по имени Акио Морита. При обычном ходе вещей Морита стал бы наследником в 15-м поколении одной из старейших японских фирм по производству саке. Но в годы послевоенной неясности все изменилось. Морита стал вице-президентом новой компании Tokyo Tsushin Kogyo (Токийской телекоммуникационной инженерной компании), которую для краткости называли Totsuko.
Компания Ибуки и Мориты не замыкалась на производстве чего-то одного. Вместо этого она выпускала все, что ее рабочим удавалось склепать из найденного металлолома: примитивные электрические рисоварки, невероятно опасные подушки с электроподогревом, ламповые вольтметры. Ибука с Моритой мастерили из валявшегося вокруг мусора инструменты, например делали отвертки из мотоциклетных амортизаторов. Кроме того, они широко пользовались «Аллеей янки» – черным рынком, где американские солдаты сбывали добро, которое стащили на своих базах. Именно на этом рынке наши предприниматели добывали электронные лампы для своих приборов.
Но особенно их интересовала звукозапись. «Американцы принесли с собой музыку, – вспоминал Морита, – а наши хотели ее слушать». Ибука заявил, что компания попытается сделать устройство для записи звука на магнитную проволоку, но первые попытки показали, что это не так-то просто.
Между тем Totsuko бралась и за другую работу, в том числе по контрактам с оккупационными властями. Ей, например, заказали микшер для Национального радио Японии, которое в то время находилось под управлением администрации Макартура. Когда Масару Ибука привез готовый микшер, он увидел нечто такое, что ему никогда не встречалось прежде, – магнитофон с магнитной лентой, который привезли американские военные. «Вот что должна выпускать Totsuko», – решил он. Ибука уговорил одного из офицеров принести аппарат в мастерскую компании, чтобы сотрудники могли изучить его.
Инженеры Totsuko и без того понимали, как работают магнитофоны с магнитной лентой. В Центральном Токио оккупационные власти укомплектовали одну из библиотек новейшими западными техническими журналами, и японские ученые переписывали их от руки, а затем распространяли эти копии. Но инженерам Totsuko оказалось очень трудно отыскать подходящие материалы. В Японии не было пластика для производства пленки, и вместо него попытались использовать плотную бумагу. После бесчисленных проб и ошибок был найден и способ придания ей магнитных свойств с помощью местных материалов. Инженеры прокаливали на сковороде оксалат железа и получали из него оксид, который вручную наносили на бумажную ленту с помощью мягкой кисточки (на нее шла шерсть с брюха енота). Американская компания 3M делала это иначе, но японский метод сработал. Магнитофон фирмы Totsuko, весивший 35 килограммов, вышел на рынок в 1950 г.
Могли ли японские покупатели позволить себе магнитофон? Хотел ли кто-нибудь из них обзавестись таким аппаратом? Акио Морита придумал, как продвинуть этот товар. Оккупационные власти тогда как раз переводили японские школы с привычной для них зубрежки на аудиовизуальное обучение. Поэтому в японские школы хлынули учебные фильмы, снятые американцами. К сожалению (это было вполне типично для периода оккупации), все фильмы были англоязычными, а японские школьники не владели этим языком.
Морита сообразил, как воспользоваться преимуществами оккупации. Totsuko начала выпускать записи с японским переводом, который должен сопровождать американские киноленты. Таким образом, покупателями ее магнитофонов стали не частные лица, а школы. Это был первый серьезный успех Totsuko.
К тому времени Ибука и Морита поняли, что для них выгоднее всего. Техника и технологии приходили из Соединенных Штатов, деньги – тоже, прямо или косвенно. Это означало, что для обеспечения роста компании нужно ориентироваться на Соединенные Штаты.
Ибука впервые посетил США в 1952 г., хотя тогда почти не говорил по-английски. Там он узнал, что компания Bell Labs изобрела транзистор, и, как в случае с магнитофоном, решил серьезно вложиться в новую технологию, у истоков которой стояли американцы. Он купил патент на выпуск транзисторов в Японии, несмотря на предупреждения американских инженеров о том, что они годятся в основном для слуховых аппаратов. Ибука лишь отмахнулся от этих предостережений. Ему хотелось делать радиоприемники.
Кроме того, он собирался продавать их не только в Японии, но и за ее пределами. Для этого его фирме требовалось другое название. Морита тоже успел посетить Соединенные Штаты и обнаружил, что название Tokyo Tsushin Kogyo вызывает презрительную усмешку в англоязычной среде, хотя оно вполне нормально для японской компании. Даже сокращенный вариант, Totsuko, не привлекал внимания в США.
Требовалось название, которое «стало бы узнаваемым во всем мире и на всех языках произносилось бы одинаково», вспоминал Морита. Он хотел, чтобы оно было коротким, как, скажем, Ford. Два предпринимателя обсуждали бесчисленные варианты, рылись в словарях. Оба плохо говорили по-английски, но их привлекло латинскоеsonus, от которого произошло английское слово sound (звук). В Японии с ним было созвучно другое слово. Американские рядовые дружелюбно называли японцев мужского пола sonny или sonny boy (сынок, малый). Для многих японцев это звучало снисходительно. Но для таких неутомимых энтузиастов, как Ибука и Морита, в этом слове слышался шелест денежных купюр.
«Мы и сами в те дни были настоящимиsonny boys, – отмечал Морита. – Сущие мальчишки в мире записи и воспроизведения звука».
Они убрали однуn и запатентовали название Sony. Заметив, что английский быстро распространяется в Японии, да и по всему миру, Ибука с Моритой настояли на том, чтобы писать название не японскими иероглифами, а латинскими буквами даже в рекламе, ориентированной на Японию. Изобретатели придумали для своей фирмы и талисман – мальчишку по имени Sony Boy, с каштановыми волосами, явно энергичного и, на взгляд западного человека, принадлежавшего к белой расе.
«Сущие мальчишки в мире записи и воспроизведения звука»: транзисторный приемник компании Sony и ее талисман с каштановыми волосами Sony Boy
Первый транзисторный радиоприемник, представленный фирмой Sony в 1955 г., не был не существовавшим доселе новшеством – одна американская компания уже вывела на рынок такой аппарат. Но именно детище Sony стало активно продаваться, причем в США, как и надеялись Ибука с Моритой.
К тому же их приемник породил кардинальный технологический сдвиг. До Sony радиоприемники, магнитофоны и проигрыватели считались предметами мебели. Они были большими и дорогими, и производители состязались друг с другом в чистоте звука (тогда в моде был термин hi-fidelity – «высокая точность воспроизведения»). Sony изменила правила игры. Изобретение транзистора позволило выпускать миниатюрные и дешевые радиоприемники на батарейках, а значит, теперь музыку мог слушать отдельный человек, а не вся семья, собравшаяся у здоровенного аппарата. Морита хвастался, что приемники Sony не просто «компактные» – они «карманные». Чтобы особенно наглядно это показать, он распорядился, чтобы его торговые агенты носили приемник в кармане рубашки, который для этого пришлось слегка увеличить.
Таким образом, Sony продавала не просто приемники, а новый способ потребления медиапродукта. Юные слушатели теперь могли настраиваться на любимую волну без надзора взрослых (как отмечал Боб Спитц, хроникер битлов, Джон Леннон в подростковую пору гордо выставлял транзиторный приемник «в своей спальне словно бесценное произведение искусства»). За то, что мы теперь живем в мире карманных персональных устройств, а не больших экранов и громадных сабвуферов, отчасти следует благодарить компанию Sony. Ну, или упрекать.
Транзисторный приемник Sony стал провозвестником еще одной эпохальной тенденции: японские технологические компании обогнали конкурентов по части качества продукции. Sony перестала следовать как прилипала за американским левиафаном. Она отцепилась и вырвалась вперед.
Причем сильно опередила соперников. По сути, Sony тогда была чем-то вроде нынешней Apple. В 1960-е гг. она представила миру переносной телевизор, цветное телевидение высокого качества и первый настольный калькулятор, который не требовал электронных ламп. В 1970-е гг. ее детищем стали видеомагнитофон и кассетный плеер Walkman, а в 1980-е – компакт-диск, CD-плеер Discman, портативная видеокамера, 3,5-дюймовая компьютерная дискета, а также (несмотря на всю свою предрасположенность к миниатюризации) Jumbotron[76].
История Sony чем-то похожа на битловскую. Предприимчивые молодые люди, живущие бок о бок с американскими военными, добиваются первого успеха, имитируя то, что видят вокруг. Они учатся профессиональным приемам по песням Бадди Холли или бьются с плотной бумагой и кисточками из шерсти енота, пытаясь сделать свой магнитофон по чужим образцам. Но дайте им время – и вскоре будете слушать на плеере Walkman альбом «Abbey Road».
Стандарты работают определенным образом. Те фирмы или страны, которым удалось сделать свои стандарты общепринятыми, опережают конкурентов на старте, пока те занимаются переоснащением или осваивают новую систему. Экономисты называют это «преимуществом первопроходца». Но со временем такое преимущество исчезает. Как только все начинают использовать резьбу с углом 60°, вы перестаете получать выгоду от того, что стали применять еепервым (хотя кое-какие плюсы могут быть связаны с тем, что вы дальше других продвинулись по кривой обучения). Чем продолжительнее гонка, тем меньше значит преимущество на старте.
Способность США навязывать свои стандарты дала стране существенное преимущество первопроходца. Но те, кто быстро принял американские стандарты, тоже добились немалого успеха – назовем их последователями первой волны. Такими последователями в области медсестринского дела стали филиппинцы, в области рок-музыки – ливерпульцы, а в промышленной сфере – Sony наряду с другими японскими фирмами, которые выросли, опираясь на субкультуру американских военных. Привилегированное положение в мировой экономике (близость к источнику стандартов и новых технологий, легкость доступа на американские рынки) позволило им выйти на глобальный уровень.
Иными словами, тот международный порядок, который Соединенные Штаты выстроили вокруг себя после 1945 г., работал на них, однако вскоре США перестали занимать столь уникальное положение. Как только другие страны освоили американские стандарты, они тоже смогли получать от этого выгоду и даже конкурировать с самими Соединенными Штатами. Показательно, что в числе наиболее грозных соперников США оказались именно те страны, где в мирное время располагалось больше всего американских баз: Великобритания, Япония, ФРГ и Южная Корея.
В 1960-е гг. «британское вторжение» развернуло поток рок-музыки. Британские музыканты, великолепно освоившие рок и блюз, пробились в Соединенные Штаты: вслед за битлами успеха там добились The Rolling Stones, Эрик Клэптон, Ван Моррисон и Led Zeppelin. Такие исполнители, как Элвис Пресли и Чак Берри, какое-то время пользовались преимуществом первопроходца, но теперь в американских хит-парадах господствовали британские группы.
Sony начала свое восхождение благодаря транзисторному приемнику. Следом двинулись новые и новые японские фирмы. Такие названия, как Nikon, Canon, Mitsubishi, Honda, Toyota, Subaru, Nissan, Mazda, Kawasaki, Toshiba, Sanyo, Panasonic, Nintendo, вскоре стали хорошо известными почти каждому жителю Соединенных Штатов. Торговый баланс между двумя странами сменил знак в 1965 г., через 10 лет после того, как Sony выпустила свой транзисторный приемник. Теперь Япония продавала Соединенным Штатам больше, чем покупала у них. Губернатор Калифорнии с глубоким разочарованием называл это «колониальными» отношениями: «Мы им поставляем сырье, а они нам – готовые товары».
Взлет Японии был особенно заметен в области автопрома – одной из стержневых отраслей американской экономики. В 1980 г. сотни тысяч американских рабочих потеряли свои места в результате закрытия 40 сборочных предприятий и около 1500 дилерских центров. Между тем маленькие японские машины, эффективно расходующие топливо, захватывали все более и более значительные сегменты американского рынка.
Отчаявшиеся капитаны бизнеса пытались разгадать секрет успеха Японии. NBC выпустила документальный фильм «Если Япония смогла, то почему мы не можем?», где важное место занимал Эдвардс Деминг. Наконец-то, после десятилетий полузабвения, Деминг удостоился на родине той славы, которой давно пользовался в Японии. «Я с гордостью называю себя учеником доктора Деминга», – провозгласил президент компании Ford.
Но если страстное желание подражать Японии проникло в директорские кабинеты, то в цехах по-прежнему царила атмосфера отчаяния и безнадежности. Это слышно даже в музыке тех лет. Развеселые мелодии Бадди Холли уступили место более мрачным сочинениям. «Я родился в городе мертвецов» – вот как Брюс Спрингстин, певец деиндустриализации, безрадостно оценивал национальные перспективы в песне «Born in the USA» («Рожденный в США»). Пять лет спустя Sony купила Columbia Records, звукозаписывающую компанию, выпускавшую альбомы Спрингстина. Композиция «Born in the USA» официально стала собственностью Японии.
Дело не ограничилось одним лишь Спрингстином. Покупая Columbia Records, компания Sony получала официальные права на каталоги всех выходивших на этом лейбле песен Боба Дилана, Джонни Кэша, Саймона и Гарфанкела и многих других столпов рока. Впоследствии Sony купила компанию Columbia Pictures, к тому времени ставшую производительницей такой киноклассики, как «В порту», «Охотники за привидениями» и «Мост через реку Квай». Mitsubishi, в свою очередь, приобрела нью-йоркский Рокфеллер-центр.
«Представьте себе: прошло несколько лет. Декабрь. Семья идет смотреть на большую рождественскую елку в Хирохито-центр, – предостерегал рекламный ролик компании General Motors. – Валяйте, покупайте японские машины дальше».
Копились обиды, по крайней мере в некоторых сферах. «Они приходят сюда, продают здесь свои тачки, свои видаки. Наносят жуткий удар нашим компаниям», – жаловался по телевизору один магнат, занимавшийся недвижимостью. Его звали Дональд Трамп. Именно на этой теме он впервые попробовал въехать в политику и задел за живое многих американцев. Опра Уинфри, которая вела ту программу, отметила, что заявление Трампа звучит как «президентская речь». Он что, когда-нибудь решится выдвинуться? «Скорее всего, нет, – ответил Трамп. – Но мне обрыдло глядеть на то, как нашу страну обдирают как липку».
Писатель Майкл Крайтон вывел это порицание Японии на новый уровень в своем романе «Восходящее солнце» (1992 г.) – триллере, где действуют зловещие японские бизнесмены, сексуальные извращенцы, один из которых убивает белую женщину. Экранизация романа (с Шоном Коннери и Уэсли Снайпсом) вышла в кинотеатрах США на фоне протестов американцев азиатского происхождения, опасавшихся, что картина породит насилие. Впрочем, насилие к тому времени уже началось. В мичиганских городках Флинт и Лансинг местные жители били окна японских машин и резали их покрышки. Неподалеку, в Детройте, менеджер автопроизводителя Chrysler и рабочий компании, уволенный из-за сокращения производства, взялись за бейсбольные биты и в буквальном смысле вышибли мозги американцу китайского происхождения, видимо, приняв его за японца. «Это из-за вас, мелких ублюдков, мы сидим без работы», – кричал один из убийц, по словам свидетеля, выступавшего на судебном процессе.
Акио Морита (тот самый, из Sony), живший тогда в Нью-Йорке, стал в тот напряженный момент в буквальном смысле лицом Японии. В начале 1970-х гг., когда журналTime начал рассказывать об экономических успехах, которых Япония добивается в Соединенных Штатах, на страницах издания появилась статья «Как нам справиться с вторжением японского бизнеса». На обложке этого номера красовался портативный телевизор Sony, с экрана которого улыбался Морита.
Прежде Морита всегда старался казаться мирной, никому не угрожающей фигурой. Он написал по-английски две очень доброжелательные книги, где излагал свои мысли о бизнесе и подчеркивал, как много почерпнул у Соединенных Штатов. Но в 1989 г. Морита начал публиковать явно непочтительные размышления о своей второй родине. Он клеймил Соединенные Штаты за расизм, за царящее там экономическое неравенство, за недостаточную деловую сметку.
Возможно, Морита и разбогател благодаря американскому военно-промышленному комплексу, но его признательность оказалась не безграничной. «Давайте станем Японией, которая может сказать “нет”», – призывал он соотечественников. В соавторстве с одним правым японским националистом он написал книгу под таким же названием – «Япония может сказать “нет”». Морита выпустил ее на японском и отказался дать разрешение на перевод. В дни, когда он называл себяsonny boy, Морита действовал совершенно по-другому.
Впрочем, Акио Морита был не единственным, кто некогда получил выгоду от пуантилистической империи Соединенных Штатов, но впоследствии сказал ей «нет».