В 1620 г. группа английских поселенцев, которых мы сегодня именуем пилигримами, прибыла на побережье Северной Америки. Они провели в море больше двух месяцев, и двоих из них погубило изнурительное путешествие.
Как выяснилось, это была легкая часть. Поселенцы высадились в незнакомом месте, где их никто не ждал. Они пытались заниматься земледелием, но у них совершенно ничего не получалось. В первую же зиму больше половины пришельцев умерли от болезней и голода. Индейцы из племени поканокетов народа вампаноаг издалека наблюдали за их терзаниями. Наконец, весной, после того как многие колонисты умерли, поканокеты отправили к ним своего представителя – человека по имени Самосет.
Он приветствовал пришельцев по-английски.
Самосет, как оказалось, научился «ломаному английскому», по словам одного колониста, у рыбаков, промышлявших на побережье нынешнего Мэна. Через несколько дней Самосет вернулся и привел с собой индейца-патуксета, тоже из народа вампаноаг, говорившего на этом языке еще лучше: его звали Тискуантум, но сейчас он больше известен под именем Скуанто. Скуанто не только говорил по-английски, но и некоторое время жил в Лондоне. За семь лет до встречи с колонистами, основавшими на побережье Плимутскую колонию, он попал в плен к английскому капитану, который отвез его в Европу. Скуанто пересекал Атлантику четыре раза: после пленения, во время плавания на Ньюфаундленд и обратно и снова на запад с экспедицией, которая возвратила его на родину патуксетов, т. е. в южную часть нынешней Новой Англии.
Для колонистов, пересекших Атлантику всего один раз, эта встреча стала невероятной, почти немыслимой удачей. Небольшой отряд европейских скитальцев в далеких краях натолкнулся на обитателя колоссального североамериканского континента, которому некогда довелось побывать в их родной стране. Скуанто в глазах колонистов был «подарком, ниспосланным Господом». Он служил переводчиком, помогал завязывать дипломатические союзы с индейскими племенами, учил тонкостям местного земледелия. Вполне возможно, что без него колонисты попросту не выжили бы.
Сегодня, четыре века спустя, то общество, которое когда-то основали пилигримы, может похвастаться такой же удачей. Члены его могут отправиться практически в любую точку на карте, не сомневаясь в том, что там кто-нибудь говорит на их языке. Словно агрессивный сорняк, занесенный из чужих земель, английский приживался почти в каждой среде обитания. Он создал мир, полный людей, готовых и способных помогать англоговорящим, куда бы те ни забрели. Этот мир словно специально сделан удобным для Соединенных Штатов.
Мир бесчисленных Скуанто.
Языки – тоже своего рода стандарты, они подобны знакам «Стоп» или винтовой резьбе, однако на гораздо более глубоком уровне. Языки влияют на мышление, делая одни идеи более приемлемыми, а другие – менее. Они влияют и на общественное сознание. Язык сказывается на том, в какие сообщества вы вступаете, какие книги читаете, в каких местах чувствуете себя как дома. То, что один язык стал доминирующим на планете (на нем в той или иной степени говорят почти все образованные и влиятельные люди), является чрезвычайно важным фактом, имеющим далекоидущие последствия.
Этот факт особенно поразителен, поскольку у него нет исторических прецедентов. Ученые Западной Европы в свое время широко использовали латынь, но она никогда не отличалась универсальностью, которую ей временами приписывают. Другие языки, от испанского до суахили, тоже порой связывали воедино отдельные регионы, но не более того. Исторической нормой были лингвистические различия, а не сходство.
Эта норма была справедливой и для Соединенных Штатов на заре их существования: там тоже существовало пестрое лоскутное одеяло из индейских, африканских, европейских языков – сущий рай для полиглота. Бенджамин Франклин, родным языком которого был английский, считал необходимым владеть французским, немецким, итальянским, испанским и латынью. Он выпускал газету на немецком(Die Philadelphische Zeitung) и полагал, что в Пенсильвании немецкая речь может вытеснить английскую.
Такое предположение не было безосновательным. В ту пору многие серьезно задумывались над тем, удержит ли английский свои позиции на всем пространстве новой страны – Соединенных Штатов. До этого ни один язык коренного населения не распространялся на такой территории, как расширяющиеся Соединенные Штаты, без того чтобы не распасться на наречия. То, что английский сохранился (и то, что жители Вирджинии говорят на том же языке, что и калифорнийцы), можно объяснить поселенческим бумом, в результате которого довольно однородная людская масса стала осваивать безбрежное пространство. Конные фургоны и караваны с поселенцами везли с собой и их язык, который пережил долгое путешествие, подвергнувшись лишь незначительным мутациям.
Однако, если не брать в расчет поселенцев, превращение английского в государственный язык потребовало более жестких мер. Рабовладельцы намеренно и демонстративно разлучали африканских рабов, говоривших на одном языке. Те, кого поймали за разговором на родном наречии, могли подвергнуться суровому наказанию – по некоторым свидетельствам, иногда доходило до отрезания языка. Результатом стала полная лингвистическая аннигиляция. Хотя следы африканских идиом можно отыскать в речи сегодняшних черных американцев, ни один африканский язык, принесенный с невольничьими кораблями, не уцелел на новых берегах.
Языки коренных народов Северной Америки тоже не раз становились источником конфликта. В конце XIX в. реформаторы стали отправлять десятки тысяч индейских детей в школы-интернаты, которыми заправляли белые. Там, отрезанные от семьи и родного сообщества, они учили английский. «Мы очень быстро истребим в них все индейское», – обещал основатель одной из таких школ. Учеников, разговаривающих на языках коренных народов, нередко били или заставляли промывать рот мылом и щелоком. Неудивительно, что индейские родители редко с энтузиазмом встречали предложения отправить их детей в такую школу. Но правительственные чиновники и школьная администрация шли на подкуп, угрозы и откровенное принуждение вплоть до похищения детей, чтобы заполнить классы.
Власти пытались использовать ту же тактику на заморских территориях. «Они уже в школе выбивали из нас родной язык», – вспоминал один престарелый коренной житель Аляски. «Когда я говорю по-тлингитски, у меня до сих пор вкус мыла во рту», – подтверждал другой (на его языке сегодня говорит меньше 1000 человек). На Гуаме военно-морская администрация запрещала разговаривать по-чаморрски на территории школ, в судах, в государственных учреждениях. Детей, пойманных на этом в школе, били или штрафовали. Один ретивый морской офицер собрал в кучу все словари чаморрского языка, которые смог отыскать, и сжег их.
Но империя была необъятной, и в ней попросту не хватало колониальных чиновников, чтобы уследить за всеми. Поэтому власти решили действовать по-другому. Они принимали законы, написанные на английском, и требовали, чтобы государственные чиновники пользовались на службе лишь английским. На Американских Виргинских островах без владения английским не допускали до голосования. Но главное, колониальные власти всерьез обратились к образованию. Внедрение английского стало «принципиальной задачей» школьной системы, объяснял комиссар просвещения Филиппин. По всей империи от учащихся ожидали, что они будут отвечать на уроках и писать сочинения только по-английски, по крайней мере в средних и старших классах.
Этому противились завзятые антиколониалисты вроде Эмилио Агинальдо, который умер в 1964 г., так и не научившись говорить по-английски. Гарвардец Педро Альбису Кампос хорошо говорил на этом языке, но постепенно стал рассматривать английский как орудие империализма. «Меня поражает, что пуэрториканцы терпят это издевательство над умами своих детей, – заявлял он своим сторонникам. – Соединенные Штаты хотят не только разрушить нашу культуру и разобщить наш народ, они вознамерились уничтожить наш язык» – и «навязать нам свою культуру и язык, изгнать наши книги и заменить их своими».
Как выяснилось, местные преподаватели не испытывали особой приверженности имперскому наречию. В одном из докладов о состоянии филиппинских школ отмечалось, что школьникам преподают английский «учителя, которые сами не говорят по-английски». Бывший губернатор жаловался, что учителя говорят по-английски с таким ужасным акцентом, что их невозможно понять. Губернатор Пуэрто-Рико обвинял местных учителей в том, что они преподают английский «спустя рукава». Учителя упорно противились англизации даже под угрозой попадания в черный список и увольнения.
В целом доля владеющих английским повышалась, но медленно. К 1940 г. лишь около четверти пуэрториканцев и филиппинцев говорили на этом языке. На гавайских улицах по-прежнему господствовал местный пиджин – гибридное наречие, результат смешения нескольких языков.
Да и в остальном мире дела обстояли не лучше. В странах Запада английский традиционно уступал своим соперникам в самых разных сферах. Французский считался языком дипломатии. В качестве языка науки он часто использовался наряду с немецким и (в области химии) русским. Еще в 1932 г. французский был одним из официальных языков 98,5% международных научных конференций, тогда как английский – лишь 83,5%.
Если англофонам хотелось пообщаться с иностранцами, им приходилось осваивать чужие наречия. Именно это делал Бен Франклин в XVIII в. и его наследники в XX в. Тедди Рузвельт, зацикленный на идее «англоговорящих народов», тем не менее владел французским и немецким и неплохо понимал итальянскую речь. Вудро Вильсон, еще один президент-ученый того времени, читал научные труды на немецком и даже собирался пожить в Европе, чтобы получше освоить язык. Лингвистические познания Герберта Гувера были еще шире. В детстве он пытался изучить язык осейджей, его первой публикацией стал перевод латинского трактата XVI в. о горном деле, а кроме того, они с женой прибегали к мандаринскому диалекту (они неплохо освоили его во время пребывания в Китае), когда хотели скрыть содержание своего разговора от посторонних.
Эпоха американских президентов-полиглотов стала реакцией на мир, полный чужих языков, мир, где английский имел лишь ограниченное хождение.
Ограниченность его распространения высветилась во время Второй мировой войны. «Именно тогда, – писал один видный филолог, – многие из нас осознали, что иностранные языки являются объективной реальностью, что на Земле существуют большие области, где, как это ни странно, не говорят по-английски и не понимают этот язык». Соединенные Штаты выстроили себе «аккуратненький мирок, где по-английски говорят все», отмечал ученый. Но «внезапно эти докучливые иностранцы встретили нас на собственных землях с явным нежеланием понимать наш язык, как бы медленно и громко мы ни произносили слова. Это было почти возмутительно».
Армия запустила специальную программу подготовки – краткий курс, позволявший солдатам немного освоить те языки, которые им понадобятся для сражений в глобальной войне. В конечном счете программа охватила около 40 языков (именно в ней впервые стал применяться «аудиоречевой» метод, который широко используется сегодня). Но затея научить многомиллионную армию более или менее сносно изъясняться на десятках языков, с которыми бойцы могли бы столкнуться, перемещаясь с континента на континент, оказалась совершенно нереализуемой.
Честно говоря, было бы лучше, если бы иностранцы выучили английский.
Размышляя о том, как мог бы выглядеть послевоенный мир, лидеры союзников думали и о языке. «Империи будущего – это империи разума», – заявил Уинстон Черчилль, выступая в Гарварде в 1943 г. Он полагал, что залог этой ментальной колонизации – именно лингвистический фактор. Черчилль предлагал гарвардским студентам представить, как англоговорящим было бы «удобно», если бы их язык использовался по всему миру. Исчезли бы рамки империй старого, территориального типа. Носители английского смогли бы «свободно перемещаться по всему миру».
Картина выглядела воодушевляюще, однако она, как признавал и сам Черчилль, была далека от реальности. В 1943 г. английский не имел статуса языка всемирного общения и вряд ли в обозримом будущем мог его получить. В нем было ужасно много слов – около полумиллиона в самых больших словарях. Правила написания этих слов были умопомрачительными. Даже Альберт Эйнштейн в отчаянии опускал руки перед английской «коварнейшей орфографией».
Черчилль серьезно воспринимал эти поводы для беспокойства. В своей гарвардской речи он выступил в поддержку «бейсика» – сильно сокращенной и упрощенной версии английского, содержащей всего 850 слов, причем лишь 18 из них были глаголами (come, get, give, go, keep, let, make, put, seem, take, be, do, have, see, say, send, may и will)[66]. «Бейсик инглиш» предназначался для иностранцев. Его грамматическую систему вместе со словарем и фразами-примерами можно было напечатать не слишком мелким шрифтом на одной стороне листа бумаги.
Может показаться странным, что Черчилль, несомненный виртуоз в английском языке, с такой охотой предлагал заменить стейнвеевский рояль на игрушечное пианино. Но в этом он оказался не одинок. В число сторонников и пропагандистов бейсика вошли также Эзра Паунд, Лоренс Даррелл и Джордж Оруэлл. «На бейсике нельзя нести бессмыслицу так, чтобы она сразу не стала очевидной», – отмечал Оруэлл. Фантаст Герберт Уэллс предсказывал, что бейсик станет «распространяться со скоростью лесного пожара» и что к 2020 г. «во всем мире не останется практически никого», кто не понимал бы его.
Самый почитаемый тогда британский профессор литературоведения Айвор Армстронг Ричардс сделал бейсик своим призванием. Он преподавал в Китае, и его заботило распространение английского. «Большинство китайских школьников и студентов никогда не выучат язык настолько, чтобы более или менее прилично понимать литературный английский», – полагал он. Однако Ричардс видел в бейсике оптимальный способ познакомить их с «несметным количеством идей, чувств, желаний, мнений и настроений, приобщиться к которым можно, лишь освоив какой-либо западный язык».
В 1937 г. Ричардс совершил невероятное – добился, чтобы китайские власти согласились на преподавание бейсика в школах страны. Но его усилия почти тотчас же свели на нет японцы, в том же году начавшие полномасштабное вторжение в Китай. Впрочем, Ричардс не оставил свою затею. В конце войны он учил китайских моряков на военно-морской базе в Майами, используя бейсик.
«Чтобы управлять линкором, хватает 400 слов бейсика, – заявил профессор в интервью журналуTime. – Всего в нем 850 слов – этого достаточно, чтобы управлять всей планетой».
Франклин Делано Рузвельт обратил на это внимание и заметил в разговоре с госсекретарем, что бейсик «чрезвычайно полезен для нас» и мог бы позволить английскому вытеснить французский в качестве языка международной дипломатии. Но такая оценка не помешала Рузвельту слегка поддеть Черчилля. Он написал премьер-министру, ехидно интересуясь, как выглядела бы знаменитая речь насчет «крови, труда, пота и слез». Если бы Черчилль произнес ее на бейсике, то ему пришлось бы предложить своим соотечественникам «кровь, работу, воду на лице и воду из глаз».
«Однако, если говорить серьезно, нас это заинтересовало», – добавлял Рузвельт.
Так или иначе, как и предполагал президент, этот обезвоженный английский оказалось на удивление трудно использовать. Носителям английского с трудом удавалось держаться в рамках 850 слов бейсика. Иностранцев же приводили в замешательство громоздкие конструкции бейсика, особенно в плане глаголов. «Корейцы, испанцы и русские вправе спросить, почему сказать “Я пошел в воздух через прыжок” легче, нежели “Я прыгнул”», – не без остроумия писал один критик бейсика.
В конечном счете бейсик так и не получил распространения. Он не прижился среди тех, кто стал им пользоваться, а его пропагандисты утратили к нему интерес. Но подобное облегчение английского виделось энтузиастам не единственным возможным способом добиться, чтобы его знали все. К 1940-м гг. рьяные реформаторы предложили десятки схем упрощения его орфографии. Так появились Anglic (Forskor and sevn yeers agoe our faadherz braut forth on this kontinent a nue naeshon[67]), Fonetic Crthqgrafi, Nue Spelling, «Алфавит для завтрашнего мира» и любопытная система с уменьшенным количеством гласных, представляемая под лозунгом «1 Wrld, 1 Langwij»[68].
Наиболее смелый вариант предложил бывший сенатор Роберт Лэтем Оуэн. В числе его предков были индейцы чероки (чероки называли его Оконостота). Оуэн был одним из организаторов неудавшейся попытки учредить в 1905 г. штат Секвойя, населенный в основном индейцами. Хотя конгресс отверг это предложение и сделал штатом Оклахому, более крупную и более белую, Оуэн сумел добиться, чтобы его выбрали в сенат – уже от Оклахомы. Они с Чарльзом Кёртисом, будущим вице-президентом при Герберте Гувере, были там единственными сенаторами индейского происхождения.
Оуэн предлагал назвать свой штат Секвойей в честь человека, разработавшего азбуку для языка чероки. Индейцам чероки понравились ее значки (которые не походили на латинские буквы), и они быстро их выучили. А что, если попробовать сделать нечто подобное для английского? Оуэн ради развлечения стал разрабатывать для него новый алфавит фонетического типа. В день нападения японцев на Пёрл-Харбор, 7/8 декабря 1941 г., он всерьез решил довести дело до конца.
В оуэновском «глобальном алфавите», как его именовал автор, не использовались латинские буквы. Он больше походил на арабское письмо или на стенографические знаки. Автор полагал, что отказ от знакомых очертаний букв позволит обойти все орфографические проблемы. Слова писались в точности так, как произносились. Как утверждал Оуэн, с помощью этого инструмента «мы сможем очень быстро обучить английскому весь мир».
Он говорил, что глобальный алфавит сделает английский «языком разговорного общения всего мира всего за два-три года». К тому же, по его словам, эта система была полностью совместима с бейсиком.
Глобальный алфавит: система Роберта Лэтема Оуэна
Идея Оуэна привлекла внимание. Франклин Делано Рузвельт передал его предложение на рассмотрение госсекретаря. Сенатский Комитет по международным отношениям провел посвященное ему слушание («Не думаю, что кто-либо может сделать больший вклад в развитие человечества, чем создатель универсального метода коммуникации», – провозгласил сенатор от Нью-Мексико). Писателя Джорджа Бернарда Шоу очень увлекла эта идея, и он даже завещал часть своего состояния на финансирование создания и продвижения нелатинского фонетического алфавита. Правда, звучали и предостережения: например, Элеонора Рузвельт опасалась, что новую систему будет слишком трудно выучить. Тем не менее Оуэн чувствовал достаточно поддержки, чтобы сконструировать специальную пишущую машинку со своим алфавитом.
Эта машинка стала первой и последней в своем роде: оуэновский алфавит так и не нашел практического применения. Но то, что Оуэн сумел продвинуться так далеко, поражает. Лидеров Соединенных Штатов и Британии настолько беспокоили перспективы традиционного английского, что они с готовностью рассматривали варианты его кардинального реформирования. Выхолощенный английский, сведенный к 18 глаголам, записываемый закорючками, словно отражал ту цену, которую всерьез подумывали заплатить за «империи разума», грезившиеся Черчиллю.
Проблемы, которые стояли перед английским языком, не ограничивались чисто техническими. Колониализм, некогда служивший одним из главных проводников английского, на глазах рушился. Деколонизация в конечном счете освободила от власти Британии и Соединенных Штатов более 600 млн человек. Продолжат ли они пользоваться английским?
Казалось, вряд ли. Многие жаловались на те несчастья, которые английский принес их странам. Махатма Ганди считал «признаком рабства» то, что Индия полагается на этот язык, и в конце жизни торжественно отверг его. Кенийский писатель Джеймс Нгуги приравнивал «психологическое насилие в школьном классе» к «физическому насилию на поле боя». Он вспоминал собственные детские годы, проведенные в миссионерской школе для бедных, где учеников, которых поймали за разговором на родном гикуйю, били, штрафовали или заставляли носить таблички с надписью «Я дурак» или «Я осел». После деколонизации он сменил имя на Нгуги ва Тхионго и перестал писать романы на английском.
Мануэль Кесон тоже жаловался. Хотя к тому времени, когда Филиппины стали содружеством, мало кто из взрослых филиппинцев свободно говорил по-английски, позиции этого языка в школах и государственных структурах с давних пор мешали укорениться местным языкам. В результате после сотен лет колониального правления (учитывая испанское) на Филиппинахне было единого местного языка, на котором говорили бы во всей колонии.
«Когда я езжу по провинциям и говорю со своим народом, мне требуется переводчик, – сокрушался Кесон. – Доводилось ли вам слышать о чем-то более унизительном, более ужасающем?»
Филиппинам необходим «собственный язык», настаивал он. Он должен входить в число языков коренного населения архипелага, и его нужно преподавать на всех островах. Без такого языка, продолжал политик, «душа страны не может существовать».
С учреждением содружества в 1935 г. архипелаг получил определенную автономию, т. е. независимость от Вашингтона. Кесон основал институт национального языка. Задачей института стало превращение одного из местных языков (был выбран тагальский, на котором говорили в Маниле) в государственный. Все понимали: чтобы обратить местное наречие в официальный язык страны и как следует распространить его, требуется немалое время (Национальный совет образования предложил использовать в переходный период «бейсик-тагальский», созданный по образцу бейсик инглиша.) Однако Кесон надеялся, что в конечном счете это позволит избавиться от плодов англизации – наследия колониальной эпохи.
По мере углубления процесса деколонизации становилось ясно, что эту цель разделяет множество стран. Провозгласив независимость, Индия объявила, что теперь официально именуется Бхарат и что ее государственный язык – хинди. Английскому отводился вспомогательный статус, а к 1965 г. страна обещала полностью от него отказаться. Сингапур сделал официальным языком малайский в 1959 г., когда эта британская колония стала самоуправляемой. На Шри-Ланке точно так же поступили с сингальским языком в соответствии с законом, принятым в 1956 г.
В 1949 г. Генеральная Ассамблея ООН постановила, что во всех государствах, являющихся членами этой организации, обучение в начальной и средней школе должно вестись на родном языке учащихся. В том же году Мао Цзэдун захватил власть в Китае. Его «культурная революция» привела к запрету английского в стране и гонениям на англоговорящих учителей. СССР стремился запретить преподавание английского как «языка растленного Запада» в Восточном блоке и распространить там русский.
Организация африканского единства провозгласила, что в независимой Африке европейские языки будут «приемлемы лишь на временной основе», и учредила Межафриканское бюро языков для того, чтобы заменить их местными.
Возможно, такое действительно было осуществимо. В Палестине, британской подмандатной территории, еврейские поселенцы воскресили иврит, язык древних священных текстов, и стали обучать ему своих детей как родному. Дело продвинулось так далеко, что в 1948 г., когда территория обрела независимость и появилось Государство Израиль, оно вообще отказалось от английского как от государственного языка. Язык, на котором давно никто не говорил как на родном, заставил английский отступить.
Айвор Армстронг Ричардс наблюдал за этими процессами с тревогой. Он опасался, что национализм третьего мира способен «уничтожить все надежды для английского языка».
Как же все-таки английский победил конкурентов? В 1940-е гг. Франклин Делано Рузвельт с Черчиллем полагали, что им придется радикально преобразовать английский и превратить его в глобальный язык, но так и не сумели провести преобразования такого рода. Деколонизация, приведшая к власти такие фигуры, как Мануэль Кесон, лишь ухудшила перспективы английского. Тем не менее он преодолел все преграды и стал реальным всемирным языком. Что же случилось?
Некоторые лингвисты считают, что отчасти это объясняется международной политикой Соединенных Штатов и Британии. Мол, даже на фоне потери политического контроля над огромной частью мира им все-таки удавалось внедрять свой язык в более слабых странах.
Большую роль здесь играло образование. Сотни тысяч иностранных студентов, стекающихся в американские университеты (к 1969 г. по 120 000 человек в год), не просто изучали математику или социологию – им преподавали эти предметына английском языке. А потом они несли английский к себе на родину, где быстро входили в число наиболее образованных и могущественных людей. Прибавьте к студентам почти полмиллиона иностранных курсантов, проходивших подготовку в американских военных училищах и академиях, на американских военных базах и разного рода американских спецобъектах.
Студенты приезжали в страну, а английский выходил за ее пределы. К 1960-м гг. не меньше 40 государственных ведомств США спонсировали преподавание английского за рубежом – особо примечательным в этом смысле был Корпус мира (независимое федеральное агентство, которое президент Ганы называл «орудием западной психологической войны»). Американские радиостанции тоже вещали на иностранные государства по-английски. В 1959 г. «Голос Америки» стал использовать в некоторых передачах «специальный английский» с ограниченным словарем – что-то вроде бейсик инглиша. Учебники, комиксы и фильмы хлынули в мир из стран-англофонов, иногда при финансовой поддержке правительства.
Но вряд ли этого оказалось бы достаточно. Да, английский язык продвигали серьезные силы, но у неанглоязычных стран имелась не менее серьезная защита. Их власти формировали и насаждали свои школьные программы, предоставляли статус государственного не английскому, а другим языкам, транслировалисобственные радиопередачи. Если дети учили в школах суахили или сингальский, что могла сделать жалкая сотня волонтеров Корпуса мира?
Более того, власти англоязычных стран не считали языковую экспансию такой уж приоритетной задачей. Хотя структуры вроде «Голоса Америки» или Корпуса мира и продвигали английский, это не было их основной миссией. Лишь в 1965 г. правительство США включило распространение английского языка в список задач своей международной политики.
В этом смысле полезно взглянуть на проблему с другой стороны. В конце концов, глобальный английский в общем-то не является следствием немногочисленных, пусть даже масштабных, решений Вашингтона или Лондона. Это продукт миллиардов более мелких решений, которые принимались и принимаются по всему миру. Конечно, доминирующее положение США оказывало и оказывает на эти решения глубокое влияние, но все-таки язык не насаждался сверху, а распространялся снизу вверх.
Особенность стандартов в том, что они действуют иначе, чем все иные виды власти. Правительства могут облагать подданных налогами, заставлять их воевать, сажать их в тюрьму и т. п. Они делают это постоянно. Стандарты навязать куда труднее. Колониальные власти 50 лет пытались вбить английский в головы пуэрториканцев, но в итоге добились того, что лишь четверть населения худо-бедно разговаривала на нем. Почему этот процесс шел с таким трудом? Потому что пуэрториканцы по-прежнему говорили по-испански как на улице, так и дома.
Стандарты – отражение власти, но реальное принуждение в этой сфере редко исходит от государства. Чаще его источником служит местное сообщество. Возьмем хрестоматийный пример установления стандартов – борьбу между конкурирующими форматами для видеомагнитофонов. В 1976 г. компания Sony выпустила на рынок первый видеомагнитофон потребительского класса. Он был рассчитал на кассеты формата Betamax. На следующий год компания JVC, ее конкурент, стала продавать видеотехнику, использующую другой формат – VHS. У каждого формата имелись свои достоинства: Betamax обеспечивал более качественные изображение и звук, зато кассеты VHS имели более значительную продолжительность записи. В 1980 г. покупатели имели равные основания выбрать и тот и другой формат – они считались равноценными.
Но в 1990 г. ситуация изменилась. К тому времени накопилась критическая масса пользователей формата VHS. Пункты проката перестали держать кассеты формата Betamax, новые фильмы выходили исключительно на VHS. Компания Sony неохотно, но согласилась начать выпуск техники, совместимой с форматом VHS. «Откровенно говоря, мы не хотели производить VHS, – признавался вице-президент компании. – Но бизнес нельзя вести исходя из собственных чувств и желаний».
Нельзя сказать, чтобы компанию Sony прямо-такивынудили отказаться от формата Betamax. Просто затраты на то, чтобы держаться за него, стали непомерно высокими. Слишком много покупателей выбрали VHS.
Нечто подобное происходило и с языком. По мере того как далекие друг от друга культуры устанавливают более тесные контакты, им все больше требуется общий язык. Но выбор такого языка нельзя назвать совсем свободным. В таких случаях чаще выбирают тот язык, который уже используют другие, тот, который, как представляется, дает больше всего возможностей. А после достижения критической массы выбор начинает сводиться к единственному варианту.
Разные народы проходят этот процесс с разной скоростью. Международные сообщества, находящиеся на переднем крае глобализации, первыми ощутили потребность в общем языке. Они быстро ухватились за английский, и по мере того, как новые и новые сообщества принимали его, он распространялся все быстрее и захватывал целые страны.
Первой группой, которая полностью перешла на английский, стали авиадиспетчеры. Авиация – технически сложная и глубоко международная сфера, так что стандарты в ней имеют жизненно важное значение. Особенно важно наличие единого языка, ведь полеты требуют четкой и ясной коммуникации. В 1950-е гг. советский самолет, на котором летел тогдашний министр иностранных дел Андрей Громыко, дважды пролетел мимо лондонского аэропорта Хитроу и чуть не разбился, потому что пилот плохо понимал команды британского авиадиспетчера.
К счастью, случаи такого непонимания редки, поскольку после достижения в 1944 г. соглашения по правилам международной авиационной системы для международных полетов приняли стандартный язык. Неудивительно, что им оказался английский. Выбор был продиктован отнюдь не желанием заставить весь мир говорить исключительно по-английски, а необходимостью: следовало остановиться на одном языке, а на долю Соединенных Штатов к тому времени приходилось почти 70% от общего количества миль, которые пролетали пассажирские самолеты в мире.
Неанглоязычную часть населения Земли это подчас раздражало. В 1970-е гг. квебекские франкофоны предлагали использовать французский при внутренних перелетах, когда этим языком владеют и пилот, и диспетчер. Они не требовали сделать французский главным языком неба, просто оставляли возможность его выбора. Но пилоты и диспетчеры воспротивились этой идее. По большей части это были глобальные ребята, которые уже приспособились к английскому языку. Они устроили забастовку, на девять дней нарушив авиасообщение в Канаде. В итоге власти страны согласились запретить авиационные переговоры на французском.
Всемирное сообщество пилотов в последующие десятилетия стало гораздо более разнообразным в этническом и языковом отношении, но сохраняет приверженность английскому. На нем говорят корейские, немецкие, бразильские, алжирские пилоты (это, конечно, далеко не полный список). В крупных моноязычных регионах, таких как Латинская Америка, они могут иногда украдкой переключаться на родной язык, но обязаны мгновенно перейти на английский, как только в эфире появляется англоязычный пилот или диспетчер.
Следующей группой, перешедшей на английский, стали ученые. Современная наука всегда носила международный характер, и ученые давно привыкли осваивать языки друг друга, чтобы свободно знакомиться с результатами последних исследований. В XX в. они всерьез рассматривали возможность использовать искусственные языки для ускорения работы. Особенно их интересовал язык-мост под названием «интерлингва», разработанный в послевоенные годы специально для науки. ПрестижныйJournal of American Medical Association печатал на нем аннотации статей (Velocitates de conduction esseva determinate in 126 patientes qui presentava con disordines neurologic). Один из журналов, посвященных проблемам молекулярной спектроскопии, выходил исключительно на этом языке.
Подобные интернационалистские проекты достойны похвал, но и они не сумели преодолеть гравитационное притяжение Соединенных Штатов. За полтора десятка лет после Второй мировой войны 55% Нобелевских премий в различных областях науки присуждались ученым, работавшим в американских университетах, а 76% лауреатов принадлежали к числу англофонов. К 1960-м гг. более половины естественно-научных журналов, выходящих в мире, издавались на английском.
Здесь тоже была достигнута критическая масса. Когда половина научных журналов издается на английском и больше половины нобелевских лауреатов говорят на этом языке, каковы шансы на выживание интерлингвы или другого языка в качестве средства международного общения ученых? Исследователям из неанглоязычных стран приходилось учить английский, чтобы читать о происходящем на переднем крае их области науки. Им все больше приходилось и писать на этом языке. Доля англоязычных научных журналов стремительно росла по мере того, как новые и новые неанглоязычные ученые осуществляли этот переход. В наши дни она значительно превышает 90%.
Израильские ученые шутят, что сам Господь Бог не смог бы получить постоянную должность в Еврейском университете в Иерусалиме, ибо у Него всего одна публикация, да и та не на английском языке. Что ж, уместное замечание. На сайтах штатных сотрудников Института физики Рака Еврейского университета значится 1921 публикация, и все эти работы написаны по-английски.
Авиадиспетчерская служба и научные исследования оказались лишь предвестниками грядущего распространения английского. Самой главной движущей силой англизации стал интернет. Он облегчил международное общение, но подстегнул распространение английского языка. Всемирную сеть изобрели в Соединенных Штатах, и с тех пор она непропорционально англоязычна. В 1997 г. исследование частоты использования языков на сайтах в мире показало, что 82,7% случаев в выборке приходится на английский.
Мало того, что в интернете господствуют англоязычные пользователи. Сама виртуальная среда благоприятствует английскому. Языки программирования берут начало в английском, так что всякому, кто хочет освоить Python, C++ или Java (назовем лишь три популярных языка кодирования), гораздо легче сделать это, если он говорит по-английски.
На более глубоком уровне находятся схемы кодирования, превращающие биты (нули и единицы) в символы. На первых этапах существования интернета чаще всего использовали ASCII – кодировку, ориентированную на поддержку английского. Она не предусматривает существование языков, не использующих латинские буквы, скажем, арабского или хинди. Она даже не в состоянии справиться с некоторыми символами, часто используемыми в европейских языках, такими как ø, ü, ß или ñ. ASCII подталкивает все в сторону английского.
Сегодня есть более дружелюбные кодировки, охватывающие самые разные языки от письма чероки до клинописи, но они поддерживаются не повсеместно. А значит, нет гарантии, что ваше письмо в другой раскладке, кроме английской, корректно отобразится на экране адресата. Адреса веб-страниц тоже до сих пор почти сплошь используют ASCII, вот почему на самый популярный в Китае сайт попадают, набирая baidu.com, а не 百度.中⽂⽹. Даже если бы у сайта имелся китайский адрес, пользователям все равно пришлось бы использовать для его ввода QWERTY-клавиатуру – глобальный стандарт, разработанный в Нью-Йорке на основе английского алфавита.
Латинские буквы идут первыми даже в логотипе поисковика Baidu, самого популярного сайта в Китае
Господство английского языка в интернете является в определенном смысле результатом множества актов свободного выбора. Никакое правительство не руководит Всемирной сетью, никакая армия не применяет жесткие меры к его пользователям. Впрочем, многие из тех, кто работает в ней на английском, сделали этот выбор неохотно, подобно фанатам формата Betamax, которые в конце концов смирились и перешли на видеосистемы формата VHS. Они пользуются английским, потому что у них нет других приемлемых вариантов.
«Это самое настоящее проявление интеллектуального колониализма, – вздыхал руководитель одного российского интернет-провайдера. – Продукт поступает из Америки, а значит, нам остается либо приспособиться к английскому языку, либо перестать пользоваться этим продуктом. Бизнес, конечно, имеет право так работать. Но если речь идет о технологии, которая вроде бы должна открыть мир сотням миллионам человек, то это издевательство. Мир снова делится на имущих и неимущих».
Французский президент Жак Ширак считал интернет с его явным господством английского «серьезным риском для всего человечества».
Итак, авиадиспетчеры, потом ученые, за ними пользователи интернета. По мере того как все более крупные технические сообщества осваивали английский, стимулы для его использования становились все сильнее. В эту воронку затягивало целые страны, даже такие, где сотни миллионов людей никогда не посещали научные конференции и не слишком активно пользовались интернетом.
Этот процесс, хотя сегодня он кажется неотвратимым, был довольно долгим. В 1969 г. один видный лингвист из Колумбийского университета отметил, что появления всемирного языка, похоже, не избежать. Но даже тогда ученый не был уверен, что им станет именно английский. Да, около 60% радио– и телепередач в мире велись на английском. Однако сопротивление этому языку было все-таки достаточно сильным, чтобы лингвист видел в этой роли искусственный язык эсперанто, который легче выучить и который почти не несет в себе английского культурного багажа.
Иными словами, еще оставалась возможность предпочесть формат Betamax.
Но этот период колебаний был сравнительно недолгим, и 1969 г. пришелся, по сути, на его конец. В последующие десятилетия все новые и новые страны уступали натиску английского. Даже если они пытались от него убежать, их захватывало его гравитационное поле.
Провозгласив независимость, Индия временно позволила английскому остаться в виде «дополнительного» государственного языка. Предполагалось, что в 1965 г. власти страны полностью перейдут на хинди. Однако английский не только удержался, но и укрепил свои позиции. В сегодняшней Индии это язык рекламы и высшего образования, да и болливудские фильмы щедро пересыпаны английской речью. Язык по-прежнему является официальным. В ходе парламентских дебатов он звучит примерно с той же частотой, что и хинди. «Горькая правда», как сообщила недавноThe New York Times, состоит в том, что «английский фактически служит государственным языком Индии».
Эта горькая правда относится ко многим странам. Шри-Ланка, некогда принявшая закон о сингальском языке, восстановила статус английского как официального языка («Welcome to the Official Web Portal of Government of Sri Lankа»[69], – радушно приветствует посетителей сайт правительства). Сингапур, когда-то заменивший английский малайским, в 2000 г. запустил инициативу под названием «Говори на хорошем английском». «К нам не придут инвесторы, если назначенные ими менеджеры будут лишь догадываться, что говорят наши рабочие, – пояснил премьер-министр. – Плохой английский создает дурную репутацию, из-за него мы кажемся не такими умными».
Уступили и Филиппины. Несмотря на все попытки Мануэля Кесона утвердить в качестве государственного один из местных языков и вытеснить английскую речь, именно английский остается и государственным языком, и языком коммерции. На Филиппинах больше сотрудников кол-центров, чем в любой другой стране мира. Кроме того, архипелаг служит крупным международным центром обучения английскому – местом, где все желающие могут освоить язык за сравнительно небольшую плату (и обрести явный материковый акцент).
Гравитационное поле английского простирается далеко за пределы тех областей, в которых англоязычные державы насаждали свой язык. Трудно отыскать более отдаленное в культурном и политическом смысле от Вашингтона и Лондона место, чем Монголия. Но в 2004 г. ее премьер-министр, выпускник Гарварда, заявил, что английский придет на смену русскому в качестве первого иностранного языка, изучаемого в школах. Он надеялся превратить монгольскую столицу Улан-Батор в хаб для кол-центров.
Самым впечатляющим завоеванием для английского языка стал Китай. В 1978 г., при премьере-реформаторе Дэн Сяопине, китайские власти снова разрешили изучать английский и даже стали поощрять его освоение, считая, что это поможет стране добиться процветания. На китайском телевидении появилась англоязычная учебная программа Follow Me, которую вела британка. Эта передача собирала десятки миллионов зрителей. В наши дни ведущие университеты Китая предлагают своим студентам сотни англоязычных дипломных программ по самым разным дисциплинам, от истории до ядерной физики. Около 100 000 носителей английского языка нашли в Китае работу школьного учителя.
«Если китайцы… когда-нибудь станут править миром, – писал лингвист Джон Макуортер, – то, подозреваю, они будут делать это, разговаривая по-английски».
«Овладей английским, чтобы сделать Китай сильным»: Ли Ян, медийная персона и самый популярный в Китае преподаватель английского, утверждает, что обучил языку миллионы людей в ходе кампании по превращению Китая в глобального гегемона с помощью освоения английского
Английский сегодня не претендует на первое место в мире по числу тех, для кого он является родным. На первой строчке этого рейтинга стоит мандаринский диалект китайского, на второй – испанский. В самих Соединенных Штатах сейчас живет множество людей, с трудом изъясняющихся по-английски. Однако именно английский удерживает пальму первенства по количеству тех, кто на нем худо-бедно говорит, но для кого он не родной. Оценки очень разнятся, но, судя по всему, примерно каждый четвертый житель планеты в той или иной степени владеет разговорным английским. И эта доля растет.
Выбор тех иностранцев, которые учатся говорить по-английски, вполне понятен. Английский – язык власти. Если вы на нем говорите, это открывает путь к поступлению в более престижные школы и вузы, получению более выгодной работы, приобщению к более элитным кругам. Исследование, проведенное по заказу Британского совета в пяти сравнительно бедных странах (Пакистане, Бангладеш, Камеруне, Нигерии и Руанде), показало, что специалисты, говорящие по-английски, зарабатывают в среднем на 20–30% больше тех, кто не владеет этим языком.
В Южной Корее некоторые родители, осведомленные об этой динамике, отправляют своих детей (обычно в возрасте до пяти лет) в специальные клиники для проведения френэктомии – рассечения уздечки языка. Операция якобы позволяет проворнее двигать языком и облегчает произношение трудных для корейцев звуков «л» и «р» английского типа. Если раньше языки рабам резали плантаторы, чтобы заставить их говорить по-английски, то сегодня процесс стал, можно сказать, добровольным.
Стоит все-таки отметить, что к френэктомии прибегают не так уж часто. Но само существование такой практики говорит о распространенности стремления изучить английский. Даже в Южной Корее, которая никогда не являлась колонией державы-англофона, освоение английского считается чрезвычайно важным. Как выразился один профессор Сеульского университета, «английский в наши дни становится средством выживания».
Жителям Соединенных Штатов англизация мира, как и предсказывал Черчилль, приносит «громадные удобства». Она позволяет им вести бизнес в любом уголке мира и помогает их идеям распространяться по планете. Фильмы, телепрограммы, книги, музыка, реклама – все это расходится из Соединенных Штатов по миру, так что даже в самом далеком иностранном государстве американец чувствует себя как дома.
Пожалуй, самая замечательная привилегия состоит в том, что жителям Соединенных Штатов не приходится осваивать иностранные языки. Если все, для кого английский не является родным, платят «когнитивный налог» в виде изучения английского, то для тех, кому он родной, совершенно необязательно учить иностранный язык. В 2013 г. американская Ассоциация изучения современного языка обнаружила, что общее число студентов, которые учат иностранные языки в колледжах и университетах США, за 50 лет снизилось вдвое. Иными словами, многие американские студенты отреагировали на глобализацию, сократив в два раза количество изучающих иностранные языки.
Да и зачем им беспокоиться? Если в начале XX в. амбициозным людям, склонным к работе на международной арене, вроде Теодора Рузвельта, Вудро Вильсона или Герберта Гувера, приходилось осваивать иностранные языки, то у их нынешних преемников нет такой необходимости. Тот же Барак Обама, несмотря на свое почти космополитическое происхождение (его отец-кениец познакомился с его материковой матерью на занятиях по русскому языку, сам же он провел часть детства на Гавайях), говорит только по-английски.
«Стыд, да и только, – признался Обама. – Когда сюда приезжают европейцы, они все говорят по-английски, по-французски, по-немецки. А потом мы приезжаем в Европу и можем сказать разве что merci beaucoup»[70].