После Второй мировой войны Соединенные Штаты оказались в необычайно выгодном положении. Страна была богатой, могущественной и, благодаря своим химикам и инженерам, имела возможность вести дела с зарубежными землями, не колонизируя их. Война, помимо прочего, дала США еще одно преимущество, которое не так бросалось в глаза и проявлялось на более глубоком уровне. Оно было связано со стандартами.
Стандарты – регламенты, относящиеся к объектам и процессам, – пожалуй, одна из самых занудных тем, известных человечеству. Небольшая подборка заголовков статей из профильного журналаIndustrial Standardization дает представление о том, насколько это скучно:
Отрасль утверждает перечень рекомендованных форматов бумаги
Новый закон требует введения идентификаторов для шерсти
Брошюра о координации строительных работ
Пересмотр перечня рекомендованных форматов бумаги
Насколько долговечен быстросхватывающийся бетон?
Американские стандарты для деревянных столбов!
Национальная унификация урегулировала вопрос о числе канавок на развертках и о допусках для разверток
Допустимые отклонения для цилиндрических посадок (серия из четырех статей)
Идентификаторы на стальных листах теперь содержат много полезных сведений
Рекомендуемые размеры стеклянных банок для майонеза
Министерство сельского хозяйства дает определение понятия «сало»
Должен признаться, что особенно мне понравился такой заголовок:
ASA[65] утвердила стандарты на трубы: важное событие в истории трубной промышленности
Конечно, можно над этим посмеяться. Но если бы не было соответствия цилиндрических посадок и допусков для разверток, трудно представить себе, как функционировал бы наш мир. Чем больше мы заполняем жизнь сложными вещами, произведенными промышленным способом, и чем более они подвижны, тем важнее их хорошее взаимодействие.
В 1904 г. в Балтиморе случился сильный пожар. На помощь пришли пожарные команды из Нью-Йорка, Филадельфии, Аннаполиса, Уилмингтона и Гаррисберга. Но эти команды, примчавшиеся из разных городов, толком ничего не смогли сделать, поскольку их шланги не подходили к балтиморским гидрантам (да и к чужим шлангам). На протяжении 30 часов они беспомощно наблюдали, как 1562 здания превращаются в пепел.
В начале XX в. такая несовместимость была обычным делом. Из-за нее попытки перемещения между юрисдикциями порой доводили до белого каления. «Бушель» зелени в Северной Каролине был равен почти 5 килограммам, а в соседнем Теннесси – 15. В Орегоне и Калифорнии закон по-разному определял, что такое «стандартная коробка ягод». Всякий раз, когда водители-дальнобойщики пересекали границу между штатами, им приходилось останавливаться на обочине и демонстрировать, что их транспортное средство соответствует местным стандартам. А соответствие наблюдалось не всегда. Допустимая высота, длина и масса колебались от штата к штату в очень широких пределах, так что самый длинный грузовой автомобиль, которому разрешалось ездить по дорогам Вермонта, по закону не мог въехать в Кентукки.
Студенческий футбол был популярным видом спорта в колледжах 1920-х гг., но лишь в 1940 г. колледжи сошлись во мнении, что такое «футбол». До этого команды, игравшие на своем поле, просто приносили на матч любые приглянувшиеся им предметы, отдаленно напоминающие по форме футбольный мяч. Команды, любившие перепасовку, пользовались продолговатыми мячами, а команды, предпочитавшие почаще бить по воротам (на заре футбола правила поощряли такую тактику), являлись на игру с мячами меньшего размера.
Только в 1927 г. стандартизировалисветофоры. До этого манхэттенские водители останавливались на зеленый свет, начинали двигаться на желтый, а красный воспринимали как знак «Внимание». В Кливленде действовала своя система, в Чикаго – своя, в Буффало – своя… и т. д.
Не замечать стандарты легко, но стоит о них задуматься, и вы увидите их повсюду и поймете, как много зависит от тихого согласования чрезвычайно сложных процессов. Вы будете всерьез недоумевать, как же обществу удается прожить хотя бы день без обрушения мостов, падения самолетов, взрывов бытовой техники и пожирающих все пожаров.
В 1900 г., после войны с Испанией, министр финансов США вынес на рассмотрение конгресса вопрос о стандартах. Он подчеркивал, что мир изменился – наука и техника в последнее время «развиваются чрезвычайно стремительно», к тому же страна недавно обзавелась новыми, далекими территориями. Чтобы такое растущее общество сохраняло единство, нужны стандарты.
Конгрессмены согласились с его доводами и учредили Национальное бюро стандартов. Работы у него было много. Через несколько месяцев после опустошительного балтиморского пожара огонь вспыхнул на территории самого Бюро. Ночной сторож кинулся за пожарными шлангами, хранившимися в разных корпусах, но столкнулся с балтиморской проблемой – шланги не подходили друг к другу. Ему пришлось затаптывать огонь.
На другой день, как вспоминал сотрудник Бюро, «у нас состоялся серьезный разговор». Даже в самом Бюро стандартов пожарные шланги из разных зданий не подходили друг к другу.
Нетрудно представить то затруднительное положение, в которое попало Бюро. С необходимостью стандартов соглашались все, но каждая фирма отчаянно хотела, чтобы стандартом стал именно ее производственный процесс. На то имелись веские причины. Проигрыш в войне стандартов означал переоборудование, приобретение нового дорогого оборудования и устаревание уже выпущенной продукции. В общем, сплошные издержки, в то время как конкурент, чей стандарт приняли, вырывался вперед. Так что ставки были высоки, и компании легко ввязывались в затяжные битвы стандартов, вынуждая незадачливых пожарных проклинать шланги, не стыкующиеся друг с другом.
Разрешение этих парализующих споров, по идее, являлось работой правительства. К счастью, в 1920-х гг. Бюро возглавлял один из наиболее уважаемых государственных деятелей – министр торговли Герберт Гувер. Сегодня мы вспоминаем Гувера как президента, которому не повезло оказаться у руля во время краха фондового рынка 1929 г. Но расхожий образ Гувера-неумехи во многом неверен. Возможно, он и правда был не слишком искусным политиком и плохо управлялся с экономикой, зато был невероятно способным бюрократом и его мало что занимало так сильно, как вопросы стандартизации.
Если говорить о личных качествах, то Герберта Гувера лучше всего охарактеризовать как полную противоположность Тедди Рузвельту. Если Рузвельт вечно жаждал битвы и представлял себя ковбоем, то квакер Гувер целый год прожил среди осейджей в Стране индейцев, а позже сделал своим вице-президентом Чарльза Кёртиса, коренного американца. Рузвельта раздражали правила, а Гувер однажды отказался допустить бывшего президента Бенджамина Гаррисона на студенческий бейсбольный матч без билета. Рузвельт дал своему коню претенциозное имя Дождь-в-Лицо, а Гувер предпочитал в качестве четвероногого компаньона кота, которого без затей звал Мистер Кот. Рузвельт всю жизнь был страстным охотником на крупную дичь, а Гувер обожал рыбалку, которую чтил за «усмирение ненависти», «утихомиривание амбиций» и развитие в человеке «кротости».
Возможно, наиболее красноречиво о Герберте Гувере говорит то, что он отправлялся на рыбалку неизменно в пиджаке и галстуке.
Великий Стандартизатор. Герберт Гувер удит рыбу в костюме и рубашке с накрахмаленным воротничком
Гувер заработал состояние, работая инженером, а славу – организуя доставку помощи Бельгии в годы Первой мировой войны. Эта масштабная логистическая операция требовала координации перемещения более чем 5 млн тонн продовольствия по железным дорогам, морским путям и каналам. В 1920 г. обе партии считали его перспективным кандидатом в президенты, но Гувер предпочел пост министра торговли. Его предшественник сообщил, что эта работа, по сути, сводится лишь к выключению маяков на ночь да укладыванию рыб спать. Но для Гувера она вовсе не ограничивалась такими мелочами. Он чувствовал, что работа министра торговли – его призвание.
Как представлялось Гуверу, на самом деле экономические трудности, терзающие США, связаны не с несправедливостью капиталистов и недовольством рабочих, а с неэффективностью вещей. Столько времени и денег тратится на то, что не работает! Если решить эту проблему, то вещей с избытком хватит на всех. Гувер считал стандартизацию и упрощение залогом процветания. Заняв министерский пост, он реорганизовал министерство торговли так, чтобы самолично руководить Бюро стандартов.
При Гувере это ведомство выработало особый порядок действий. Оно собирало в Вашингтоне небольшую группу представителей промышленности, обсуждало вопрос с ними, составляло проект стандарта и только тогда созывало (опять же, в Вашингтоне) более масштабное совещание, чтобы принять стандарт или – в редких случаях – доработать его. Гувер настаивал, чтобы процесс был добровольным, поскольку сомневался в соблюдении навязанных стандартов. Однако сам созыв властями отраслевого съезда чаще всего оказывался достаточным для получения согласия промышленников.
Первой прошла встреча производителей кирпича. В результате дискуссии с участием Гувера, длившейся несколько часов, они согласились сократить существующее число разновидностей тротуарного кирпича с 66 до 11, а впоследствии – до пяти. Затем наступила очередь стандартов на пиломатериалы, цемент, двери, строевой лес, сталь, пружинные блоки, матрасы, больничное белье, шарикоподшипники и тормозные колодки. Было принято решение, что стеклянные стаканы должны выдерживать шесть часов кипячения, протектор шин обязан содержать не менее 70% новой резины, а красные чернила – определенный процент красителя и воды.
Самую большую трудность для Гувера представляла одна из наименее заметных глазу вещей – скромная винтовая резьба. Винты, болты и гайки – универсальные крепежные детали. В индустриально развитом обществе они, по выражению одного автора, незаменимы, как соль и перец в кулинарии: «их включают почти во все мыслимые аппараты и устройства». Однако такое общество сразу же сталкивается с досадной проблемой несовместимости резьбы. У разных винтов разные параметры нарезки, в том числе углы подъема резьбы. Если у болтов и гаек они не совпадают, вы можете, так сказать, слететь с катушек.
«Винтовая резьба – несложная вещь, – заметил один сенатор, – но она скрепляет воедино механический скелет нашей цивилизации».
Ну, или не скрепляет. На протяжении всего XIX в. и значительной части XX в. параметры винтовой резьбы определялись по усмотрению производителей. Результатом были изобилие стандартов и цивилизация, вовсе не скрепленная воедино. Гувер жаловался, что рабочему «всякий раз приходилось подбирать к гайке болт того же производителя, прежде чем удастся ее навинтить, и перебирать сотню различных диаметров». Если же производитель, который выпускал ваши болты, разорялся, то пиши пропало.
Несовместимость разных вариантов резьбы стала вызывать еще большее беспокойство с появлением автомобилей и самолетов – сложных подверженных вибрации объектов, где отказ оборудования мог означать смерть. Проблема настолько мешала американским вооруженным силам в Первую мировую войну, что конгресс учредил Национальную комиссию по винтовой резьбе. Однако первый национальный стандарт винтовой резьбы появился только в 1924 г. Это была не громкая инновация вроде первого фордовского автомобиля или аэроплана, но стандарт резьбы, за который так долго сражались, тем не менее сильно ускорил развитие экономики.
«Теперь полудюймовые гайки подходят ко всем полудюймовым болтам», – объявил довольный Герберт Гувер.
Вводить стандарты на материке оказалось непросто. А вот на территориях такая работа шла легче. Там заинтересованные промышленные группы были слабее (если вообще существовали), а не избираемое народом правительство считало, что может прибегать к жестким мерам. Там было необязательно уламывать производителей, созывать конференции и консультироваться с заинтересованными сторонами. Власти просто вводили стандарты и наказывали за их несоблюдение.
Способность империи продвигать стандарты была одним из главных преимуществ колониальных завоеваний. Имперская стандартизация означала, что даже в далеких краях люди будут придерживаться практик, привычных колонизаторам. Империи насаждали в своих колониях новые для аборигенов законы, идеи, языки, виды спорта, военные традиции, тенденции в моде, единицы измерения, правила этикета, банкноты и монеты, а также методы производства. Колониальные чиновники тратили на это огромную часть своего времени.
Вот почему британскую систему мер и весов (футы, ярды, галлоны, фунты…) называютимперской системой. Эти единицы измерения целенаправленно насаждали во всех колониях, чтобы все было в прямом смысле соизмеримо во всех британских владениях, а не только на Британских островах. Даже когда использовались местные меры, их определяли через британские: скажем, маунд, индийскую единицу массы, в XIX в. стандартизировали, приравняв к 100 фунтам.
Империи стандартизировали и людей. Взять хотя бы работу медсестер на Филиппинах. Пришельцам с материка, приезжающим в колонию, нередко требовался уход медсестры, особенно с учетом заболеваний, которые распространились там из-за войны. Мало кто из материковых медсестер готов был перебраться на архипелаг, а значит, выходцам с материка приходилось полагаться на филиппинцев. И власти начали их подготовку вскоре после аннексии.
Медсестринское дело не было чем-то новым для Филиппин. В стране давным-давно появились больницы, к тому же медсестры сыграли важную роль в Филиппинской революции (донья Хилария, жена Эмилио Агинальдо, учредила филиппинское отделение Красного Креста для помощи повстанцам). Однако обучение, которое предлагало новое правительство, агрессивно переиначивало медсестринские кодексы, выработанные испанцами и самими филиппинцами. Студенток, осваивавших профессию медсестры, отделяли от общего студенческого потока и размещали в специальных общежитиях, где они учили английский, готовили и ели материковую еду, осваивали материковый этикет. Их муштровали, вдалбливая материковые правила гигиены. На смену сандалиям пришли туфли, на смену длинным платьям – накрахмаленная форма из хлопчатобумажной ткани и чулки.
Филиппинские вузы стали, по сути, филиалами материковых университетов. Так, Филиппинская медицинская школа копировала программу Университета Джонса Хопкинса. Тех филиппинских медсестер, которых считали подающими надежды, отправляли на материк для дальнейшего обучения. В результате все больницы архипелага были укомплектованы не просто квалифицированными медсестрами, а теми, кто получил квалификацию на материке. А это, в свою очередь, позволяло выходцам с материка, только что прибывшим на острова, с легкостью обучать медсестер и руководить ими, почти не приспосабливаясь к местной специфике.
Такая гармонизация медсестринской практики Филиппин с материковой не только устранила многие проблемы в функционировании империи, но и привела к неожиданному результату. После того как стандарты прочно закрепляются, от них трудно отказаться, и Филиппины, даже после обретения независимости, остались сильно привязанными к США в медсестринской практике. По мере того как население США старело и сильнее нуждалось в уходе, а филиппинская экономика все больше слабела, медсестры перебирались с Филиппин в Соединенные Штаты в расчете получить работу. Сегодня десятки тысяч филиппинских медсестер занимают места в американских учреждениях здравоохранения.
В настоящее время не только медсестры учатся с прицелом на эмиграцию, даже филиппинские врачи переквалифицируются в медсестер и медбратьев ради работы за границей.
Таким образом, квалифицированные медики вымываются из страны, зато в нее поступают дополнительные деньги. Эти процессы оказывают неоднозначное воздействие на архипелаг. Здесь важно подчеркнуть, что такая трудовая миграция, превратившая Филиппины с 1960-х гг. в главного поставщика иностранных медсестер в Соединенные Штаты, не является лишь результатом действия рыночных механизмов. Архипелаг имеет конкурентное преимущество в результате того, что целые поколения здешних медсестер учились в строгом соответствии с американскими стандартами.
В общем, полудюймовые гайки подходят ко всем полудюймовым болтам.
Герберт Гувер и его коллеги стандартизировали материк. Затем колониальные правители внедрили эти стандарты на своих территориях. Но оба процесса не выходили за пределы государственных границ. В Больших Соединенных Штатах господствовали единые способы производства, но за рубежом имелись свои медсестринские практики, свои углы подъема резьбы.
В гуверовские времена трудно было представить, как выйти из этого положения. Даже для того, чтобы добиться согласия среди производителей кирпича в одной стране, потребовались немалые усилия. Кто должен добиваться консенсуса французских кирпичников и японских? Эта трудность международной стандартизации объясняет, почему на протяжении первой половины XX в. почти у каждой страны имелась своя материальная культура, зачастую сильно отличавшаяся от материальной культуры остальных стран.
Первая мировая война вынудила многих осознать это с особенной ясностью. Соединенные Штаты отправили войска в Европу. Прибыв туда, американские бойцы обнаружили, что европейцы используют другое оружие, размеры их формы исчисляются по-другому, а расстояния они измеряют в других единицах.
Кроме того, они обнаружили, что не могут ничего поделать с этим. Армии США, которая, так сказать, играла на выезде, пришлось приноравливаться. Она переключилась на метрическую систему, производила снаряжение и оборудование согласно метрической системе, выпускала метрические карты, отдавала приказы, используя метрические единицы измерения, – и так продолжалось до самого конца войны. Сражаться «в километрах и килограммах» тем, кто привык к милям и фунтам, оказалось не так легко, но такова была цена координации действий американцев с французскими союзниками.
Стандарты разных стран снова столкнулись, когда грянула Вторая мировая война. На сей раз проблема была серьезнее. Соединенные Штаты не просто посылали в Европу своих солдат и деньги. Они снабжали снаряжением театры военных действий, разбросанные по всему миру.
США начали заниматься этим еще до официального вступления в войну. Рузвельт старался оправдать эту практику перед колеблющимся американским обществом. «Представьте, что у соседа загорелся дом, а у меня есть садовый шланг, – рассуждал он (эта его аналогия стала знаменитой). – Если он возьмет мой шланг и подключит его к своему гидранту, значит, я помогу ему потушить пожар».
Понятно, что это метафора. Однако нетрудно представить, как Герберт Гувер, сидящий в заднем ряду, поднимает руку: «А что, если ваш шланг не подойдет к его гидранту?»
Такой вопрос вполне уместен. Соединенные Штаты производили винтовки, рассчитанные на 7,62-миллиметровые патроны, а Британская империя использовала 7,7-миллиметровые. Британские бомбы тоже не подходили к бомбодержателям американских самолетов. Один канадский морской офицер называл «ужасным» тот факт, что в начале войны «не существовало единого пистолета, единой винтовки, единого патрона», которыми могли бы успешно пользоваться все союзники.
Можно копнуть и поглубже. Британцы придерживались 55-градусного угла подъема резьбы, тогда как американский стандарт, которым так гордился Гувер, требовал угла 60°. Вещи словно говорили на разных языках. «Мы не можем одолжить детали у британцев, – жаловался один американский механик. – Или даже украсть. Потому чтоони не подходят».
Плакат военного времени, иллюстрирующий проблему несовместимых деталей. Надписи гласят: «Используй стандартные детали!», «Потеряли специальный болт»
В Первую мировую войну, когда еще сражались на лошадях, несовместимость техники союзников была всего лишь неудобством. Теперь же, в войну стальных армад, она очень сильно подрывала боеспособность. Когда американская компания Packard подрядилась выпускать двигатели для британских самолетов, ее инженеры 10 месяцев приводили почти 2000 британских чертежей в соответствие с американской системой крепежа. За время войны Соединенные Штаты потратили около $600 млн на изготовление и отправку за море запасных винтов, болтов и гаек из-за несовместимости.
Разве производители не могли просто перейти на европейские стандарты, как они сделали в Первую мировую? Такая попытка была. Британцы и французы потратили $84 млн на создание и расширение в Соединенных Штатах предприятий, способных выпускать авиационные двигатели европейского типа, по сути учреждая европейские индустриальные аванпосты на американской земле. В свою очередь, Армия США приняла на вооружение некоторые компоненты британского арсенала и стала изготавливать держатели для британских бомб.
Однако Европа быстро лишилась центрального места в военной экономике союзников. Падение Франции и бомбежки Британии вынудили многие европейские заводы прекратить работу. В то же самое время американские производители стали работать с невиданной интенсивностью. К концу войны Соединенные Штаты произвели 84 000 танков, 2,2 млн грузовиков, 6,2 млн винтовок и 41млрд патронов. Война против Гитлера во многом была европейской, однако на ней следовало бы поставить знак «Сделано в США».
Чем больше производили американские заводы, тем более глубокой становилась стандартизация. Как выразились два видных специалиста, цель состояла в «превращении процесса в единый поток вроде большой речной системы». Это подразумевало не только взаимозаменяемость деталей, выпускаемых на одном и том же заводе. Взаимозаменяемость должна была распространяться на разные заводы и даже разные отрасли промышленности. Чтобы этого добиться, требовались невероятные уровни точности.
Возьмем Fenn Manufacturing Company – производителя специальной техники. До войны, как объяснял ее вице-президент, никто даже подумать не мог о выпуске деталей с допуском плюс-минус 0,005 миллиметра. Всякого, кто заговорил бы о таком, сочли бы «абсолютно сумасшедшим». Но махина военной экономики требовала именно этого, и компании Fenn пришлось переоснастить почти весь свой завод. Там появился зал с постоянной температурой для поверки шаблонов и контрольно-измерительных приборов.
А в Вашингтоне инженеры выдавали новые и новые «военные стандарты». Это был тот же балет правительственных чиновников и промышленников, который некогда поставил Герберт Гувер, только теперь все номера исполнялись вдвое быстрее. Стандартизаторы без устали придумывали спецификации для новых материалов, нового оборудования, новых конструкций. В разгар этой работы в 1944 г. бюджет Национального бюро стандартов был в 7,5 раза больше, чем за десятилетие до этого.
Как результат, Соединенные Штаты стали бесспорным законодателем стандартов для союзников. Война объединила их экономики, но именно Вашингтон задавал условия этого союза.
Это легко увидеть на примере Австралии. Будучи британским доминионом, Австралия до войны придерживалась британских стандартов с некоторыми местными вариациями. Но вскоре после начала боевых действий она стала тяготеть к военной экономике Соединенных Штатов.
Переломный период пришелся на 1942–1944 гг., после того как Дуглас Макартур покинул Филиппины, но до того, как Соединенные Штаты получили возможность полноценно снабжать его войска с материка. В этот промежуток времени Макартур по-прежнему полагался на США как на источник кораблей и оружия, но недорогие и объемные вещи (такие, как продовольствие и одежда) его бойцам поставляла Австралия. Был момент, когда доля национального дохода Австралии, получаемая от выполнения заказов Макартура, достигала 15%.
Выполнять эти заказы было не так-то просто, особенно когда дело доходило до продуктов питания. Австралийские фермеры зачастую имели небольшие наделы, вручную пропалывали поля и ориентировались на местный рынок. Сельхозтехника использовалась мало, а меры безопасности вроде пастеризации молока считались дорогостоящей роскошью, которая плохо вписывалась в традиции австралийского земледелия.
Все это не устраивало Соединенные Штаты, которые направили за море экспертов, своего рода сельскохозяйственных миссионеров, принесших с собой технику, гербициды и фунгициды. Перед ними поставили амбициозную задачу – трансформировать Австралию.
Они бомбардировали фермеров лекциями, радиопередачами, просветительскими фильмами, листовками и практическими демонстрациями агроприемов, призванными научить местных жителей американскому подходу к фермерству. Австралийским производителям предоставили модели американских тракторов, косилок, комбайнов, самолетов для распыления химикатов и научили выпускать эту технику. Австралийские консервные заводы стали делать консервы, пригодные для Армии США. Животноводам предписали пастеризовать молоко и проводить диагностику туберкулеза у коров. С учетом масштаба заказов Макартура отказ был равносилен экономическому самоубийству.
«Почти все стороны производства в австралийской пищевой отрасли претерпели глубокие изменения в результате деятельности команды специалистов, которую привезли сюда из США, чтобы консультировать и направлять нас», – писал один из свидетелей этой трансформации.
Вкусы тоже изменились. Австралийские солдаты, привыкшие к баранине, увидели, что их американские союзники питаются намного разнообразнее и включают в свой рацион говядину, свинину и ветчину плюс спагетти, кофе и яйца. Командование решило, что такой же рацион нужен и австралийцам для поддержания боевого духа. Поэтому местные бойцы стали питаться как американцы. Австралийские мясокомбинаты освоили выпуск новой для себя продукции – мяса с перцем чили и фасолью, солонины с приправами, ветчины с яйцом, мясных рулетов, венских сосисок.
Австралийская обувная промышленность тоже претерпела огромные изменения: обувщики переоборудовали свои фабрики и перешли с британской системы размеров на американскую. Они не могли отказаться от такого перехода с учетом того, что Армия США ежемесячно заказывала по 60 000 пар обуви.
«Не сдерживая чувств, – провозгласил австралийский премьер-министр в начале войны, – я ясно и недвусмысленно заявляю, что Австралия ориентируется на Америку и не жалеет об отказе от традиционных связей с Соединенным Королевством». В царстве стандартов это было неизбежной истиной. Политически Австралия оставалась британской, но материально стала очень походить на колонию США.
Австралия была лишь началом. Во время войны союзники сформировали комиссию по координации стандартов со штаб-квартирами в Нью-Йорке и Лондоне. Она контролировала соглашения по запчастям для самолетов, ширине железнодорожной колеи, частотам радиовещания. Как правило, в этих соглашениях речь шла о переходе на американские стандарты, поскольку самолеты, поезда и танки, выпускавшиеся в США, играли жизненно важную роль в войне. В 1943 г. британцы дали понять, что готовы начать переговоры по винтовой резьбе.
В том же году в Нью-Йорк прибыла британская делегация. Почти две недели около 30 экспертов обсуждали болты, трубную резьбу и резьбу для газовых баллонов, муфты для шлангов, цилиндрические посадки. Все понимали, как важно «унифицировать» англоязычные страны в этом отношении, нужно было только решить, на чьих условиях. Представители США предложили Британской империи заняться переоснащением. Британцы согласились подумать над этим.
Затем состоялась более продолжительная встреча в Лондоне. Бомбы падали с неба «нескончаемым потоком», сообщал президент Американского общества инженеров-механиков. Возможно, эта бомбежка смягчила неуступчивых британцев. Американские делегаты намеревались поднять вопрос об унификации в последний момент, однако, к их немалому удивлению, британцы сразу же обратились к нему. Отказ от 55-градусной резьбы в пользу 60-градусной был очень тяжел для британских производителей, но с учетом военных потребностей они согласились временно пойти на эту меру.
Третья конференция, прошедшая в Оттаве в 1945 г., закрепила это решение. Измученные британские делегаты попросту сдались. Британия приняла новый стандарт резьбы с углом подъема 60°. Британским производителям пришлось переоснастить свои заводы. А вот американские почти не заметили перехода, поскольку винты по новому «англоязычному» стандарту практически не отличались от тех, что выпускались в соответствии со старым национальным соглашением, которого некогда добился Герберт Гувер.
Это было, как говорится, важное событие в истории трубной промышленности.
Одна резьба, чтобы править всеми: стандарт 1945 г.
В том же месяце, когда достигли договоренности насчет винтовой резьбы, англоязычные страны учредили Международную организацию по стандартизации (International Organization for Standardization, ISO). Она задумывалась как аналог ООН, только не для стран, а для вещей. Имелся у нее и административный комитет, созданный по образцу Совета Безопасности ООН, с пятью постоянными членами (Соединенные Штаты, Британия, Франция, Китай и Советский Союз) и непостоянными, менявшимися по ротационному принципу. Первым президентом организации стал представитель Соединенных Штатов.
Одним из первых вопросов, рассмотренных ISO, стала, разумеется, проблема винтовой резьбы. Для достижения мира и процветания требовалась глобальная унификация. Но британцы отказались снова перестраивать свою промышленность, отметив, что они уже перенесли немало тягот, связанных с переходом на 60-градусный стандарт. Соединенные Штаты тоже не желали меняться. Другие державы ворчали, что в области международной стандартизации Соединенные Штаты и Британия «начали гонку раньше стартового сигнала». Однако объединенной мощи двух империй, американской и Британской, они мало что могли противопоставить. Уступив неизбежности, почти все проголосовали за принятие американского угла подъема резьбы в качестве международного (лишь Советский Союз проголосовал против). Впрочем, странам разрешалось по-прежнему использовать местные нормы, но если они хотели международной совместимости изделий, то должны были придерживаться принятого стандарта.
Под эти фигуральные 60° много что пришлось переделать. Война сильно подорвала экономику множества стран, и они стремились побыстрее восстановиться, подключившись к мировому рынку. Однако на этом рынке господствовали Соединенные Штаты, на которые в 1946 г. приходилось 60% совокупного производства всех промышленно развитых стран планеты. «Америка – наш самый крупный покупатель и самый крупный продавец», – отмечали французские стандартизаторы. Поэтому заключались все новые и новые соглашения, лишь закреплявшие центральную роль Соединенных Штатов.
Соединенные Штаты были не только экономической, но и военной сверхдержавой. Ее гигантские вооруженные силы служили проводником стандартизации в годы Второй мировой и сохранили эту роль во время холодной войны. Вашингтон наводнил мир своим оружием, оборудованием и снаряжением. Принимая их, иностранные армии вынуждены были переходить на американские стандарты.
НАТО (Организация Североатлантического договора) продвинула стандартизацию еще дальше. Она образовала постоянный военный альянс 12 стран, превративший военную стандартизацию из неотложной задачи военного времени в постоянную задачу мирного времени, которую натовские администраторы решали, постепенно стандартизируя пункты каталога поставок. Начали они с винтовок, которые перевели на американский 7,62-миллиметровый патрон. К 1953 г., похвалялся американский представитель в натовском Совете по оборонному производству, бельгийские авиадвигатели стали идеально подходить к фюзеляжам истребителей, изготавливаемых в Нидерландах. Параллельно началась программа медицинской стандартизации, и тот же чиновник ожидал, что уже через два-три года «британские носилки будут соответствовать параметрам тележки американской скорой помощи, а турецкие иглы – подходить к французским шприцам».
В 1953 г. ведущий британский журнал, посвященный проблемам стандартизации, посвятил целый номер статьям из журнала-побратима, выходящего в Нью-Йорке. Это была впечатляющая капитуляция. В области стандартов британцы теперь, можно сказать, писали под диктовку.
Третий мир тоже прислушивался к этому диктанту. Сравнительно бедные страны обнаружили, что им трудно разрабатывать стандарты самостоятельно: лаборатории, конференции и журналы стоили денег. У них имелись убедительные основания использовать стандарты своих относительно богатых торговых партнеров. Таким образом, после того как европейские державы встали под знамя американских стандартов, их бывшие колонии сделали то же самое. Американские инженеры консультировали зарубежные правительства и служили в заморских филиалах ассоциаций стандартизации.
Это были разумные инвестиции. Экспортируя свои стандарты, как заметил Гарри Трумэн, Соединенные Штаты «облегчают международную торговлю» и «позволяют покупателям и продавцам из разных стран говорить на одном языке». Уточнять, на чьем, было излишне.
Мир подстраивался под Соединенные Штаты, и в этот процесс одна за другой включались разные отрасли и сферы. В области музыки, где среди стран не было согласия в вопросе о высоте концертного тона – ноты ля первой октавы, подстройка происходила в буквальном смысле. В Соединенных Штатах с 1917 г. настраивали инструменты по ноте ля с частотой звучания 440 герц (А440). Однако в континентальной Европе официально предпочитали «французский тон» – чуть более низкую ля с частотой 435 герц (A435), которая была ближе к классическим вариантам настройки XVIII и XIX вв. Австрийские делегаты, выступая в ООН, настаивали на стандарте А435. Но рынок в то время заполонили американские пластинки, а власти США транслировали по всему миру (с помощью мощных радиостанций, находящихся в Мэриленде и на Гавайях) чистый тон А440 в качестве «услуги» для музыкантов, своего рода радиокамертона. Так что у австрийцев было мало шансов победить. Сегодня, если речь не идет об игре на «исторических инструментах» (барочной флейте, старинном церковном органе и т. п.), именно А440 – повсеместная музыкальная норма.
Нечто подобное произошло и в небесах. Международная авиация опирается на стандарты. Диспетчеры и пилоты должны говорить на одном языке, одни и те же детали самолетов должны иметь достаточное сходство, чтобы ремонт можно было произвести в любой стране, а мировые радиочастоты должны быть организованы таким образом, чтобы навигационные каналы в странах не различались. Представители авиационной отрасли США агрессивно добивались этих целей и того, чтобы единым языком воздушного пространства стал английский. К 1950 г. они почти выполнили эту задачу.
Нет ничего поразительного в том, что авиация жестко стандартизирована, ведь она часто носит международный характер. Больше впечатляет то, что Соединенные Штаты проделали сназемным транспортом. На протяжении первой половины XX в. инженеров-транспортников Соединенных Штатов занимала проблема выработки национальных стандартов для светофоров, дорожных знаков и т. п. Но в 1953 г. заместитель директора Бюро дорог общего пользования разъяснил, что «сейчас мы работаем над всемирным единообразием».
Всемирное единообразие. Если бы подобные амбиции продемонстрировал транспортный чиновник, скажем, из Таиланда, это вызвало бы смех. Но США вполне могли такое осуществить. В том же году международная Конвенция о единой системе дорожных знаков и сигналов воспроизвела американские практики с примечательной точностью. Цвета сигналов светофора, правила дорожной разметки и в значительной мере дорожные знаки следовали американской системе, в частности Конвенция описывала хорошо известный желтый восьмиугольник с буквами STOP.
Погодите-ка… желтый? Да. Восьмиугольный знак «Стоп» родом из Мичигана, где одному сержанту детройтской полиции пришло в голову срезать углы квадратного знака, чтобы сделать его более заметным и непохожим на другие дорожные знаки. Поначалу такие знаки были желтыми, а не красными. Первое национальное соглашение между американскими специалистами по автострадам штатов отвергало использование красного цвета на дорожных знаках из-за его трудной различимости ночью. Поэтому американский знак «Стоп», принятый в качестве международного стандарта в 1953 г., имел желтую окраску.
Но уже через год, в 1954-м, Соединенные Штаты передумали насчет желтого. Эксперты сочли, что красный лучше символизирует опасность, к тому же появилось долговечное красное покрытие с отражающими свойствами. Поэтому (могу вообразить ярость инженеров-транспортников по всему миру) Соединенные Штаты отказались от глобального стандарта – мичиганского изобретения, навязанного всему миру, – и стали заменять желтые знаки на красные.
Это очень показательный случай, ярче других продемонстрировавший фантастически привилегированное положение Соединенных Штатов в царстве стандартов. США смогли заставить другие страны принять американский стандарт резьбы под флагом международного сотрудничества. Но сами они никогда не ощущали себя связанными обязательствами.
Это уникальное поведение в сфере международных стандартов наиболее зримо проявляется в области мер и весов. Если другие страны приняли метрическую систему, разработанную французами в конце XVIII в., то Соединенные Штаты воздерживались от перехода на нее. Даже в 1971 г. 56% жителей материка утверждали, чтоне знают о существовании метрической системы.
Отказ США переходить на метрическую систему нередко вызывает раздражение, а порой даже приводит к катастрофическим ситуациям: Boeing–767, перевозящий десятки пассажиров, вдруг посреди полета остается без топлива, поскольку его количество ошибочно рассчитали в фунтах; марсианский зонд разрушается, потому что американский софт использовал при расчетах фунты, а не килограммы. Хотя Соединенные Штаты добились всемирного принятия своего стандарта резьбы, они потеряли часть полученного преимущества, упорно придерживаясь (в некоторых контекстах) традиции измерять винты в дюймах, хотя они несовместимы с метрической системой. И все равно США не желают отказываться от дюймов, фунтов и галлонов. Они принадлежат к горстке стран, до сих пор официально не перешедших на метрическую систему, наряду с Мьянмой, Либерией, Независимым Государством Самоа, Палау, Федеративными Штатами Микронезии и Республикой Маршалловы острова.
Если отступление от международных стандартов символизирует привилегированное положение США, то для остального мира это оборачивается нешуточным бременем. Через два года после того, как США закончили менять знаки «Стоп» с желтых на красные, ООН собрала конференцию представителей 134 стран для пересмотра вопроса о дорожных знаках. Желтый восьмиугольник уступил место красному (официального одобрения удостоился также перевернутый красный треугольник в красном круге, но его предпочли всего несколько стран). Соединенные Штаты даже не стали подписывать новое соглашение, но американский стандарт все равно возобладал.
Сегодня империя красного восьмиугольника раскинулась по всему миру. Есть некоторые вариации: в Японии используют красный треугольник, в Папуа – Новой Гвинее применяют красный знак в виде щита, а на Кубе – красный треугольник в красном круге. Однако, по моим подсчетам, по меньшей мере 91% населения планеты тормозит перед красным восьмиугольником. Даже жители Северной Кореи.
Знак «Стоп» можно добавить к списку технологических новшеств, убивающих империи. В совокупности эти новшества оказали очень внушительное действие. Синтетические материалы значительно уменьшили потребность великих держав в различных видах стратегического сырья. Между тем авиация, криптография, радиосвязь и искусственные спутники позволили этим державам получить надежные транспортные и коммуникационные сети и не беспокоиться о непрерывном территориальном доступе. Инновации в медицине и такие достижения, как ДДТ, новые противомалярийные средства, пластиковая упаковка и защита электронного оборудования от воздействия окружающей среды, еще больше снизили необходимость в территориальном контроле. Они дали возможность безопасно доставлять вещи и людей в труднодоступные места и не заботиться о кропотливой подготовительной работе.
Стандартизация сходным образом сделала чужие земли более доступными. Конечно, стандарты облегчали торговлю на протяжении веков и до Второй мировой войны, но в основном в пределах одного государства. Грубо говоря, для стандартизации требовалась колонизация (впрочем, тут имелись исключения). Во Вторую мировую масштабы изменились. Соединенные Штаты воспользовались своим положением для насаждения национальных стандартов за пределами собственных границ. Последовавшая волна ориентированной на Америку стандартизации превосходила по масштабам и саму страну, и ее империю: она охватила всю планету.
Вместе с другими технологиями, уничтожающими империи, глобальная стандартизация кардинально изменила правила игры. Могущественные государства с давних пор старались получать ресурсы и обеспечивать свободу перемещения, контролируя разные земли. По таким правилам Соединенные Штаты играли, когда расширялись на запад и за моря. По таким правилам играли Германия и Япония в ходе Второй мировой войны. Именно благодаря этим правилам завершение войны открыло перед Соединенными Штатами невероятные имперские возможности. Страна обрела новые амбиции и имела все шансы реализовать их, захватывая территорию. Если бы она пошла на это, то закрепила бы за собой ресурсную базу и стратегическую позицию, поистине уникальные в истории человечества.
То, что Соединенные Штаты, победив в войне, отказались от аннексий и вместо этого провелидеколонизацию, нельзя объяснить внезапным приступом альтруизма. Отчасти это объясняется восстанием колонизированных народов по всему миру, отчасти – уроками войны. Участие в этой войне и победа в ней научили Соединенные Штаты распространять свою власть без захвата колоний. Новые технологии помогли им добиться, как выразился один автор в 1940-е гг., «доминирования без аннексирования».
Эти технологии заложили основу сегодняшнего мира. Он очень отличается от того мира, который виделся Тедди Рузвельту, – где сильные жестко подавляют слабых и отнимают у них землю. Он гораздо ближе взглядам Герберта Гувера, представлявшего мир, скрепляемый воедино не империями, а рынком. В мире Гувера главный и мощнейший координационный процесс – не колониальное правление, действующее в пределах границ, а глобализация, которая свободно их пересекает.
Следует отметить, что замена колониализма глобализацией не слишком выровняла игровое поле. Возможно, прежний ухабистый мир и стал «ровным», по выражению мыслителя Томаса Фридмана, но кто это сделал? В значительной мере – американские военные, стремившиеся распространить влияние США на всю планету. Поэтому не следует удивляться, что глобализация благоприятствовала именно Соединенным Штатам, во всяком случае поначалу. Американские самолеты заполнили небо, американские передачи наводнили эфир, произведенные в США синтетические товары пришли на смену колониальным, а американские стандарты скрепили все это вместе.
Не все эти преимущества сохранились: например, сегодня Китай производит больше пластмасс, чем США. Но даже если Соединенные Штаты доминируют не в каждой сфере, они по-прежнему имеют существенное преимущество. Оно дает им возможность держаться своего пути, своих традиций, своих обыкновений и методов, вынуждая другие страны переоборудовать заводы и перенастраивать музыкальные инструменты. США извлекают из этого массу выгод. Но одна из них особенно выделяется на общем фоне и заслуживает отдельного рассмотрения. Речь идет о навязывании, по сути, всему миру одного языка – английского.