К 1960 г. колониальные владения США заметно ужались. Филиппины обрели независимость, Гавайи и Аляска стали штатами, а Пуэрто-Рико – обладателем неопределенного статуса «содружество». Оставшиеся колонии не отличались большими размерами: Гуам, Американские Виргинские острова, Американское Самоа да разбросанные по Тихому океану почти необитаемые острова. Суммарно численность населения этих земель составляла 123 151 человек (формально они даже не считались американскими территориями, так как США не аннексировали их).
Однако Соединенные Штаты – неугомонная страна, и вскоре у нее появились новые перспективы. В 1962 г. президент Джон Кеннеди призвал осуществить экспедицию на Луну и объявил этот спутник Земли «новым фронтиром».
Разговоры о фронтирах были отступлением к XIX в., но в них имелся определенный смысл. Если Америка сумеет объявить своей Луну – громадную, необитаемую, полезную в стратегическом отношении, богатую минералами, – это заставит всех былых покорителей мира завидовать. «Я бы аннексировал планеты, если бы мог, – как-то раз заметил Сесил Родс, британский архиимпериалист. – Я часто размышляю об этом».
Во времена Родса колонизация Луны была мечтой далекого будущего, которая даже сейчас кажется не очень-то близкой. Однако, когда Кеннеди делал свое заявление, она выглядела вполне достижимой. Следует иметь в виду феноменальные технологические новшества, которые появились на глазах лидеров Соединенных Штатов. Дуайт Эйзенхауэр родился в мире, где имелась лишь горстка автомобилей, а электрические лампочки были в новинку. Однако он дожил до появления компьютеров, ядерных бомб, сверхзвуковых самолетов и пилотируемых космических кораблей. Кто, глядя на это, посмел бы сказать, что научно-фантастические истории об освоении далеких планет так уж несбыточны? Через несколько лет после высадки человека на Луну NASA создало рабочую группу по колонизации космоса, и ее участники сочли, что такая колонизация «технически возможна» и притом «желательна».
Так или иначе, Соединенные Штаты не аннексировали Луну и даже не попытались это сделать. Вместо этого они постарались заверить мир в том, что программа Apollo не нацелена на расширение империи. Президент Джонсон в 1967 г. подписал от имени США международный Договор о космосе, согласившись, что никакая страна не может провозгласить суверенитет над каким-либо космическим объектом. А потом, когда стало понятно, что программа Apollo реально осуществима, NASA создало Комиссию по символическим мероприятиям для первой посадки на Луну и поставило перед ней задачу добиться, чтобы никто не путал эту посадку с захватом новых территорий. Комиссия всерьез рассматривала возможность поставить на Луне флаг ООН вместо американского или множество маленьких флагов всех стран мира.
В конце концов решили все-таки установить в Море Спокойствия флаг США небольших размеров, но сопроводить официальным заявлением, что это лишь «символическое проявление национальной гордости», которое «не следует трактовать как знак присвоения территории».
Табличка, оставленная астронавтами, хорошо передает этот дух интернационализма. «Здесь представители планеты Земля впервые осуществили посадку в июле 1969 г. н. э., – гласила надпись под изображением двух земных полушарий. – Мы пришли сюда с миром от имени всего человечества».
Что же произошло? Как страна, которая некогда завоевывала чужие земли, так равнодушно отнеслась к самой большой территории, которая когда-либо оказывалась доступной человеку? Куда подевался ее империалистический дух?
Отчасти, конечно же, это объясняется яростным сопротивлением со стороны колонизированных народов мира. Они превратили имперский проект в изматывающую, а иногда и кровавую затею. В XIX в. колонизаторы гордились своей способностью аннексировать территории, но к 1960-м гг. они осознали, что такой неприкрытый империализм может разгневать третий мир, который набирает силу. Стало казаться, что даже присвоение необитаемой Луны может вызвать серьезные проблемы.
Однако отказ от имперских замашек нельзя объяснить лишь новым балансом сил. Да, оппоненты имперской идеи усилили свои позиции после войны, но ведь то же самое можно сказать и о потенциальных империалистах. Соединенные Штаты закончили войну, имея внушительные военно-воздушные силы, атомное оружие, сеть военных баз, охватывающую весь мир. Разгром Японии показал, на что способна эта мощь. Соединенные Штаты продолжали вести войны, взять хотя бы дорогостоящие конфликты в Корее и во Вьетнаме, которые унесли миллионы азиатских жизней. Просто США больше не пытались аннексировать территорию.
Возможно, не помешает взглянуть на закат колониализма под иным углом, приняв в расчет не только «предложение», но и «спрос». Восстания колонизированных народов сильно увеличили затраты на содержание колоний. В то же самое время новые технологии дали могущественным государствам возможность наслаждаться имперскими преимуществами, не заявляя претензий на населенные земли. Все это вело к падению спроса на официальные империи.
Эти технологии убийства империй варьировали от дальней радиосвязи до унификации резьбы и проявляли себя многогранно. В совокупности они позволили Соединенным Штатам не зависеть от колоний, а заодно помогли создать тот мир, который мы видим сегодня: мир, где могущественные государства получают влияние в результате глобализации, а не колонизации.
В XIX в. существовало множество причин, по которым главные мировые державы захватывали колонии. Идеологии «насаждения цивилизации», международная конкуренция за престиж, темные психосексуальные порывы – все это в той или иной мере присутствовало в запутанном деле строительства империй. Однако к середине XX в. разговоры об окультуривании дикарей или о привнесении учения Христа в языческие края поутихли и проявились более суровые и прагматичные мотивы. Колонии имели стратегическое значение. Они давали необходимые товары. Чем сложнее становились индустриальные общества, тем больше они полагались на продукты, которые нельзя вырастить или добыть в метрополии.
Растущим экономикам требовался не просто доступ к подобным товарам, анадежный доступ – такой, которого они не лишатся даже в случае войны. А если они его не получали? Германия внезапно очутилась перед лицом такой проблемы в ходе Первой мировой, когда противники отрезали ее от южноамериканских рынков. А ведь именно Южная Америка считалась тогда главным источником нитратов – важнейшего сырья для производства удобрений и взрывчатых веществ. Германия оказалась в чрезвычайно сложном положении – ей приходилось вести войну на два фронта, не имея доступа ни к перуанскому гуано, ни к чилийскому нитрату натрия. Лишь своевременное открытие Фрица Габера, разработавшего метод синтеза аммиака, позволило Германии воевать целых четыре года.
Габер решил проблему с нитратами, но экономика развитых стран требовала множества других видов сырья, в том числе нефти, железа, угля, индиго, олова, меди, сизаля, хлопка, шелка, хинина, вольфрама, бокситов, пальмового масла, тиковой древесины. Соединенные Штаты с их громадными материковыми пространствами, находящимися в разных климатических зонах, имели немалые запасы собственного природного сырья. Но и они зависели от внешних источников. Наиболее зримо это проявлялось в случае каучука – дающие его деревья произрастали в полосе, границы которой располагались не дальше 5–10° от экватора, так что США получали его главным образом благодаря дружеским отношениям с европейскими империями, у которых имелись колонии в этих краях.
Каучук был в основном колониальным продуктом. В конце XIX в. бельгийский король Леопольд II заявил права на Конго, огромную колонию, и ориентировал ее на добычу каучука. В результате жестокой эксплуатации тамошнее население сократилось примерно на 10 млн человек. У французов, британцев и голландцев были свои каучуковые плантации в колониях Юго-Восточной Азии.
Это были выгодные предприятия, и выгода от них возрастала по мере того, как каучук проникал во все уголки индустриальной экономики. Из него изготавливались автомобильные шины, трубки и шланги, изоляция для электрических проводов, плащи-дождевики, надувные лодки, противогазы и тысячи других частей и деталей. С 1860 по 1920 г. мировое потребление каучука возросло почти в 200 раз.
Соединенные Штаты, помешанные на автомобилях, испытывали неутолимый каучуковый голод. Накануне Второй мировой войны страна потребляла около 70% мировых поставок, закупая это сырье у азиатских колоний Европы. Было понятно, что в случае начала войны Соединенным Штатам потребуется еще больше. На один танк Sherman уходило полтонны каучука, а на тяжелый бомбардировщик – целая тонна. Один линкор содержал более 20 000 резиновых деталей, которые в общей сложности весили 80 тонн. Президент компании B. F. Goodrich, выпускавшей автомобильные покрышки, предупреждал, что без каучука Соединенные Штаты «смогут обороняться лишь методами 1860 г. от атак, которые ведутся методами 1942-го».
Без каучука – это был не гипотетический сценарий. Япония, беспокоясь о собственном доступе к каучуку и другим видам важнейшего сырья, распространила 7/8 декабря 1941 г. боевые действия за пределы Китая и вторглась на богатые природными ресурсами земли Юго-Восточной Азии. За несколько месяцев она завоевала колонии европейских стран, на долю которых приходилось 97% поставок каучука в Соединенные Штаты. По сути, США и их союзники оказались отрезанными от источников каучука.
Трудно передать, насколько страшной была эта угроза. «Если провести социологическое исследование и определить, какой вопрос чаще всего задают в сегодняшней Америке, то он окажется таким: “Когда мы получим каучук – и сколько?” – писал министр внутренних дел США в середине 1942 г. – Мыдолжны получить каучук, и побольше. Иначе наш образ жизни пойдет наперекосяк».
В докладе, который составили высокопоставленные правительственные чиновники, отмечалось: ситуация «настолько опасна, что необходимо незамедлительно принять меры, иначе страна окажется перед лицом коллапса как в военной, так и в гражданской сфере».Коллапса в военной и гражданской сферах? Франклин Делано Рузвельт согласился с такой оценкой, добавив, что за короткое время, прошедшее после выпуска этого доклада, «положение обострилось еще больше».
Власти поспешно пытались ликвидировать дефицит. Франклин Делано Рузвельт убеждал граждан сдавать «любые кусочки резины, какими они могут поделиться»: старые автопокрышки, дождевики, садовые шланги, сапоги, шапочки для душа, перчатки. Фала, шотландский терьер президента, пожертвовал свои резиновые косточки. В конце концов власти собрали почти по три килограмма резинового утиля в расчете на каждого мужчину, женщину и ребенка в стране.
Но этого было совершенно недостаточно. Власти настаивали, чтобы инженеры искали варианты замены резины. Может быть, автомобили смогут ездить на деревянных колесах? Или на стальных? Нет, не смогут.
Зарубежные рынки могли дать немного каучука, и Госдепартамент заключил соглашения примерно с 20 странами, главным образом латиноамериканскими. Но эти поставки были незначительными: речь шла о каучуке, добываемом из дикорастущих деревьев, а новопосаженные каучуконосы начали бы давать сырье не раньше чем через шесть лет.
Нельзя ли добывать каучук из других растений? К поискам спешно привлекли тысячи ученых и лаборантов – это было что-то вроде «Манхэттенского проекта» в области ботаники, но успеха он не принес.
Чтобы сохранить скудные запасы, власти запретили использование каучука и резины во многих сферах производства. Было введено общенациональное ограничение скорости автомобилей – 25 километров в час, чтобы уменьшить износ шин. В июне 1942 г. Рузвельт предупредил, что конфискация шин у гражданского населения – вполне реальная перспектива, если не неизбежность. Один высокопоставленный чиновник на условиях анонимности поведал журналисту, что скоро может перестать хватать резины на изготовление сосок для младенцев. Еще один чиновник предложил подумать об уменьшении длины презервативов в два раза. Коллеги не сразу поняли, что он шутит.
Но был и иной выход – решение в духе Фрица Габера. Возможно, Соединенные Штаты найдут способ производить искусственный каучук – синтезировать его на основе нефти или этилового спирта. Однако и такой вариант казался не слишком перспективным. В канун войны один экономист, входивший в Совет по международным отношениям[60], выразил мнение, что замена важнейших видов сырья синтетическими аналогами «не произойдет в обозримом будущем».
Теоретически получение синтетического каучука было возможно, но он скорее представлял собой лабораторную диковинку, чем товар, готовый к массовому производству. Ни один американский автор не опубликовал книгу о синтезе каучука, а небольшие количества рукотворного каучука, которые получали химики перед войной, годились лишь для использования в специальных целях. Вряд ли можно было рассчитывать на создание целой отрасли на основе неосуществленного до сих пор технического прорыва, которая позволит выпускать достаточное для Соединенных Штатов и их союзников количество каучука.
Как заявил сенату директор Управления военного производства, для того чтобы к 1944 г. произвести необходимые 600 000 тонн резины, «требуется чудо».
Соединенные Штаты были не единственной страной, столкнувшейся с нехваткой резины. Такая же проблема возникла у Германии. Эта мощная индустриальная держава, чьи колонии были конфискованы победителями после Первой мировой войны, находилась в сильнейшей зависимости от зарубежных рынков многих важнейших видов сырья. Она располагала довольно значительными запасами угля и древесины, но по части каучука, нефти, железа и многих других необходимых материалов была, как и Япония, страной неимущей.
Адольфа Гитлера это невероятно беспокоило. Он прошел через Первую мировую и хорошо помнил, как союзники устроили блокаду Германии и посадили ее на голодный паек. Немцы дошли тогда до изготовления автопокрышек из металлических пружин. Такое не должно было повториться. «Всеобъемлющее решение», полагал Гитлер, состоит в «расширении нашего жизненного пространства, т. е. расширении сырьевой и продовольственной базы для нашей нации». Именно поиск «жизненного пространства»,Lebensraum, подталкивал фюрера к захвату соседних земель и включению их в состав Великой Германии.
Это был рискованный шаг – затеять войну. Но в гитлеровском арсенале имелось одно важное оружие – самая передовая химическая промышленность в мире. Вечный дефицит сырья, от которого страдала Германия, привел к тому, что еще до Второй мировой ее химики достигли огромных успехов. Неслучайно Фриц Габер был именно немцем. В конце XIX в. немцы разработали синтетические красители, призванные заменить растительное сырье вроде индиго. В годы Первой мировой войны они научились получать синтетические нитраты и производить ядовитые газы. В веймарский период они изобрели вискозное волокно – искусственный шелк, производившийся из древесной массы. Это ослабило зависимость Германии от торговли с Азией (Марлен Дитрих гордо заявляла, что носит чулки только из искусственного шелка). К тому времени, когда Гитлер пришел к власти, немецкий химический концерн IG Farben стал крупнейшей частной компанией Европы.
Гитлер видел в развитии концерна путь к устранению дефицита ресурсов до той поры, пока Германия не обретет новые территории. Концерн научился делать нитраты в буквальном смысле из воздуха, превращать уголь в жидкое топливо и, как надеялся фюрер, скоро сможет производить из угля каучук. Четырехлетний план развития рейха, реализация которого началась в 1936 г., уделял огромное внимание IG Farben и его исследованиям в сфере получения синтетических материалов. Гитлер распорядился, чтобы к 1939 г. все автопокрышки в Германии производились исключительно из синтетического каучука. В том же году, на митинге в Нюрнберге, фюрер триумфально объявил, что Германия «определенно решила проблему каучука!». Вскоре его войска вторглись в Польшу.
Однако на самом деле проблема каучука решена не была. После того как началась война, германского производства и запасов каучука хватило всего на два месяца боев. В дальнейшем до самого конца войны вермахт испытывал нехватку горючего и резины. Гитлер полагался на рискованную тактику блицкрига (внезапные атаки крупными силами по принципу «все или ничего») отчасти как раз из-за того, что просто не мог успешно бороться с противниками длительное время.
Рейх отчаянно нуждался в резине, и его вожди приказали руководству концерна IG Farben построить новый завод на востоке, где он будет защищен от союзнических бомбардировок. В конечном счете это стало самым дорогостоящим проектом в четырехлетнем плане. Концерн выбрал многообещающее место в Верхней Силезии – железнодорожный узел поблизости от месторождений угля, залежей известняка и больших запасов воды, у самой окраины городка Аушвиц. Чтобы выстроить завод, рейх расширил транзитный лагерь, до этого использовавшийся для временного содержания польских пленных в преддверии депортации на восток, в огромный и гибельный трудовой лагерь –Arbeitslager.
Примо Леви, химик еврейского происхождения, был узником Аушвица (Освенцима). Он написал одну из самых страшных документальных книг о жертвах холокоста, где вспоминает «ярко освещенную» надпись у ворот завода: Arbeit Macht Frei – «Труд освобождает» (она «по-прежнему врывается в мои сны», говорил он). Леви вместе с другими заключенными строил завод IG Farben. Когда на заводе начали выпускать метанол и другие вещества, необходимые для синтеза, Леви перевели в заводскую лабораторию.
Новое место работы спасло ему жизнь в морозную зиму 1944/45 гг. Другим повезло меньше. В общей сложности на строительстве завода погибли по меньшей мере 30 000 заключенных. Но этот форсированный марш не улучшил перспективы налаживания производства. К концу войны предприятие не выпустило ни грамма синтетического каучука.
В Соединенных Штатах дело пошло иначе. Руководителю американской каучуковой программы было предписано «вести себя жестко», но в данном случае это означало противостояние нефтяным магнатам, а не сведение в могилу десятков тысяч подневольных работников.
Второе отличие заключалось в том, что американская программапринесла результат. Нет, никто не вскричал «Эврика!», вдруг открыв секрет синтеза каучука. Успех слагался из тысячи мелких открытий, совершаемых небольшой армией щедро финансируемых промышленных химиков. Эти ученые потом вспоминали те времена как золотой век, когда былые соперники из разных компаний имели возможность сотрудничать во имя общей цели. «Мне больше никогда не случалось работать в такой благоприятной атмосфере, среди настолько доброжелательных коллег», – отмечал один из них.
Промышленные достижения оказались такими же впечатляющими, как и научные. К концу войны американские власти построили 51 завод по производству синтетического каучука (Германия – всего три), обходившиеся налогоплательщикам в $2 млн в день. Один такой завод, где могли трудиться 1250 рабочих, производил достаточно каучука, чтобы заменить плантацию из 24 млн деревьев, на обслуживание которой требовалось не меньше 90 000 человек. В 1944 г. производство каучука достигло уровня, которого требовало правительство, а к 1945 г. превзошло его. В тот момент заводы еще не действовали на полную мощь, но уже выпускали 800 000 тонн каучука в год. Это на треть превышало то количество, для производства которого потребовалось бы «чудо» (как виделось в 1942 г.).
Джипы колесили на покрышках из синтетического каучука. В ходовой части танков тоже использовался синтетический каучук, и преодолевали они значительно большие расстояния, чем немецкие «панцеры», у которых резиновые детали в холод становились хрупкими и трескались («Немцы, похоже, не смогли должным образом отрегулировать распределение стирола», – усмехался один американский химик). К концу войны почти девять из каждых 10 килограммов американского каучука производились на заводах, главным образом из нефти. Один восхищенный наблюдатель охарактеризовал это как «одно из самых выдающихся достижений промышленности в истории».
Рабочий на заводе компании B. F. Goodrich показывает, что лист резины из синтетического каучука (слева) и лист резины из природного каучука (справа) практически идентичны, если не считать цвета
Это достижение имело и политический характер. После войны Соединенные Штаты вновь стали закупать натуральный каучук, который они использовали наряду с рукотворным. Но страна больше независела от каучуковых плантаций. Разразившаяся в 1950 г. Корейская война в очередной раз привела к нарушению поставок. Цены на каучук взлетели, возник дефицит, но американские производители просто «открыли краны» и наводнили рынок синтетическим каучуком.
Каучук, некогда служивший причиной войн, колонизации, массовой гибели людей, теперь стал товаром, по поводу которого Вашингтон мог больше не беспокоиться. В 1952 г. экспертная комиссия, призванная оценить сырьевые потребности США, пришла к выводу, что дефицит каучука больше не представляет серьезную угрозу для национальной безопасности.
Натуральный каучук, добываемый главным образом в Индонезии, Таиланде и Малайзии, по-прежнему занимает порядка 30% рынка. Но он больше не является жизненно необходимым товаром, для получения которого нужно захватывать территории. Когда его поставки падают, заводы по производству синтетического каучука с легкостью восполняют недостачу. Одно такое предприятие расположено близ Аушвица. Оно пережило войну и теперь является третьим по масштабам европейским источником синтетического каучука. Этот польский завод в одиночку способен удовлетворить 5% мирового спроса на каучук.
Замена колониального каучука синтетическим стало своего рода чудом. Но у химиков были и другие достижения. Соединенные Штаты смогли покончить с зависимостью от множества видов природного сырья. Шелк, пенька, джут, камфора, хлопок, шерсть, пиретрум, гуттаперча, олово, медь, тунговое масло – всему этому США постепенно находили синтетические заменители. Во всех сферах своей экономики страна замещала колонии химией.
Лучшая иллюстрация этого процесса – пластмассы. В наши дни они стали настолько вездесущими, что трудно представить мир, где их нет. Несколько лет назад писательница Сьюзан Фрейнкель решила провести один день, не прикасаясь ни к чему пластиковому. Однако, едва проснувшись, она осознала, что это непосильная задача. Матрас, будильник, очки, сиденье унитаза, выключатель на стене, зубная щетка, нижнее белье, верхняя одежда, обувь, холодильник – все это было в той или иной степени сделано из синтетических материалов. Тетрадь и карандаш, с помощью которых она собиралась записывать ход своего эксперимента, тоже содержали искусственные материалы. Фрейнкель признала свое поражение и решила просто записать все предметы, к которым притронется в течение дня.
Как выяснилось, почти две трети из них – пластмассовые.
Пластики – химические родственники синтетического каучука, и граница между ними подчас довольно размыта. История у них тоже сходная, хотя, в отличие от синтетического каучука, пластики успешно использовались задолго до Второй мировой войны. Первую разновидность пластика, целлулоид, разработали для замены слоновой кости, из которой делали бильярдные шары. Вскоре из него стали делать разнообразные предметы домашнего обихода. Еще один вид пластика, бакелит, в межвоенный период горделиво рекламировали как «материал с тысячей способов применения». Компания DuPont произвела сенсацию, представив в 1939 г. нейлоновые чулки («Химия улучшает наши вещи – и нашу жизнь»). В 1940 г. Генри Форд продемонстрировал миру пластиковый автомобиль, сделанный главным образом из смол, полученных из соевых бобов.
Фордовский автомобиль не вызвал таких же эмоций, как нейлоновые чулки, однако стал хорошей иллюстрацией безграничных возможностей, которые, по справедливому мнению предпринимателей, таили в себе пластики. ЖурналFortune дал своеобразный намек на пластиковое будущее, опубликовав в 1940 г. карту «Синтетики» – «нового континента пластиков», с такими странами, как «Винил», «Стиролакрил» и «Нейлоновый остров». Открывался новый фронтир, только уже не колониальный, а химический.
В момент публикации этой карты многое на ней принадлежало к царству фантазий. Годы войны сделали пластиковую экономику реальностью. Расчет здесь был такой же, как и в случае с каучуком. Державы Оси, особенно Япония, перекрыли Соединенным Штатам пути поставок жизненно важных товаров. Поэтому военные стремились использовать пластики, производившиеся главным образом из нефти, как замену любого «стратегического» материала, который теперь нельзя было с легкостью раздобыть. Войну следовало вести с помощью пластика, насколько это возможно.
«Синтетика, новый континент пластиков» в представлении журналаFortune. Возможное развитие производства пластиков представлено как колонизация нового мира – «безбрежного мира молекул»
Как и случае с синтетическим каучуком, химики резко активизировали исследования. Они обменивались информацией, совершенствовали методы, экспериментировали. Синтетический каучук стал заменой одного материала, пусть и очень важного. А для пластиков нашли бесчисленное множество сравнительно узких областей применения. Плексиглас заменял стекло в кабине самолета. Целлофан – консервную банку. Пластик, смешанный с древесным волокном, превращался в фанеру, которая заменяла древесину и сталь в небольших судах. А если смешать его со стеклом, то получится стеклопластик, который можно использовать при изготовлении самолетов.
На крупном линкоре типа Missouri пластики выполняли более 1000 ролей.
К 1945 г. солдат Армии США уже не удивлялся тому, что его фляжка, рукоятка ножа и некоторые элементы кобуры сделаны из пластика. Пуговицы штамповали из оливково-коричневого пластика, что позволило армии экономить свыше 60 000 тонн латуни в год. Орденские ленты стали нейлоновыми. То же самое касалось парашютов и палаток, а также альпинистских веревок, которые до захвата Филиппин японцами делали из манильской пеньки. Ручка бритвы, расческа, зубная щетка, противогаз, защитные очки, подкладка шлема, стельки сапог, чехол винтовки, свисток, шнурки, москитная сетка, поднос для завтрака, фишки для покера – все стало пластмассовым.
Солдату, раненному в бою, могли наложить швы с помощью нейлоновых нитей, а поверх них – повязку из нейлона или искусственного шелка. Потерявший глаз получал взамен пластиковый, а не сделанный из криолитового стекла, которое больше не импортировалось из Германии.
Даже игрушечные солдатики, которых раньше делали из свинца или олова, после войны стали «зелеными человечками» из пластика.
Но эти зеленые ребята были лишь началом, так сказать, авангардом полномасштабного экономического завоевания. Один руководитель компании по производству пластика отмечал, что в конце войны «практически ничего» в гражданской экономике не делали из пластика, однако каждому было ясно, что «из него можно сделать все». И вот военные технологии потоком хлынули в гражданскую сферу. Вместо мечей теперь делали плуги, но, как отмечалось в рекламном объявлении в журналеModern Plastics, у новых плугов были пластиковые ручки.
Поразительно, сколько образчиков послевоенной потребительской культуры выпускалось из пластика: пищевые контейнеры Tupperware, застежки-липучки Velcro, гимнастические обручи хула-хуп, тарелочки фрисби, куклы Барби, ручки Bic, солдатики GI Joe, кредитные карты, садовые фигурки в виде фламинго, пенопластовые панели, столешницы с ламинированной поверхностью, кресла с виниловым кожзаменителем, пищевая пленка, виниловые пластинки, линолеум, «умный пластилин» Silly Putty, бюстгальтеры из лайкры, мячи для игры в упрощенную версию бейсбола Wiffle ball.
«Весь мир можно превратить в пластик», – с явной тревогой отмечал французский философ Ролан Барт.
Пластик просачивался в экономику и менее заметными путями. Природное волокно (хлопок, шерсть, шелк) все больше заменялось нейлоновым или полиэфирным. В разгар Корейской войны форму американских военных стали делать из смеси синтетических волокон. Примерно тогда же власти США распорядились, чтобы над всеми общественными зданиями страны развевались исключительно нейлоновые флаги.
Процесс шел и вглубь. Контактные линзы, слуховые аппараты, протезы, искусственные суставы, внутриматочные контрацептивы – все это теперь производилось из новых материалов, превращая послевоенных потребителей в полупластиковых киборгов. В 1952 г. хирурги начали вживлять пациентам аортальные клапаны из синтетики.
С 1930 по 1950 г. общий объем пластиков, ежегодно производимых в мире, увеличился в 40 раз. К 2000 г. он вырос почти в 3000 раз по сравнению с показателем 1930 г.
И все это было наследием Второй мировой войны. Возьмите самую передовую экономику мира, перекройте ей практически все пути торговли с тропическими регионами, а затем придайте ускорение – и получите идеальный рецепт для революции в области синтетических материалов.
Заменители появлялись регулярно и стремительно. В 1943 г. один автор восторженно описывал «целый полк новых рукотворных материалов», которые «переворачивают вверх тормашками старые отрасли промышленности». Хинин, антималярийный препарат растительного происхождения, теперь можно заменить синтетическим хлорохином, а болеутоляющее средство морфин (получаемый из опиума) – метадоном. Камфора – один из ключевых компонентов для производства многих лекарств, а также фотопленки и взрывчатых веществ – до поры до времени поступала лишь с Тайваня, который контролировали японцы. Но химики научились синтезировать ее из скипидара, причем в восемь раз дешевле. Когда дефицит каучука помешал производству жидких зажигательных смесей, один химик изобрел напалм.
Все, что хотели военные, они получали, по словам сотрудника Union Carbide Company, «с такой же легкостью, как воду из крана».
Как предсказывал химик Джейкоб Розин, это дало начало «эпохе синтетических материалов», даровавшей человечеству «свободу от растительного сырья… и от шахт». Иными словами, по мере того как лаборатория будет заменять «землю» в качестве источника сырья, Соединенные Штаты станут избавляться от ограничений, налагаемых нехваткой природных ресурсов. В 1959 г. физик Роберт Фейнман хвастливо заявлял, что в скором времени ученые поймут, «как синтезировать абсолютно все на свете».
Синтезироватьвсе на свете – смелая мечта. Однако ее нельзя считать такой уж нелепой. За два года до фейнмановского прогноза, в 1957 г., химическая компания Monsanto построила в «Стране завтрашнего дня» Диснейленда «Дом будущего» полностью из синтетических материалов. К этому году в Соединенных Штатах продавалось больше изделий из синтетического каучука, чем из природного, полимерные материалы вытеснили натуральную кожу, а маргарин встречался чаще сливочного масла. Грегори Пинкус тогда приступил в Пуэрто-Рико к экспериментам по контролю рождаемости с помощью синтетических гормонов.
Синтетические материалы зримо преобразили повседневную жизнь. Изменили они и геополитику, но не так явно.
До Второй мировой войны мало кто думал, что такое может произойти. В геополитических трактатах 1930-х гг. почти ничего не говорилось о синтетике. Вместо этого авторы сокрушались из-за дефицита ресурсов и пророчили кровавые войны за территорию.
По логике 1930-х гг. Соединенным Штатам следовало бы закрепить свою победу во Второй мировой, закрыв границы территорий, богатых ресурсами. В годы войны об этом действительно поговаривали. Военные стратеги осознали, что битва за ресурсы одновременно спровоцировала войну и лишила Соединенные Штаты многих видов жизненно необходимого сырья. Поэтому в ходе войны они изыскивали пути, которые предотвратили бы повторение такого развития событий.
На первом месте у Госдепартамента стояла идея отдать все колонии мира под международное управление. Это был чуть более «просвещенный» подход, чем старомодные завоевания, но конечный результат оказался бы таким же. Могущественные державы через международный орган гарантировали бы себе доступ в тропики. Та же колонизация, только коллективная.
Впрочем, эту задумку так и не воплотили в жизнь. Соединенные Штаты не стали предъявлять притязания на новые колонии или устраивать совместную колонизацию тропиков. Синтетические материалы позволили заглушить голод страны.
Можно проследить, как осознание этого постепенно проступает в официальных докладах. Серьезное исследование, проведенное в 1952 г., отмечало, что в будущем возможна нехватка ресурсов, но синтетические материалы пока препятствуют появлению дефицита («Мы можем получать бензин из угля, корм для скота из опилок, а электричество – за счет ядерной энергии»). Дальнейшие доклады все меньше упоминают дефицит и все больше говорят о синтетических материалах. К 1970-м гг. авторы одного масштабного исследования пришли к выводу, что истощение ресурсов попросту не является «серьезной возможностью». Да, могут случаться временные перебои, скачки цен, но главная мысль состояла в следующем: у Соединенных Штатов теперь не может кончиться что-то необходимое.
У Тан, бирманский политик, Генеральный секретарь ООН в 1960-е гг., ошеломленно отмечал: «Истина, основополагающая и поразительная истина, касающаяся экономики развитых стран, состоит в том, что теперь они могут, если не считать небольших перерывов, иметь те ресурсы и в таких количествах, которые имнужны. Ресурсы перестали определять решения. Теперь, наоборот, решения становятся ресурсами. Это фундаментальное, революционное изменение – возможно, самое кардинальное из всех, какие знало человечество».
У Тан был совершенно прав. Революция синтетических материалов, начавшаяся в 1940-х гг., изменила правила геополитики. Получение надежного доступа к сырью (одно из главных преимуществ колонизации) потеряло прежнее значение. Необходимые товары можно было получать путем торговли, а если рынки закроются, как произошло в 1930-е и 1940-е, то это не конец света. Нужно лишь запустить на полную заводы по производству синтетического каучука, только и всего.
Индустриальные страны так наловчились изобретать заменители, что поставщики природного сырья всполошились. Те места, которые прежде служили предметом имперского вожделения, теперь с трудом могли подыскать покупателей для своих товаров. Именно такое воздействие синтетический каучук оказал на экономику Малайи и Борнео; синтетические антималярийные препараты – на латиноамериканские плантации хинного дерева; синтетические веревки – на Филиппины с их пенькой; майларовая пленка – на добычу слюды в Индии; синтетический кварц – на Бразилию; синтетические технические алмазы – на алмазные копи Конго, Бразилии и Южной Африки. После Второй мировой войны правительство Соединенных Штатов стало проводить политику закупкибольшего количества натурального каучука, чем необходимо, чтобы поддержать гибнущие плантации Юго-Восточной Азии. И все равно цена на природное сырье снижалась год за годом, десятилетие за десятилетием.
Конечно, нельзя сказать, что природное сырье вовсе утратило значение. Минеральное сырье оказалось труднее воспроизвести искусственно, чем растительное, и военные стратеги бдительно следили за мировыми запасами бокситов, урана и кобальта, необходимого в наши дни для производства аккумуляторов для смартфонов. Но общее ощущение настоятельной потребности ослабло достаточно, чтобы положиться на международную торговлю, а не на захват колоний. Вот почему национальная безопасность перестала зависеть от сырьевого фактора. Когда в 1970-е гг. Ричард Никсон создал комиссию по разработке «национальной политики в области материалов», в ее докладе вообще не упоминалась такая цель, как обеспечение безопасности.
Конечно, существовало и исключение – нефть. Многие из замен типа «химия вместо колоний», проведенных Соединенными Штатами, в том числе распространение синтетического каучука и пластмасс, подразумевали производство материалов из нефти. В 1945 г., когда 59% разведанных запасов нефти в мире находились в пределах США, Соединенные Штаты были предельно самодостаточны. Однако по мере исчерпания собственных резервов и открытия крупных месторождений нефти в других странах это сырье становилось для них все более зарубежным товаром.
Это объясняет, почему нефть стала единственным видом сырья, который неизменно заставляет политиков переходить к прежней – имперской – логике. Столкнувшись с арабским нефтяным эмбарго, Генри Киссинджер заметил, что Соединенным Штатам «возможно, придется забрать кое-какие нефтяные месторождения». «Я не говорю, что мы должны захватить Саудовскую Аравию, – продолжал госсекретарь. – Но как насчет Абу-Даби или Ливии?» Трудно представить, чтобы Киссинджер допустил столь необузданный полет империалистических фантазий в отношении каучука, олова или еще какого-нибудь бывшего колониального товара.
Но даже в отношении нефти подобного рода вспышки неприкрытого империализма редки и в конечном счете не приводят к аннексии территорий. Идея Киссинджера о превращении Абу-Даби в заморскую территорию США была мечтой, а не планом (впрочем, создается впечатление, что администрация Никсона всерьез готовилась в случае необходимости захватить ближневосточные нефтепромыслы). И потом, каким бы болезненным ни оказался для американской экономики нефтяной шок 1970-х гг., он вел лишь к повышению цен, а не к абсолютному дефициту, «не позволяющему воевать». На протяжении XX в. ни разу не наступал момент, когда существовала бы серьезная возможность реального исчезновения нефти. Сегодня, когда новые технологии позволяют эксплуатировать нефтеносные пески Канады и частично заменять нефть природным газом, опасность истощения нефтяных ресурсов кажется далекой как никогда.
В 1969 г. Соединенные Штаты достигли, пожалуй, самой технически сложной цели со времен Второй мировой войны – совершили высадку на Луну. Космический корабль с мощнейшими двигателями сбрасывал в ходе полета отработавшие ступени, а затем благополучно отстрелил небольшой спускаемый аппарат в направлении лунной поверхности.
Но все это не сводилось к реактивным двигателям и орбитам. Высадка на Луну стала еще и триумфом химии. Для скафандров NASA требовались легкие материалы, способные, несмотря на экстремальные температуры и удары микрометеоритов, сохранять внутри нужное давление. Конечно, они были синтетическими. Лунные скафандры Нила Армстронга и Базза Олдрина имели 21 слой, 20 из которых содержали материалы компании DuPont или были полностью сделаны из них. Там были задействованы и уже известные изобретения (нейлон, неопрен, майлар, тефлон), и новые – такие, как каптон и номекс[61]. Чего не было в этой космической экспедиции, так это материалов, которые когда-то выращивались в колониях.
Природное сырье утратило былое значение. Флаг с 50 звездами, древко которого астронавты воткнули в лунный грунт, тем самым отметив высшее достижение человечества, был сшит из нейлона той же компании DuPont.