В 1936 г. 24-летний Уэнзелл Браун добрался из Нью-Йорка до пуэрто-риканского Понсе. Браун впоследствии прославился как автор криминального чтива – бессмертной классики вроде «Подростковой мафии», «Девушки за решеткой» и «Страсти к убийству». Но в те времена он был просто молодым школьным учителем, попавшим в странное, новое для себя место.

Браун не знал ни слова по-испански, да и о самом острове не имел никакого представления. Ему казалось, что о Пуэрто-Рико ни разу не упоминали в годы его учебы в школе и в колледже. Подавая заявку на получение вакансии учителя, он перепутал Пуэрто-Рико и Коста-Рику и полагал, что едет за границу.

Впрочем, Браун быстро восполнил пробелы в образовании. Понсе – родной город Педро Альбису Кампоса, и Браун регулярно видел, как по улицам маршируют бойцы альбисовской Армии освобождения. Он был свидетелем «Бойни в Понсе», когда, по его словам, «всюду царило полнейшее безумие» и «свирепствовала» полиция, расстрелявшая более 150 мирных жителей. От его взгляда не ускользнула и вопиющая бедность. «Вид трущоб в любом из пуэрто-риканских городов вызывает горестное чувство запустения и невыполненных обещаний», – писал Браун.

Впрочем, больше всего его поразило царящее там настроение обиды и горечи. Он с тревогой писал о раздражении учеников, которых пытался учить английскому. Браун отмечал, что спустя годы после публикации печально известного письма доктора Корнелиуса Роудса (описывавшего, как врачи радуются «издевательствам и пыткам», которым подвергаются пациенты) многие пуэрториканцы по-прежнему отказываются лечиться в государственных больницах. Они опасаются, что доктора с материка хотят убить их.

Браун покинул остров в 1939 г., а когда вернулся в 1945-м, то обнаружил, что положение дел не улучшилось. Война принесла в Пуэрто-Рико военные инвестиции, но вместе с ними появились солдаты, цензура, угроза военного положения, трудности со снабжением, частые народные волнения. Браун ощущал, как в воздухе «сгущается фанатичный национализм». Он предупреждал своих собратьев с материка: этот остров – «динамит у нашего порога».

•••

Уэнзелл Браун оказался не единственным, кто ощущал взрывоопасность Пуэрто-Рико. Известный журналист Джон Гюнтер прямо ахнул, увидев перенаселенные трущобы этого острова. Это зрелище «поразило бы всякого, кто верит в американский уровень прогресса и цивилизации», писал он. В журналеLife в 1943 г. вышла разоблачительная статья о «клоаке Пуэрто-Рико» с выводом о том, что колония превратилась в «неразрешимую проблему».

Формально это была неразрешимая проблема Вашингтона. Пуэрто-риканскими делами полагалось заниматься объединенному колониальному ведомству, которое некогда создал Эрнест Грининг, – Управлению территорий и островных владений Министерства внутренних дел США. Но это ведомство было до смешного небольшим. Оно отвечало практически за все имперские земли Соединенных Штатов, но работать там было некому. В 1949 г. в нем служили всего 10 чиновников выше секретарского уровня.

«Эль Фангито», печально знаменитые трущобы Сан-Хуана, 1941 г. Подобные трущобы, писал тогдашний губернатор, «могут вызвать отвращение даже у дикаря»

Вашингтон направлял на остров мало указаний, и ответственность ложилась на плечи губернатора в Сан-Хуане, назначаемого федеральными властями. Хотя губернаторы формально обладали большой властью (например, имели право накладывать вето на законы), они плохо распоряжались ею. Большинство из них знали слишком мало и уезжали слишком быстро, чтобы освоить тонкости пуэрто-риканской политики. При одной только администрации Франклина Делано Рузвельта там сменились семь губернаторов, не считая трех временно исполняющих обязанности.

Под началом назначаемых материковых чиновников служили выборные пуэрто-риканские – менее могущественные, но куда более сведущие в местных делах. Главную роль среди них играл Луис Муньос Марин, лидер ведущей партии острова, возвышавшийся над здешним политическим ландшафтом с 1940-х до конца 1960-х гг. Джон Гюнтер считал его «самой важной фигурой среди ныне живущих пуэрториканцев».

Родившийся в 1898 г., всего через три дня после того, как в Гаванском заливе взорвался американский броненосный крейсер Maine, Муньос Марин рос под сенью владычества США. Его отец был представителем Пуэрто-Рико в конгрессе США (не имевшим права голоса), поэтому то и дело ездил с материка на остров и обратно. В молодости Муньос Марин влился в богемный полусвет знаменитого манхэттенского квартала Гринич-Виллидж и стал работать журналистом. Иногда он писал для журналаThe Nation, главным редактором которого тогда был Эрнест Грининг. Муньос Марин, по воспоминаниям одного губернатора, разговаривал на «полновесном, гибком, сочном английском, без малейшего намека на свое происхождение, если не считать кое-каких типично нью-йоркских выражений». Сам Муньос Марин шутливо замечал, что говорит по-английски лучше, чем на родном испанском.

Однако при всех своих культурных связях с материком Луис Муньос Марин жестко критиковал колониальное правление. Еще в молодости он, как и Педро Альбису Кампос, пришел к выводу, что Пуэрто-Рико нуждается в независимости – иначе остров не вырвется из нищеты.

Как-то вечером в конце 1920-х, ужиная в отеле Palace в Сан-Хуане, Муньос Марин заметил, что Альбису сидит один. Муньос Марин пригласил его за свой столик. У них было много общего: молодые харизматичные лидеры, свободно говорящие по-английски, получившие диплом юриста в престижном материковом университете (Муньос Марин – в Джорджтаунском, Альбису – в Гарвардском). Разговорившись, они обнаружили сходство взглядов на политическое будущее родного острова. Впрочем, Муньос Марин заметил расхождение в мотивах. Альбису был одержим мыслью о том, как «избавиться от американцев», тогда как Муньоса Марина главным образом заботило то, как «избавиться от голода».

А вдруг это, по сути, одна и та же цель? Нетрудно было предположить, что так оно и есть. Тяготы Пуэрто-Рико были связаны с тем, что Вашингтон контролировал его внешнюю торговлю. Муньос Марин стал часто встречаться с Альбису и в 1931 г. заявил одной из газет, что готов проголосовать за него. Но в течение этого бурного десятилетия Муньос Марин все больше задумывался о том, что связь между колониализмом и бедностью может быть более сложной.

В 1936 г. у него появились веские основания усомниться в своей приверженности идеалам независимости, когда два последователя Альбису убили начальника местной полиции, а Эрнест Грининг в ответ составил свой вариант законопроекта о пуэрто-риканской независимости. Этот законопроект был «орудием имперской мести», писал Муньос Марин, которое приведет к резкому и незамедлительному повышению торговых пошлин для Пуэрто-Рико. Остров настолько зависел от продажи своих товаров на материке, что любое нарушение торговли спровоцировало бы экономический коллапс, разрушающий «всякую надежду на жизнь и цивилизованность». Марин испытывал «смятение чувств», сознавая, что «хочет независимости, но не экономической встряски».

В 1938 г. Муньос Марин создал Народно-демократическую партию, которую возглавлял до самого конца своей политической карьеры. В основе ее кампаний был лозунг «Хлеб, земля, свобода», хотя последний элемент, «свободу», партийцы намеренно трактовали неоднозначно. Идеи партии были созвучны настроениям массового недовольства колониальным правлением в Пуэрто-Рико, однако имели довольно туманные формулировки, допуская множество вариантов будущего. Муньос Марин наставлял партийных лидеров: старайтесь избегать вопроса о статусе острова. Он полагал, что такие вопросы способны завести в политическую ловушку.

Это был неплохой подход. В 1940 г. партия Муньоса Марина набрала 38% голосов избирателей, принявших участие в выборах, а в 1944 г. – 65%, утвердившись в качестве главной партии на острове.

В 1946 г., когда Филиппины получили свободу, Муньос Марин публично выступил против независимости и очистил ряды своей партии от сторонников этой идеи. Он решил, что Народно-демократическая партия будет поддерживать компромиссный вариант – не независимость, не статус штата, а нечто среднее. На его взгляд, таким путем Пуэрто-Рико смогло бы добиться автономии, не потеряв при этом доступа на американский рынок («самый большой и процветающий в мире», по словам Муньоса Марина).

Момент был подходящим для проталкивания такой идеи. В эпоху стремительной деколонизации, когда Филиппины обрели независимость, гуамцы получили гражданство США, а Аляска и Гавайи находились на пути к обретению статуса штата, Вашингтон был готов разрешить запутанную ситуацию с Пуэрто-Рико. «Нельзя постоянно держать 2 млн человек в сумеречной зоне колониализма», – настаивал Рексфорд Тагвелл, в ту пору служивший губернатором острова.

Тагвелл разделял представления Муньоса Марина об «автономии в сочетании с развитием», полагая, что это ослабит брожения, начавшиеся среди пуэрториканцев. Чиновники Госдепартамента тоже поддержали такой план, надеясь, что он избавит Соединенные Штаты от постыдной необходимости ежегодно подавать в ООН отчет о «несамоуправляемой территории» под названием Пуэрто-Рико, который давал советским дипломатам хорошую возможность высмеивать лицемерие Соединенных Штатов.

В 1946 г. трумэновская администрация назначила губернатором острова не пришельца с материка, а пуэрториканца – Хесуса Пиньеро, коллегу Муньоса Марина. В 1948 г. конгресс США разрешил пуэрториканцам самим избирать губернатора. Муньос Марин с легкостью победил на выборах и сохранял за собой этот пост вплоть до 1964 г. Теперь, заняв самый высокий политический пост в колонии, он мог направить Пуэрто-Рико по новому политическому пути и заняться социальными проблемами острова.

Емупришлось за это взяться. Приобретая власть на местном уровне, Муньос Марин вместе с ней приобретал и ответственность за местные дела. Бедность, недовольство, политическое насилие – все это стало его проблемами.

•••

Пуэрто-Рико страдало от множества несчастий, однако на материке почти единодушно полагали, что они имеют одну первопричину. Жительницы острова, как выразился один чиновник, «рожали детей с такой скоростью, что местная экономика за ними не поспевала». Материк жаловался на перенаселенность этого маленького острова, где к 1950 г. плотность населения превышала 650 человек на квадратный километр. По нашим временам этот показатель не так уж впечатляет: в Бангладеш почти 3000 человек на квадратный километр, а в городе-государстве Сингапуре – более 20 000. Но в ту пору такая плотность населения была одной из самых высоких на планете.

«Если бы в Соединенных Штатах была такая же скученность, как в Пуэрто-Рико, – писал социолог Чарльз Райт Миллс, – то здесь уместилось бы почти все население мира».

Муньос Марин разделял эту озабоченность. Он с 1920-х гг. публично говорил о перенаселенности острова и заявлял, что проблему пуэрто-риканского голода можно решить двумя путями – либо увеличив количество продовольствия, либо уменьшив количество ртов. Марин всегда страстно стремился к первому и делал все для стимулирования экономического развития Пуэрто-Рико. Однако его привлекало и второе решение, которое казалось «самым важным, самым практичным и самым дешевым путем». Он объявил себя «мальтузианцем», подразумевая под этим контроль рождаемости.

В этом Муньос Марин был не одинок. Хотя мужчины, под чьим управлением находился остров, придерживались разных мнений на сей счет, немалую их часть (в том числе президентов Герберта Гувера и Франклина Делано Рузвельта) вопрос роста населения Пуэрто-Рико заботил достаточно сильно, чтобы считать контроль тамошней рождаемости суровой необходимостью. На материке практика контроля рождаемости по-прежнему считалась глубоко противоречивой, но для Пуэрто-Рико, по мнению Эрнеста Грининга, она была «единственной надеждой».

Однако Грининг прекрасно понимал, что для пуэрто-риканского общества, подавляющее большинство которого составляют католики, это вопрос деликатный. Церковь неоднократно выступала с нападками на Муньоса Марина за такую позицию, а местные епископы даже объявили, что голосовать за него – грех.

Рассуждения о контроле рождаемости вызвали гнев и у националистов: история с Роудсом научила их с сильным подозрением относиться к докторам и диагнозу «перенаселенность». Альбису вообще считал Пуэрто-Рико «недостаточно населенной» страной и видел в контроле рождаемости коварную попытку «проникнуть в самое нутро национальности», чтобы вести войну против пуэрто-риканской свободы, начиная с утробы.

Чтобы избежать противостояния, чиновники – как пуэрто-риканские, так и материковые – предпочли мягкий подход к мерам по планированию семьи. Государственные клиники предоставляли средства контрацепции, однако обходились без агрессивного навязывания их пациенткам. Вместо этого власти насаждали идею контроля рождаемости посредством серии филантропических инициатив и специальных проектов в рамках сотрудничества с корпорациями и университетами. Этот процесс начался еще в конце 1930-х и набрал обороты уже при губернаторстве Муньоса Марина. Публично правительство держалось нейтральной позиции в отношении контроля рождаемости. Но в частном порядке оно побуждало врачей, ученых и фармацевтические компании делать для этого все возможное.

Больше ничего не требовалось. Остров во многих смыслах был идеальным полигоном для испытания новых медицинских методов. Он находился поблизости от материка, там имелись врачи и медсестры, которые говорили по-английски и перенимали американскую практику. Хотя законодательство большинства штатов запрещало контрацепцию (во многих местах даже действовали агрессивные «пуританские бригады», рьяно следившие за исполнением этих законов), в Пуэрто-Рико методы контроля рождаемости были вполне легальными, а правительство поощряло их применение. К тому же в прошлом пуэрториканцы не раз становились испытуемыми в ходе медицинских исследований, взять хотя бы истории с анемией и ипритом. Бедность и маргинальное положение в американском обществе делали их очень удобным материалом для опытов.

Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что именно Пуэрто-Рико стало той испытательной площадкой, которая доказала эффективность одного из самых революционных изобретений XX столетия – противозачаточной таблетки.

•••

Подобно многим ключевым фигурам пуэрто-риканской истории, Грегори Пинкус, отец таблетки, получил образование в Гарварде. У него даже был там общий преподаватель с Корнелиусом Роудсом – генетик Уильям Касл. Именно Касл в свое время руководил работой Рокфеллеровской комиссии по изучению анемии в Пуэрто-Рико и привез Роудса на остров. Он обучал и Пинкуса.

Однако Пинкус, будучи евреем, не мог с легкостью получить официальную поддержку, на которую всегда полагался Роудс. После ряда сенсационных исследований, касающихся оплодотворения яйцеклеток крольчих «в пробирке» (газетный заголовок: «Крольчонок без родителей поражает ученых мужей»), Пинкус обнаружил, что в прессе его изображают эдаким Франкенштейном. Руководство Гарварда отказало ему в постоянной штатной должности.

Пинкус покинул Гарвард и основал собственный исследовательский центр в Вустере в том же штате Массачусетс. Обеспокоенность «взрывным ростом населения» мира побудила ученого предложить проект по исследованию проблем контрацепции. Нельзя ли с помощью таблетки или укола надежно подавлять овуляцию? Отличный вопрос. Но Пинкусу никак не удавалось получить финансирование для поиска ответа на него – ни от фармацевтических компаний, ни от Американской федерации планирования семьи.

Наверное, исследования Пинкуса так и не сдвинулись бы с мертвой точки, если бы не гражданская активистка Маргарет Сэнгер (именно она в свое время основала Американскую федерацию планирования семьи и популяризировала термин «контроль рождаемости») и богатая наследница Кэтрин Декстер Маккормик. Осознав ценность работы Пинкуса, они в частном порядке предоставили ему почти неограниченное финансирование для изучения синтетических гормонов.

Вначале Пинкус испытал на животных почти две сотни препаратов. В это же время его коллега Джон Рок колол гормоны «80 расстроенным, но отважным и готовым на подвиги» жительницам Массачусетса, страдавшим бесплодием и надеявшимся, что им удастся зачать (Рок полагал, что гормоны, подавляющие овуляцию, можно использовать и для усиления функций репродуктивной системы). Но эксперименты Рока были трудоемкими, вызывали серьезные побочные эффекты и требовали участия отчаявшихся бездетных женщин.

Маккормик не терпелось перейти к крупномасштабным полевым испытаниям. «Где бы найти целую “камеру” овулирующих женщин для экспериментов?» – спрашивала она у Сэнгер.

Члены команды подумывали о проведении опытов на Ямайке, в Японии, в Мексике и на Гавайях. В 1954 г. Пинкус посетил Пуэрто-Рико и, конечно, очень впечатлился. Обращаясь к Маккормик, он отметил, что это как раз то место, где они могли бы провести «эксперименты, которые очень трудно проделать в нашей стране».

В первом эксперименте задействовали студенток-медиков Университета Пуэрто-Рико. Хотя от их участия в нем зависели получаемые ими оценки, почти половина участниц выбыла на полпути – они бросали учебу, начинали опасаться эксперимента или же считали его чересчур обременительным. Затем ученые попробовали привлечь к опытам узниц тюрем, но и этот план в конце концов провалился. В 1956 г. они взялись за масштабные клинические испытания среди обитательниц муниципального жилья в Рио-Пьедрасе, одном из районов Сан-Хуана.

Таблетки, которые давали им Пинкус и его помощники, содержали гораздо более значительную дозу действующего вещества, чем нынешняя. Многие участницы эксперимента жаловались на головокружение, тошноту, головную боль, рези в желудке. Ведущий местный исследователь, занимавшийся проектом, пришел к выводу, что таблетки вызывают «слишком много побочных реакций, чтобы их можно было широко применять». Но Пинкуса это не смущало. Он объяснял жалобы участниц опытов «эмоциональной гиперактивностью пуэрто-риканских женщин» и даже пытался давать некоторым таблетки,не предупреждая о побочных эффектах, что было вопиющим нарушением принципа информированного согласия пациента.

На следующий год другая команда исследователей, тоже связанная с Пинкусом, взялась за новую серию испытаний таблеток в Пуэрто-Рико. Но и на этот раз побочные эффекты оказалось трудно игнорировать. Один исследователь заметил, что женщины, по-видимому, страдают от эрозии шейки матки («как это ни назови, шейка матки выглядит “воспаленной”»), но опыты продолжались. Если бы их прекратили, это отсрочило бы одобрение таблеток со стороны Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов, получить которое хотели все исследователи.

И они его получили. В 1960 г., в немалой степени опираясь на результаты пуэрто-риканских испытаний, Управление разрешило коммерческое распространение противозачаточных таблеток.

Дело, однако, не ограничилось таблетками. Благожелательность местного правительства и сеть подходящих клиник позволили сделать из Пуэрто-Рико лабораторию для тестирования всевозможных экспериментальных средств контрацепции – противозачаточных колпачков, спермицидных мазей, внутриматочных спиралей и других средств, гормональных инъекций, а также «аэрозольной вагинальной пены» под названием Emko, которую раздавали десяткам тысяч женщин. Эти пуэрто-риканские исследования в 1940–1950 гг. спонсировали Searle, Youngs Rubber, Johnson & Johnson, Hoffman-La Roche, Eaton Labs, Lanteen Medical Laboratories и Durex.

•••

Пуэрто-Рико сыграло важнейшую роль в истории контрацепции. Однако нельзя сказать, что контрацептивы оказали большое влияние на Пуэрто-Рико. К концу 1950-х гг. на острове появилась «одна из самых масштабных сетей клиник по контролю рождаемости во всем мире», как отмечалось в одном исследовании. Но там же подчеркивалось, что у пуэрториканок «довольно высок уровень неприятия современных методов контрацепции», которые лишь «минимально» сказываются на росте численности населения.

Почему же в Пуэрто-Рико так скверно обстояли дела с использованием противозачаточных средств, несмотря на все усилия сторонников контроля рождаемости? В определенной мере это результат негативного отношения в обществе к тем, кто пользовался такими методами. Кроме того, сказалось агрессивное продвижение совсем иной формы контроля рождаемости – женской стерилизации.

Эту практику стали применять в пуэрто-риканских больницах в начале 1940-х гг., как раз когда Луис Муньос Марин восходил к вершинам власти. И она быстро распространялась. Обычно к ней прибегали после того, как женщина родит ребенка. По данным одного социологического опроса, к 1949 г. 18% всех больничных родов завершалисьla operación.

Официальной правительственной программы в поддержку стерилизации не существовало. Проводниками этой практики были сами врачи – как местные уроженцы, так и пришельцы с материка. Опасаясь, что население Пуэрто-Рико недостаточно образованно для применения других методов контроля рождаемости, медики подталкивали пациенток именно к этой процедуре. Порой в больницах предлагали сделать ее бесплатно.

Случалось ли врачам выходить за рамки простого «подталкивания»? Иногда. В одной больнице отказывались принимать женщин, беременных четвертым ребенком, пока они не согласятся на последующую стерилизацию. К тому же в большинстве случаев стерилизацию проводили через несколько часов после родов, т. е. не в самый лучший момент для получения информированного согласия пациентки.

Но задокументированные факты прямого принуждения к «операсьон» трудно отыскать. В Пуэрто-Рико существовал строгий запрет на аборты и масса культурных табу в отношении контрацепции, не говоря уже о патриархальной культуре, поэтому у женщин зачастую имелись причины желать этой операции. «Был только один способ избежать появления детей – согласиться на стерилизацию, – вспоминала одна пуэрториканка. – Тогда ты становилась свободна. Я просто получила письменное согласие мужа, пришла в клинику – и мне сделали операцию».

Настояния докторов и согласие со стороны женщин привели к ошеломляющему росту уровня женской стерилизации в Пуэрто-Рико. В 1965 г. правительственный соцопрос показал, что более трети пуэрто-риканских матерей в возрасте от 20 до 49 лет в свое время подверглись стерилизации (медианный возраст составил 26 лет). Среди матерей, родившихся во второй половине 1920-х, стерилизацию прошла почтиполовина.

Такие показатели сами по себе поражают, но еще больше они ошеломляют, если их рассматривать в более широком контексте. В то время доля стерилизованных замужних женщин в Индии составляла всего 6%, и она была одной из самых высоких в мире. По общему числу стерилизованных женщин Пуэрто-Рико намного опережало все прочие страны мира.

•••

Эти увлекательные эксперименты Пуэрто-Рико в области репродуктивного здоровья проходили на глазах у материка. ЖурналLife подробно рассказывал о полевых испытаниях таблеток (как о «крайне успешном примере научного открытия»), но лишь мельком упоминал о том, что это проходит в американской колонии.

Однако на материке отлично знали о другой стороне демографической игры. Дешевое и регулярное авиасообщение позволило пуэрториканцам, которые тоже считались гражданами США, просто покидать свой остров. Путешествие из Сан-Хуана в Нью-Йорк, которое в 1930-е гг. занимало не один день, к 1950-м стало вопросом всего нескольких часов. В середине XX в. афроамериканцы активно потянулись с обедневшего сельского Американского Юга в крупные города Севера. Аналогично поступали и пуэрториканцы. Большинство из них предпочитали Нью-Йорк.

Разница была в том, что переселение пуэрториканцев власти поощряли. В 1947 г. партия Муньоса Марина учредила миграционное бюро – редкий случай создания государственного ведомства, которое убеждает людейпокинуть свою страну. Правительство распространяло миллионы брошюрок, призванных помочь людям адаптироваться к жизни на материке. Коллеги Муньоса Марина запустили трехмесячные курсы для женщин, которые хотели работать на материке в качестве домашней прислуги. На курсах пуэрториканки тренировались говорить по-английски, мыть посуду, чистить столовое серебро, стирать белье и отвечать на телефонные звонки.

Когда экономические силы вынуждают людей переселяться из бедных мест в более богатые, искателями счастья обычно становятся мужчины. Но Великая пуэрто-риканская миграция оказалась на удивление женской: в первые полдесятилетия после окончания Второй мировой доля женщин составляла 59%. Отчасти это объясняется тем, что иностранкам труднее было пересечь границу США – такое положение вещей открывало возможности для пуэрториканок зачастую именно в качестве домашней прислуги. Однако играло роль и поощрение со стороны островных властей, которые с удовлетворением смотрели, как женщины детородного возраста покидают Пуэрто-Рико.

Этот путь проделали многие. В 1950 г. не на своем острове, а на материке проживал в среднем каждый седьмой пуэрториканец, а в 1955 г. – почти каждый четвертый.

•••

Для Луиса Муньоса Марина все это складывалось в единую политику. Чтобы превратить Пуэрто-Рико из «неразрешимой проблемы» в жизнеспособную экономику, нужно было снизить рождаемость, выгнать с острова излишки населения и направить прибыль от беспошлинной торговли на экономическое развитие. Короче говоря, требовалось, чтобы стало больше продуктов и меньше ртов.

Но эта сделка оказалась фаустовской. Чтобы обеспечить для Пуэрто-Рико прочное положение в экономике США, Муньос Марин должен был поладить с Соединенными Штатами. Альбису настаивал на независимости, а Муньос Марин стремился к менее обременительной форме колониального правления. Альбису в свое время использовал скандальную историю с Корнелиусом Роудсом для того, чтобы разжечь националистические настроения, а Муньос Марин охотно сотрудничал с материковыми докторами в ходе их экспериментов (пусть и не афишируя этого). В 1930-е гг. он спорил с Альбису о том, что важнее – «избавиться от американцев» или «избавиться от голода». Теперь этот дружеский спор перерос в глубокое расхождение во взглядах.

После достопамятного ужина Альбису и Муньос Марин пошли разными путями. Муньос Марин возглавил правительство, Альбису же после насильственных выступлений 1930-х гг. и приговора за организацию заговора провел больше десятилетия на материке в федеральной тюрьме. Для Муньоса Марина долгое отсутствие Альбису на родине стало настоящим подарком. Переговоры с Вашингтоном шли куда легче, когда на пуэрто-риканских улицах не маршировала Армия освобождения.

Однако в декабре 1947 г. Альбису вернулся на остров. На пристани его радостно приветствовали несколько тысяч человек. Четыре десятка новобранцев Армии освобождения выстроились в почетный караул.

Пребывание за решеткой не остудило пыл Альбису. Он считал Муньоса Марина «марионеткой», «глашатаем рабства» за то, что тот еще больше втянул Пуэрто-Рико в орбиту материка. Альбису требовал независимости. Если ее не удается добиться мирным путем, то нужно устроить «революцию».

«Мы должны вернуться к обычаям жителей холмов, где у каждого всегда под рукой мачете, чтобы прикончить всякого, кто не уважает его жену или сына», – заявил он своим последователям.

Защита семьи особенно занимала Альбису после возвращения на родину. Он воспринимал контрацептивы как коварный имперский замысел («Соединенные Штаты уверяют, что нам вообще не надо было появляться на свет»). С его точки зрения, стерилизация была равнозначной нападению на пуэрториканок. «Тому хирургу, который стерилизует наших женщин, следует вогнать в глотку его скальпель», – грозился он.

Все это приводило в ужас Луиса Муньоса Марина. Он твердил, что подобные разговоры «отстали от времени на десяток лет» и способны подорвать политическое урегулирование, которого так ждут пуэрториканцы. Он убеждал законодателей объявить серьезным правонарушением любые насильственные выступления против правительства и даже призывы к ним. Законопроект (его прозвали «Законом о затыкании рта») предусматривал судебные разбирательства без участия присяжных и наказание в виде тюремного заключения сроком до 10 лет.

Редакторы газет выразили протест. Американский союз защиты гражданских свобод жаловался, что этот проект выходит «далеко за рамки» материкового законодательства и в случае его принятия станет «угрозой гражданским свободам всех граждан Пуэрто-Рико». Но закон все-таки протащили. Он официально вступил в силу через шесть месяцев после возвращения Альбису и за шесть месяцев до того, как Муньос Марин занял пост первого избранного губернатора колонии.

Так началась изощренная игра в выжидание между двумя лидерами. Полиция держала членов Националистической партии под патологически усердным наблюдением, стенографировала их выступления и тщательно отслеживала передвижения. Однако Муньос Марин, надеясь избежать неприятных инцидентов, не спешил с приказами об арестах. Время было на его стороне. Чем сильнее будет экономика, чем больше власти перейдет от материка на местный уровень, тем менее заманчивым покажется пуэрториканцам революционный национализм. Растущий миграционный поток с острова в Нью-Йорк еще больше подрывал основания для независимости. Каждый пуэрториканец, поселившийся в Нью-Йорке, укреплял связи острова с Соединенными Штатами.

Альбису тоже требовалось время. Революция не совершается в одночасье. Чтобы заручиться народной поддержкой и заново выстроить свою организацию, требовались месяцы, если не годы. Альбису начал тайком запасаться оружием. Если уж воевать, то нужен арсенал.

В 1950 г. Альбису решил, что момент для решительных действий настал. Подготовительная работа была еще далека от завершения, но в июле, вняв настояниям Муньоса Марина, президент Трумэн подписал закон, требовавший, чтобы в Пуэрто-Рико созвали конституционное собрание для формирования нового правительства. Регистрацию избирателей, которые примут участие в референдуме, назначили на ноябрь. Окно возможностей захлопывалось. Если Альбису хотел независимости, то нужно было как можно скорее получать ее, не дожидаясь, пока Муньос Марин получит народную поддержку своего предложения на избирательных участках.

Близится «час бессмертия», заявил Альбису.

•••

Этот час пробил 30 октября 1950 г., всего за несколько дней до начала регистрации избирателей. Более сотни националистов провозгласили независимость острова и устроили ряд атак в семи больших и малых городах. Они нападали на правительственные здания, поднимали национальный флаг, перерезали телефонные линии, уничтожали архивы. В Хаюе были подожжены полицейский участок и почтовое отделение. Полиция лишь через три дня сумела вытеснить повстанцев из региона.

Одновременно с этими нападениями шесть националистов подкатили к губернаторскому особняку в Сан-Хуане и открыли стрельбу. Пули защелкали по фасаду здания, а одна из них, пробив окно, влетела в кабинет Муньоса Марина, где тот проводил совещание. Марин бросился на пол, а его дочери укрылись за бюро. Перестрелка продолжалась целый час, прежде чем полиция застрелила пятерых неудавшихся убийц и ранила шестого.

Это было настоящее восстание. По приказу Муньоса Марина Национальная гвардия Пуэрто-Рико и островная полиция применили пулеметы, базуки и танки. Над Хаюей и занятым мятежниками городком Утуадо даже пронеслись на бреющем полете самолеты 295-го пехотного полка Национальной гвардии, расстреливая восставших.

Однако это был еще не конец. На следующий день два проживавших в Нью-Йорке пуэрто-риканских националиста, Оскар Кольясо и Гриселио Торресола, добрались до Вашингтона. Их мишенью стал сам Гарри Трумэн, который жил тогда не в Белом доме (где шел ремонт), а в Блэр-хаусе – президентском гостевом доме, находящемся неподалеку. Они облачились в костюмы и прихватили с собой пистолеты.

Идея была проста: затеяв перестрелку, проникнуть в Блэр-хаус, найти там Трумэна и убить его. По большому счету, это был не самый плохой план, особенно в те времена, когда президентов США охраняли не так бдительно, как сейчас. Кольясо с Торресолой подошли к осуществлению своего плана впечатляюще близко.

Днем 1 ноября парочка пешком приблизилась ко входу в Блэр-хаус. По договоренности Кольясо должен был начать стрельбу первым, но его пистолет заклинило в критический момент, так что они лишились элемента неожиданности. Так или иначе, они продержались довольно долго и застрелили полицейского и двух агентов Секретной службы. Трумэн, который лег вздремнуть, проснулся от пальбы и неосторожно выглянул в окно всего в 9 метрах над тем местом, где стоял Торресола. Неясно, заметил тот президента или нет, но Трумэн вполне мог погибнуть, как отмечали два журналиста, позже разбиравшиеся в деталях дела:

Известно, что хорошо подготовленный, решительно настроенный убийца с огромным боевым опытом, отлично стреляющий из фронтальной стойки, стоял, перезаряжая пистолет, и смотрел в нужном направлении. Никто ему не мешал. Он мог запросто расстрелять окно, где находился президент.

Впрочем, прежде чем Торресола успел прицелиться, умирающий полицейский прострелил ему голову и уложил на месте.

Провалившаяся революция Альбису: трупы несостоявшихся убийц президента и губернатора лежат возле Блэр-хауса, где дремал Трумэн, и близ губернаторской резиденции в Сан-Хуане, где пуля, разбив стекло, влетела в кабинет Муньоса Марина

Почти удавшееся покушение на президента сильно обеспокоило Секретную службу, и она в ответ усилила меры безопасности. Обеспокоило оно и самого Трумэна, который под этим предлогом отказался выдвигаться на второй срок в 1952 г. Эта «неприятная история со стрельбой», как он выразился, «доставила всем нам много хлопот и тревог».

Но материковая публика, как ни странно, не обратила особого внимания на эту «неприятную историю». Восстание в семи городах крупнейшей колонии Соединенных Штатов, в результате которого было совершено покушение не только на губернатора колонии, но и на президента США, попало, конечно, ненадолго в заголовки американских газет, но общую картину мало кто увидел.The New York Times отмахнулась от произошедшего как от «той безумной авантюры, которые непонятны посторонним». По словам одного журналиста, это стало «новостью-однодневкой, быстро забытой средним американцем».

Оскар Кольясо, уцелевший убийца, твердил всем, кто готов был его слушать, что это была не «безумная авантюра», а попытка привлечь внимание к бедам Пуэрто-Рико. Он рассказывал, как его семья лишилась фермы из-за драконовской сахарной квоты, которую Соединенные Штаты ввели в 1930-х гг., а на суде обличал Корнелиуса Роудса, «пытавшегося развязать кампанию по уничтожению пуэрто-риканского народа». Кольясо удивлялся тому, что Роудс так и не понес наказания. Он видел в этом явный знак презрения к пуэрториканцам.

«Как мало американский народ знает о Пуэрто-Рико!» – раздосадованно восклицал Кольясо во время суда. Он сомневался, что хотя бы сотня материковых американцев сумеет показать остров на карте. «Они не знают, что Пуэрто-Рико находится во владении Соединенных Штатов, хотя это продолжается уже 52 года».

•••

Оскар Кольясо получил смертный приговор, позже замененный на пожизненное заключение. Между тем Луис Муньос Марин заверял Эдгара Гувера, директора ФБР, что сделает все возможное для истребления этих «преступных безумцев». Его полиция в ходе ряда облав схватила более 1000 предполагаемых националистов. Им предъявляли разные обвинения, связанные с нарушением «Закона о затыкании рта». Арестовывали тех, кто вывесил пуэрто-риканский флаг, адвокатов, которые защищали националистов. Если мэр города заявлял о принадлежности своего политического соперника к числу националистов, полиция отправляла за решетку и этого конкурента.

Самым показательным был арест Педро Альбису Кампоса. Полиция осадила его квартиру, служившую штабом националистов. Последовала двухчасовая перестрелка. Один полицейский, давая затем показания в суде, сообщил, что видел, как Альбису лично сбросил с балкона три бомбы. Дорис Торресола, сестра Гриселио, неудавшегося убийцы президента, получила пулю в шею. Наконец полиция проложила путь в квартиру с помощью слезоточивого газа (внутри «все было изрешечено» пулями, как заметил один националист) и арестовала Альбису.

Все это выглядело не слишком красиво. Однако восстание 1950 г. неожиданно сыграло на руку Муньосу Марину. Получив возможность арестовать практически кого угодно, он очистил остров от лидеров националистов как раз в тот период, когда регистрировались избиратели. Насилие со стороны восставших позволило ему распространять недвусмысленную историю, которую подхватила материковая пресса: реформаторы вроде него, стремящиеся к процветанию своего народа, действуют разумно, а националисты – сплошь сумасшедшие.

В результате за два дня зарегистрировались более 150 000 новых избирателей – это был самый большой прирост электората в истории Пуэрто-Рико. На последующем референдуме пуэрториканцев не спрашивали, чего они хотят для своей родины – статуса штата США или независимости. Им задавали вопрос, желают ли они получить новую конституцию при сохранении существующих колониальных отношений с материком. Большинство (четыре против одного) ответили, что желают.

Новое государственное образование официально стали называть в англоязычных документах «содружеством», а в испаноязычных – «свободным ассоциированным государством». Но реальная система подчинения не изменилась. Пуэрториканцы по-прежнему находились под безраздельной властью органа, за который они не могли голосовать (и конгресс США тут же воспользовался этой властью, вычеркнув статью об экономических правах из проекта пуэрто-риканской конституции). Муньос Марин настаивал на том, что теперь такие взаимоотношения одобрены пуэрто-риканским электоратом, а значит, являются добровольными, а не навязанными. Этого было достаточно, чтобы ООН отнесла Пуэрто-Рико к числу «самоуправляемых» земель.

Итак, 25 июля 1952 г., в годовщину начала американского вторжения 1898 г., Луис Муньос Марин принес присягу в качестве первого губернатора Содружества Пуэрто-Рико. Подойдя к флагштоку, он стал медленно поднимать пуэрто-риканский флаг, пока тот не сравнялся со звездно-полосатым.

Впрочем, трудно было сказать, что же означает этот флаг. Произошла ли деколонизация? Или речь идет о все той же империи, просто теперь ее колония называется иначе? Несмотря на слова «свободное» и «государство» в официальном испаноязычном названии, Пуэрто-Рико явно нельзя было считать ни тем, ни другим. Муньос Марин, решив прибегнуть к энтомологическому сравнению, хвалился, что Пуэрто-Рико – «бабочка, принадлежащая к новому виду». Ирен Вилар, автор ряда книг, посвященных этой проблеме, называла свою родину «нестраной», «бесформенным» государственным образованием, застрявшим между включением в состав США и независимостью. Это государственное устройство «невозможно воспроизвести, а зачастую даже и объяснить», недоуменно восклицал один дипломат.

Если политическая сторона вопроса выглядела неоднозначно, то экономическая казалась совершенно ясной. В налоговом кодексе США нашлась лазейка, освобождающая компании от уплаты федеральных налогов, если они базируются преимущественно на территориях. Это была одна из множества юридических аномалий, порожденных решением по «Островным делам», запрещавшим автоматическое распространение действия федеральных законов на неинкорпорированные территории. Воспользовавшись этой законодательной тонкостью, правительство Муньоса Марина превратило Пуэрто-Рико в налоговый рай. Туда стали заманивать материковые компании, обещая им налоговые каникулы, субсидии островного казначейства, низкие ставки по кредитам и другую помощь. Связи островной экономики с материковой стали невиданно тесными.

Муньос Марин считал, что дело того стоило. Операция «Спасительные меры» (как назвали эту кампанию) привлекла в Пуэрто-Рико сотни фирм с материка. В 1950-е гг. в экономике острова начался переход от сельскохозяйственного уклона к промышленному. В этом десятилетии валовой национальный продукт Пуэрто-Рико увеличился более чем на две трети. Одновременно выросли доходы населения, упала смертность, повысился уровень грамотности, а зарплаты в промышленном секторе более чем удвоились.

Остров все же оставался беднее любого штата США и беднее Мексики (именно этим объяснялся поток переезжающих на материк), но обогнал почти всех своих карибских соседей. В 1954 г. журналLife, который всего за 11 лет до этого назвал остров «неразрешимой проблемой», описывал его как «одно из немногих мест на земном шаре, которое может вызывать у американцев чувство радости и надежды».

•••

Луис Муньос Марин полагал, что проблема и в самом деле решена. Он настаивал, что новая конституция устранила «все следы колониализма», а экономика на подъеме. Но не все соглашались с такой оценкой. Главный юридический советник Муньоса Марина, составлявший проект конституции, утверждал, что Пуэрто-Рико остается колонией, подвластной «почти ничем не сдерживаемым прихотям конгресса». Националисты тоже считали, что Муньос Марин просто сделал имперскую власть не такой заметной. ООН теперь классифицировала Пуэрто-Рико как «самоуправляемую» территорию, но в глазах националистов это было лишь увековечиванием лжи о том, что теперь остров свободен.

Вскоре после решения ООН, 1 марта 1954 г., четыре пуэрто-риканских националиста проникли в зал заседаний палаты представителей конгресса. Они пробрались на верхнюю галерею, развернули там флаг Пуэрто-Рико, прокричали ¡Viva Puerto Rico Libre![58], а затем выхватили пистолеты и произвели 29 выстрелов по законодателям, собравшимся внизу. Это была, как вспоминал спикер палаты, «самая дикая сцена за всю историю конгресса».

Лолита Леброн и три других националиста стреляют в американском Капитолии. Реконструкция, выполненная художником для журналаLife

Пострадали в общей сложности пять конгрессменов. Алвину Бентли из Мичигана пуля попала в грудь. Врач сказал, что он с равной вероятностью может выжить или умереть, но ему все же удалось выжить, как и четверым другим раненым. Однако один коллега говорил, что с тех пор Бентли сильно изменился.

По сей день в ящике трибуны красного дерева, с которой лидер республиканцев традиционно обращается к палате представителей, имеется дыра с рваными краями – след от пули, выпущенной в тот день.

Могли ли националисты выполнять приказ Альбису? Лолита Леброн, главный стрелок, взяла всю ответственность за акцию на себя. Сам же Альбису объявил стрельбу проявлением «возвышенного героизма» и больше не стал распространяться на этот счет. Муньос Марин, однако, не сомневался в том, кто же за это в ответе. До того он помиловал Альбису по политическим соображениям, а теперь отозвал свое решение и снова направил полицию в штаб националистов в Сан-Хуане. Как и в предыдущий раз, Альбису и его сподвижники палили по полицейским, пока квартиру не заполнил слезоточивый газ. Альбису вынесли наружу. «Я задыхаюсь», – еле выговорил он.

Это был его третий арест. В результате он просидел в заключении до последних месяцев своей жизни. Для Альбису это была не просто очередная отсидка. Еще во время второго заключения он стал считать, что власти пытаются убить его с помощью новейших технологий. Альбису жаловался начальнику тюрьмы на «ядовитую волну черных эманаций», проникающих к нему в окна. Ему казалось, что камеру наполняют «черными лучами», «белыми эманациями» и «пагубными газами». Он начал обматывать голову мокрыми полотенцами, чтобы защититься от излучения.

«В нашу эпоху ученых-дикарей, – размышлял он, – вся мудрость науки, математики, физики направляется на умерщвление людей».

•••

Материковая пресса вновь отнеслась к этому акту политического насилия как к диковинному происшествию. Пуэрто-риканский национализм – «едва ли не самое сумасбродное движение, какое может существовать в нашем мире», писалаThe New York Times. Журналисты именовали Альбису и его последователей «фанатиками» и «террористами» – в сущности, психами, от которых можно отмахнуться и больше о них не вспоминать.

С тех пор положение дел мало изменилось. Несмотря на его неординарный жизненный путь, имя Педро Альбису Кампоса трудно отыскать в исследованиях, посвященных истории США. Его нет в таких всеобъемлющих ученых трудах, как «Оксфордская история Соединенных Штатов» или «Новая кембриджская история американских международных отношений», и я не нашел ни одного учебника для школ, где говорилось бы о нем хоть слово. Даже в работах, раскрывающих замалчиваемые исторические факты (таких, как «Народная история Соединенных Штатов» Говарда Зинна или «Ложь, которую говорил мой учитель» Джеймса Лоуэна), Альбису не упоминается. В самом почтенном академическом издании по истории США,Journal of American History, ни разу не появлялось его имя.

Конечно, сами пуэрториканцы (как на острове, так и за его пределами) прекрасно знают об Альбису. В моем родном Чикаго в его честь названа одна из муниципальных средних школ (к ней примыкает центр семейного обучения для родителей подросткового возраста, названный в честь Лолиты Леброн, предводительницы тех, кто устроил стрельбу в палате представителей в 1954 г.). В Гарлеме есть школа, носящая имя Альбису. А еще есть средняя школа имени доктора Педро Альбису Кампоса в пуэрто-риканском Левиттауне (это пригород массовой застройки, спроектированный теми же градостроителями, которые создали более известные левиттауны в штатах Нью-Йорк и Пенсильвания).

В 2000 г. масштабный парад в честь Дня Пуэрто-Рико, прошедший в Нью-Йорке, посвятили памяти Альбису. В нем приняли участие сотни тысяч человек, в том числе Хиллари Клинтон и Руди Джулиани.

•••

Хиллари Клинтон и Руди Джулиани шли в рядах участников парада, посвященного Альбису, но было ли им известно, кто это такой? Скорее всего, нет. Эпическая битва между Муньосом Марином и Альбису в 1950-е гг. преобразила культуру и общество Пуэрто-Рико, но в остальном мире ее почти не заметили. Если жители материка вообще задумываются об истории Пуэрто-Рико того периода, им обычно приходят в голову образы, связанные с подростковой преступностью.

На самом деле юные выходцы из Пуэрто-Рико совершали в послевоенный период не так уж много правонарушений. Имеющиеся данные позволяют заключить, что они нарушали закон реже, чем другие жители Нью-Йорка. Однако в те годы, когда пуэрториканцы потоком хлынули со своего острова, желтая пресса не скупилась на сенсационные истории об их злодеяниях. Журналисты, которые мало что знали об антиколониальном восстании 1950 г., радостно ухватились за тему пуэрто-риканских банд, наркоманов, виртуозов ножа.

Эти материалы, разжигающие межэтническую рознь, быстро нашли отражение в других пластах культуры. Уэнзелл Браун, который к 1950-м гг. стал в США одним из главных авторов криминального ширпотреба, знакомил читателей с пуэрто-риканским преступным миром в таких вульгарно-сенсационных романах, как «С мартышкой на спине», «Большая потасовка» и «Беги, чико, беги». Пуэрто-риканские подростки фигурировали в фильмах «Юные дикари» и «Школьные джунгли». Немой юноша, которого в «12 разгневанных мужчинах» обвиняют в убийстве, – пуэрториканец. И, как известно, именно пуэрто-риканская банда «Акулы» находится в центре сюжета одного из самых успешных мюзиклов, когда-либо поставленных на сцене, – «Вестсайдской истории».

Сценарий мюзикла написал Артур Лорентс, музыку к нему – Леонард Бернстайн, а тексты песен – Стивен Сондхайм. Премьера состоялась в 1957 г., через три года после истории со стрельбой в палате представителей. Вначале мюзикл задумывался как история о современных Ромео и Джульетте – еврейке и католике, но творческая группа, стремясь к актуальности, заменила евреев на пуэрториканцев.

Это обеспокоило Сондхайма. «Я такое не потяну, – протестовал он поначалу. – У меня нет ни единого знакомого пуэрториканца».

И по его текстам это видно. В одном из черновиков персонажи мечтают о том, как их родина станет штатом, прямо как фермеры и ковбои в «Оклахоме!» Роджерса и Хаммерстайна. «Когда станем мы штатом Америки, переедем все в Америку!» – возбужденно поют они на ломаном английском. Разумеется, пуэрториканцы уже считались гражданами США и имели право переселиться в любое место страны по собственному выбору. К тому же тогда уже приняли конституцию содружества, и статус штата Пуэрто-Рико вряд ли светил.

Сондхайм вычеркнул эти слова, но оставил образ островной жизни в песне «Америка». Всего в четыре строчки автор ухитрился вместить почти все бытовавшие тогда стереотипы в отношении Пуэрто-Рико:

Незадолго до премьеры редакция пуэрто-риканской газетыLa Prensa, выходившей в Нью-Йорке, обратилась к продюсерам шоу, возражая против представления Пуэрто-Рико как острова, терзаемого болезнями. Редакторы угрожали пикетировать спектакль, если текст песни не изменят. Позже Сондхайм признавал, что жалоба имела под собой основания, но менять ничего не стал.

«Я не собираюсь жертвовать строчкой, которая задает тон всей песни», – презрительно заметил он.

«Вестсайдская история» приобрела феноменальную популярность. С 1957 г. ее показывали на сцене около 40 000 раз. В 1961 г. продюсеры сняли по ней фильм, ставший таким же популярным (сомнительный текст песни слегка модифицировали). Он получил 10 «Оскаров», в том числе и как лучший фильм. Эта картина быстро стала первым, что приходит в голову жителям материка, когда они задумываются о Пуэрто-Рико. Но при всей симпатии, с которой в мюзикле и в фильме показаны молодые пуэрториканцы Нью-Йорка, там нет даже намека на положение острова в американской империи или на политические неурядицы 1950-х. Банду «Акул» волнует вовсе не колониализм.

Как ни странно, Стивену Сондхайму довелось еще раз слукавить в отношении Пуэрто-Рико. В его мюзикле «Убийцы» (1990 г.) рассказывается история девяти состоявшихся и несостоявшихся убийц президентов США – от Джона Уилкса Бута до Джона Хинкли[59]. Однако в их число не включены ни Оскар Кольясо, ни Гриселио Торресола. По словам автора, эти двое руководствовались политическими мотивами и «менее сложны психологически» по сравнению с другими киллерами. Таким образом, Сондхайм в одном мюзикле обрисовал пуэрториканцев негативно, а в другом умолчал о них.

Впрочем, одну деталь он подметил верно. Строчки из «Вестсайдской истории» прочно засели в нашу память: «В Америке никто не знает, что Пуэрто-Рико тоже Америка».