После окончания Второй мировой войны звездно-полосатый флаг гордо развевался над тысячами заморских баз, десятками миллионов жителей колоний и оккупированных земель. На бесчисленных флагштоках, порой расположенных очень далеко друг от друга, трепетало всем знакомое полотнище с 48 звездами – по одной на штат.

Однако вскоре после войны жители материка задумались: достаточно ли этих 48 звезд? Соединенные Штаты – единственная страна в мире, чьи законы предписывают изменять флаг, когда меняются очертания государства. Так что энтузиасты из числа знатоков принялись забрасывать правительство предложениями в отношении нового облика государственного символа с разным числом звезд – 49, 50, 51… Некоторые присылали рисунки, выполненные цветными карандашами или пастелью. Другие брали в руку иголку и нитки – прямо как Бетси Росс[55].

Как выясняется, есть много вариантов расположения звезд на флаге. Их предлагали пустить рядами, или по кругу, или так, чтобы из них получился орел, большая звезда, буквы USA. На одной картинке звезды покидают свой синий прямоугольник и вылезают на полосы, словно арестанты, сбежавшие из тюрьмы. Школьники из городка Бивер-Крик, штат Монтана, предпочитали знакомое расположение звезд аккуратными рядками, но посоветовали освободить место внизу для 49 звезды, чтобы «оставалось достаточно места» на случай, если добавятся новые штаты.

Флаг с 49 звездами, созданный м-ром Клехаусом из городка Терре-Хот, штат Индиана

Когда дело доходило до названий новых штатов, которые имелись в виду, доморощенные специалисты по флагам и знаменам чаще всего называли Аляску, Гавайи и Пуэрто-Рико. Эрнест Грининг с женой разработали 50-звездный флаг и гордо вывесили его над губернаторской резиденцией в Анкоридже в поддержку Аляски и Гавайев.

Нередко, однако, создатели флагов просто оставляли на них пустое место. Они чувствовали, что будущее может быть очень разным, и были правы. При Дугласе Макартуре в Японии ходили слухи о том, что страна может получить статус штата, и в конгресс даже была подана петиция с призывом сделать Японию 49-м штатом США. Материковые газеты – в том числеChicago Tribune, Washington Times-Herald, New York Daily News, Atlanta Constitution, а также влиятельная афроамериканская Amsterdam News – выступали за то, чтобы сделать штатом Филиппины. Эту идею поддерживал и председатель Комитета по военным делам палаты представителей конгресса («Если предложение выдвинуто всерьез, мы только рады его рассмотреть», – ответила филиппинская делегация на Генеральной Ассамблее ООН). Между тем конгрессмен от Калифорнии предлагал ввести в состав союза штатов Исландию, в то время находившуюся под военным контролем союзников («стратегическая разумность» этой идеи, отмечала газета New York Journal-American, «очевидна»). В 1945 г. Комитет по военно-морским делам палаты представителей поднял вопрос о возможной аннексии дальних и подмандатных островов Японии и их объединении в «Американский тихоокеанский штат».

Некоторые рассуждения о новых штатах могли казаться несбыточными, но сама возможность послевоенной территориальной экспансии Соединенных Штатовв той или иной форме была вполне реалистичной. В 1940 г. заместитель госсекретаря Адольф Берли предсказывал, что война превратит Соединенные Штаты в «имперскую державу невиданного величия». Разумеется, со своей многомиллионной армией страна могла добиться любых территориальных договоренностей.

«С точки зрения материальных ресурсов имперская карьера для Соединенных Штатов вполне возможна, – писал политолог Альберт Витон. – По всему миру задают вопрос: как Америка распорядится своей огромной мощью?»

Хороший вопрос – впрочем, для того, чтобы оценить его по достоинству, нужно немного подумать. Сегодня сама мысль о том, что в 1945 г. Соединенные Штаты могли аннексировать Францию или заявить о своих притязаниях на азиатские колонии европейских держав, кажется нелепой и противоречащей фактам. Однако в ней не было ничего невозможного. Более того, это было именно то, что Германия и Японияпроделали совсем недавно. Их действия в этом смысле не так уж сильно отличались от того, что сами Соединенные Штаты неоднократно проделывали с Испанской империей в XIX в.

И в самом деле, 1945-й поразительно напоминал 1898-й, просто масштабы теперь выросли. Как и в 1898 г., Соединенные Штаты одержали решительную победу над менее мощной империей (в данном случае даже над двумя), и американские войска стояли на территории разгромленного врага. Почему бы не аннексировать ее? И почему бы (как это произошло в 1898 г. с Гавайями и Американским Самоа) не оттяпать еще более обширные территории – зачем ограничиваться военными трофеями? Япония и Германия сокрушены, а Британия или Советский Союз вряд ли сумеют дать отпор Соединенным Штатам, если те развернут агрессивную экспансию. В конце войны Соединенные Штаты были четвертой по размеру империей в мире, на их долю приходилось больше половины промышленного производства планеты, у них имелись атомные бомбы. Почему бы не завоевать весь земной шар?

Но ничего подобного не произошло. Вместо этого Соединенные Штаты и их союзники предприняли нечто совершенно необычное – победив в войне, ониуступили территорию. Это движение возглавили США, отпустив на волю свою самую большую колонию (Филиппины), свернув оккупационные зоны, убедив европейских союзников отказаться от имперских владений и осуществив демобилизацию. По окончании войны Соединенные Штаты не аннексировали ничего. Ближе всего они подошли к аннексии, когда взяли под контроль острова Микронезии в 1947 г., но формально те остались под управлением ООН как «Подопечная территория Тихоокеанские острова» (в 1986 г. их часть, Северные Марианские острова, стала одной из территорий США).

В конце 1945 г. 51% населения Больших Соединенных Штатов (если учитывать и оккупированные земли) проживал за пределами штатов. Но к 1960 г., уже после того, как в союз штатов вошли Гавайи и Аляска, доля такого населения упала примерно до 2% и с тех пор почти не менялась. Сегодня все заморские территории США, в том числе военные базы, по совокупной площади меньше Коннектикута.

Почему это произошло?

•••

Существуют два ответа на этот вопрос, и оба связаны с тем, как изменились империи в результате Второй мировой войны. Во-первых, война создала новые препятствия для колониальных империй. Во-вторых, она породилаиные способы утверждения власти на планете, не зависящие от наличия больших колоний.

Оба изменения принципиально важны, но в тот момент основное внимание обращали на первое – как на наиболее явное. Вторая мировая инициировала глобальное восстание против империй. Волнения начались в Азии, но вскоре перекинулись на Африку, Карибский бассейн и Ближний Восток. Колонизированные народы на удивление быстро демонтировали великие империи планеты.

В 1940 г. почти каждый третий житель планеты обитал в чьей-то колонии. К 1965 г. – лишь каждый 50-й.

Нетрудно было предвидеть такое развитие событий. Дуглас Макартур, стоя на палубе линкора Missouri в Токийском заливе (именно там он 2 сентября 1945 г. принимал капитуляцию Японии), чувствовал ветер освобождения. Капитуляция означала не только разгром Японии, но и крах ее империи – гигантской дуги, которая охватывала почти всю Юго-Восточную Азию, включая Корею, Маньчжурию, значительную часть Северного Китая и тысячи тихоокеанских островов. «Сегодня свобода идет в наступление», – заявил Макартур. «Народы, сбросившие оковы» наконец-то «ощущают вкус свободы».

Но дело этим не ограничилось. Азиатские народы не только освободились от гнета Японии – они все отчетливее видели себя свободными отвсякого иностранного владычества. Лидер националистов Сукарно объявил 15 августа о независимости Индонезии. В тот самый день, когда Макартур произносил свою речь, 2 сентября, Хо Ши Мин провозгласил независимость Вьетнама. Четыре дня спустя Корейская народная республика заявила о формировании своего независимого правительства.

Вот что сделала Вторая мировая война. Вначале колонизированные народы видели, как их белых господ громит азиатская держава; такое зрелище трудно забыть. Они несколько лет слушали японский лозунг «Азия – для азиатов», гремевший из всех радиоприемников и радиоточек. В Бирме и на Филиппинах даже отведали свободы в 1943 г., когда Япония предоставила этим колониям независимость, пусть и номинальную.

Наблюдая за событиями издалека, гарлемский поэт Лэнгстон Хьюз сделал такое предсказание. Европа и Соединенные Штаты заберут свои бывшие владения назад, написал он. «Но даже когда они это сделают, эти великие города Востока уже не будут прежними. Смуглые аборигены посмотрят на эти высоченные здания в европейском стиле и скажут: “Когда-то здесь жили цветные!” И мысленно добавят: “Мы имеем право жить тут снова”».

Хьюз мог пойти и дальше – азиаты не только думали об этом, они могли этосделать. Жесткий контроль за распространением оружия, отличительная особенность колониальной жизни, перестал действовать, когда война разбросала вооружение по всей Азии. «Мы испытывали восторг, взяв в руки оружие», – вспоминал Луис Тарук, лидер самой крупной партизанской армии Филиппин, которая называлась Хукбалахап. До войны его люди видели огнестрельное оружие лишь в руках полиции, угрожавшей пикетчикам или подавлявшей их восстания. «Теперь они сами получили оружие и, держа в руках винтовки, чувствовали себя более могущественными, чем любые пикеты».

Появились армии, не подчинявшиеся ни одной внешней силе, ни одной чужой стране: Красная армия Мао Цзэдуна в Китае, Бирманская национальная армия, Индийская национальная армия, Вьетминь, Лао Иссара («Свободный Лаос»), Малайская народная антияпонская армия, филиппинская Хукбалахап. Некоторых из них выросли под защитой Японии, другие родились из антияпонского сопротивления, третьи были наскоро сколочены в пьянящие послевоенные деньки. «На этом громадном континенте, – писал журналист, работавший в Азии, – после падения Японии редко можно найти место, где не слышны звуки стрельбы».

Это была Азиатская весна. Весь континент, по словам одного из макартуровских генералов, стал «гигантским котлом, кипящим и бурлящим».

•••

Вашингтон не радовала перспектива бурления Азии. Да, конец Японской империи – это превосходно. Но ведь у Соединенных Штатов еще остались дела в регионе. Как там насчет сырья, скажем, каучуковых плантаций Юго-Восточной Азии, ведь японцы некогда затеяли глобальную войну, чтобы их захватить? Неужели президент Трумэн и в самом деле станет спокойно глядеть, как эти плантации достанутся Малайской народной антияпонской армии? Или Хо Ши Мину?

Даже на Филиппинах, где Макартур совсем недавно былсоюзником партизанских армий, имелись основания для беспокойства. В тех частях страны, которые находились под контролем партизан, началась социальная революция, сопровождавшаяся конфискацией земли у землевладельцев и переделом собственности. В сентябре 1945 г. более 20 000 крестьян под флагом Филиппинского демократического альянса двинулись маршем на Манилу, требуя немедленного предоставления независимости Филиппинам и тюремного заключения или казни коллаборантов, многие из которых теперь входили в состав спешно воссозданного Макартуром правительства.

После Первой мировой войны Соединенные Штаты в течение года демобилизовали почти всю свою армию. Однако на излете Второй мировой, оказавшись перед лицом послевоенного хаоса, администрация Трумэна не спешила отказываться от вооруженных сил. «Сейчас нас заботит проблема мира на всей планете, – объяснял Джордж Маршалл, начальник штаба Армии США. – А такой мир могут поддерживать лишь сильные».

В августе 1945 г. Военное министерство США объявило, что в будущем году ему понадобятся 2,5 млн человек. Для господства на море и в воздухе можно использовать самолеты и корабли. Но для того, чтобы управлять оккупированными территориями и подавлять восстания, нужна армия.

Проблема состояла в том, что армия должна была согласиться с этой идеей. Маршалловские планы оставить бойцов на заморских землях вызвали в обществе бурное негодование. Семьи военнослужащих забрасывали своих представителей в законодательных органах гневными письмами. Возле входа в кабинеты конгрессменов появлялись кучи детских башмачков с наклейками «Верните папу домой». В один из декабрьских дней офис Трумэна получил около 60 000 открыток с требованием вернуть американские войска на родину.

Политики, опасаясь неприятных последствий в ходе ближайших выборов, поспешили внять гласу народа и надавить на нужные рычаги. Военнослужащие вновь стали стремительно возвращаться к гражданской жизни. «При таких темпах демобилизации, – предостерегал Трумэн, – очень скоро нечем будет подкреплять наши требования». Обеспокоенный «опасной скоростью роспуска вооруженных сил», Трумэн уже в январе 1946 г. приказал замедлить этот процесс. Войска должны остаться за морем, даже если есть корабли, готовые привезти их домой.

Для многих это решение президента стало последней каплей. Через несколько дней после того, как Трумэн о нем объявил, 20 000 американских солдат прошли маршем по улицам Манилы и собрались на развалинах здания Законодательного собрания. Разумеется, им хотелось домой – это было главное, а для некоторых единственное требование. Однако многие, в том числе и организаторы демонстрации, видели зарождение Азиатской весны и были против того, чтобы их держали для ее подавления. «Пусть китайцы и филиппинцы сами разбираются со своими делами», – призывал один оратор. «Филиппинцы – наши союзники. Мы не станем воевать с ними!» – восклицал другой. Демонстранты зачитали письмо поддержки от Филиппинского демократического альянса. Между тем организаторы приняли резолюцию о солидарности с филиппинскими партизанами.

Янки, убирайтесь домой! Американские солдаты в Маниле протестуют противсвоего присутствия на заморских землях

Генерал-лейтенант Вильгельм Стайлер, командующий сухопутными войсками в западной части Тихоокеанского региона, обратился к своим подчиненным по радио. Он указывал на «необозримые новые задачи», которые Соединенные Штаты должны выполнить в Азии. Но подчиненные не слушали. Они улюлюкали и свистели, заглушая генеральскую речь.

Манильская акция спровоцировала целый ряд других. Порядка 20 000 солдат протестовали в Гонолулу, 3000 – в Корее, 5000 – в Калькутте. На Гуаме протестующие сожгли портрет госсекретаря, а более 3000 моряков устроили голодовку. Выступления затронули Китай, Бирму, Японию, Францию, Германию, Британию и Австрию. Кроме того, демонстрации в поддержку американских военных, требующих возвращения домой, прошли в Вашингтоне, Чикаго и Нью-Йорке.

«Что у нас за власти? – вопрошал один из протестующих солдат. – Как мы можем ханжески вопить: “Мир должен быть свободным”, но при этом не выпускать его из рук?»

Эти настроения заряжали энергией самых упорных из протестующих. Еще один рядовой жаловался, что «Восток рвется к свободе, а мы цепляемся за империализм». Бойцы расквартированного в Бирме 823-го инженерно-авиационного батальона, где служили сплошь афроамериканцы, направили Трумэну коллективное письмо, где говорилось, что у них «недемократичность американской внешней политики вызывает омерзение». Они не хотели, «чтобы их имена связывали» с «расстрелами и бомбежками, направленными на борьбу за свободу народов Юго-Восточной Азии». У них не было желания «объединять Китай с помощью штыков и бомбардировщиков».

Ситуацию, когда десятки тысяч людей в военной форме маршируют по улицам, прерывают командиров, пытающихся их увещевать, провозглашают солидарность с партизанскими силами и сжигают портрет госсекретаря, характеризуют одним словом. В частных разговорах Трумэн отмечал, что это «самый настоящий мятеж». Согласно Военным статьям, принятым конгрессом США, офицер или солдат, участвовавший в мятеже или даже просто ставший его свидетелем и при этом не сделавший «все возможное», чтобы его прекратить, мог понести наказание в виде смертной казни.

«Вы, парни, забываете, что работаете не в General Motors, – фыркал командующий американским контингентом в Маниле. – Вы пока еще в армии».

Но неужели армейское командование действительно собиралось отправить под трибунал десятки тысяч своих солдат? Неужели оно и вправду намеревалось кого-то расстреливать? Подобное трудно было себе представить при таком размахе мятежа.

На самом деле командиры ограничились наложением взыскания на девятерых зачинщиков мятежа, согласившись с мнением Макартура: ребята просто страдают от «острой тоски по дому», а «по своему характеру они не смутьяны, бросающие вызов дисциплине или властям». В общем, мальчишки есть мальчишки, что с них возьмешь.

Хотя командование постаралось замять эту историю с мятежом, оно все-таки уступило требованиям восставших. Бойцов отправили по домам, так что численность армии резко сократилась с 8 млн в мае 1945 г. до 1 млн к концу июня 1947 г. (это было намного меньше, чем те 2,5 млн, которые запрашивало Военное министерство). Как писал один чиновник, армия стала «подобна часам, которые идут все медленнее и показывают неправильное время, механизму, лишенному энергии».

За границей оставался довольно большой войсковой контингент, чтобы поддерживать оккупационный режим в Японии и некоторых частях Германии и Австрии. Но оккупация Кореи, некогда видевшаяся Рузвельту 40-летней, на деле продлилась всего три года. Трумэн жаловался: «Наше влияние в мире, в том числе и в Китае, ослабевает по мере того, как демобилизуются миллионы американских солдат».

Впрочем, это было преувеличение. У Соединенных Штатов по-прежнему имелось больше кораблей, самолетов и баз, чем у любой другой страны, к тому же США обладали атомной бомбой. Но их армия мирного времени стала лишь шестой по численности среди вооруженных сил всех государств. Для колонизации целой планеты этого было мало.

•••

Удастся ли Соединенным Штатам удержать хотя бы те колонии, которые у них еще остались? Главную проблему в этом смысле представляли Филиппины. В 1934 г., стремясь освободиться от экономического и военного бремени, связанного с этой колонией, конгресс пообещал предоставить ей независимость при выполнении ряда условий.Если правительство Филиппинского содружества продемонстрирует способность защищать жизнь и собственность жителей архипелага, если оно рассчитается по долгам перед федеральными властями США, то Филиппины обретут свободу 4 июля 1946 г.

Понятно, что война разрушила эти надежды. Смогло ли филиппинское правительство защитить жизнь и собственность людей? Конечно, не смогло, поскольку ему пришлось отправиться в изгнание и издалека наблюдать за потерей более миллиона жизней и более 10% строений. Может быть, оно погасило свои долги? Ничего подобного. Правительство, банки, страховые компании были неплатежеспособны, на островах бушевала инфляция, а Пол Макнатт, верховный комиссар США на Филиппинах, предупреждал о грозящем архипелагу «продовольственном кризисе». Кроме того, большинство ведущих политиков сотрудничали с японскими оккупационными властями, и теперь тысячи вооруженных крестьян требовали их наказания. Перспективы спокойной трансформации режима были, мягко говоря, маловероятными.

Высокопоставленные американские чиновники всерьез подумывали о том, чтобы оставить Филиппины под властью Соединенных Штатов. В Национальном архиве США хранятся три проекта предписания о роспуске правительства Филиппинского содружества, на которых нет только подписи президента. Если бы он подписал хотя бы один из них, вряд ли страна добилась бы независимости, главным требованием для предоставления которой была демонстрация способности Филиппин к самоуправлению.

Первый проект, разработанный с подачи Госдепартамента, Военного министерства, Министерства военно-морских сил и Министерства внутренних дел, предусматривал объявление военного положения и передачу всей власти Армии США, поскольку страна не могла «должным образом сохранять и поддерживать свое существование». Второй проект, подготовленный Министерством внутренних дел, касался более туманной проблемы – «смерти или пленения президента Филиппин». Президент Кесон умер в 1944 г. в изгнании, когда возможности провести выборы не было. А если что-нибудь стрясется с его вице-президентом и преемником Серхио Осменьей? В проекте предлагалось разрешить конституционный кризис, распустив правительство.

Наиболее интригующий проект, составленный незадолго до начала осады Манилы, родился в офисе верховного комиссара. Он объявлял о ликвидации правительства вследствие его неспособности найти «приемлемого или законного» преемника умершего президента на Филиппинах в послевоенное время. Чиновник, подготовивший проект, явно не считал такой сценарий гипотетическим. Филиппинская элита с легкостью шла на сотрудничество с японским оккупационным режимом, и из этого следовало, что Филиппины не в состоянии создать прочное и легитимное постколониальное правительство. «Нет почти никаких сомнений, – предупреждал автор проекта, – что к Соединенным Штатам обратятся 4 июля 1946 г. или еще до этого дня с просьбой предоставить независимость филиппинской республике, которая окажется под контролем тех, кто служил противнику».

Через две недели после того, как в январе 1946 г. американский контингент поднял мятеж в Маниле, верховный комиссар Макнатт отбил Трумэну отчаянную телеграмму. «Ситуация здесь критическая», – уверял он. Филиппины чудовищно пострадали от войны, наблюдается раскол между «лоялистами и коллаборантами», а также действуют «несколько довольно крупных и хорошо вооруженных групп несогласных». Макнатт ставил вопрос, смогут ли филиппинцы на фоне этого совладать еще и с независимостью.

Это был серьезный вопрос, и задавал его самый высокопоставленный филиппинский чиновник. Но в Белом доме не колебались: независимость надо предоставить, это даже не обсуждается.

Но с какой стати? Те причины, которые в 1930-е гг. двигали стремлением материка дать архипелагу независимость, явно утратили актуальность. Великая депрессия давно закончилась, и колония, изувеченная войной, едва ли затопила бы материковый рынок своими товарами. Японию усмирили, так что США могли особенно не беспокоиться насчет обороны Филиппин. Более того, американские военные стратеги упорно твердили о желаниисохранить позиции на Филиппинах: это позволило бы оказывать давление на другие регионы Азии.

Старые причины уже не работали, однако появились новые. В 1930-е гг. архитекторы американской международной политики не беспокоились о том, что индонезийцы, индийцы или жители Индокитая думают о филиппинской политике. Но теперь Азия сорвалась с поводка, и Вашингтон пытался вернуть ее в конуру. Это было важно. Бросить истерзанные Филиппины в обмен на доброжелательное отношение к США в том бурном мире, где вовсю идет деколонизация? Такой выбор нетрудно было сделать.

Это понимал даже верховный комиссар Макнатт. «Вся Азия, весь Восток с его миллиардным населением наблюдает, как мы поведем себя на Филиппинах», – отмечал он. Обещание независимости «вызвало уважительное удивление среди колониальных народов Дальнего Востока». Макнатт признавал, что отказ выполнять это обещание «подорвал бы репутацию американцев в этом великом регионе».

Поэтому вместо того, чтобы силой удерживать колонию (как поступали их европейские коллеги), Соединенные Штаты спешили вытолкать ее за дверь. «Впервые в истории суверенное государство по доброй воле предоставляет своей колонии независимость, – бахвалился Трумэн (несколько искажая факты). – Этот шаг будет иметь всемирное значение».

Оставался еще вопрос коллаборантов. Франклин Делано Рузвельт перед смертью настаивал, чтобы тех, кто служил японцам в войну, отстранили от власти. Но кто «служил», а кто нет, было не совсем понятно. Туман неопределенности оказался особенно густым вокруг фигуры Мануэля Рохаса, бывшего помощника Макартура (именно Рохас подписал чек на $500 000, который Макартур незаконно принял от филиппинского правительства, прежде чем покинуть Коррехидор). В войну Рохас работал в кабинете министров марионеточного правительства Филиппин, за которым стояли японские оккупационные власти. Он «несомненно, поддерживал прочные связи» с японцами, докладывал генеральный консул США, отмечая, что Рохас «старался не рисковать и поэтому помогал обеим сторонам».

Что ж, для Макартура этого было достаточно. «Рохас – не коллаборационист», – заявил он, настаивая (хотя и без доказательств), что Рохас являлся «одним из главных сторонников партизанского движения».

Макартур без промедления официально снял с Рохаса подозрения в коллаборационизме, вернул ему звание, присвоенное в Армии США, и распорядился в полном размере выплатить жалование за все время «пребывания в плену» у японцев. Кроме того, по указанию Макартура вновь собралась Филиппинская ассамблея, хотя многие из ее членов служили врагу во время оккупации. Законодатели – что вполне предсказуемо – избрали Рохаса председателем сената, ясно понимая, что он будет стремиться амнистировать коллаборантов. Так оно и вышло.

«Ни одного сенатора нельзя справедливо обвинить в коллаборационизме!» – заявил Рохас на заседании сената под громогласные аплодисменты.

Правительство Рохаса тут же принялось за партизан. Лидеров Хукбалахапа арестовывали за преступления, якобы совершенные в годы войны. Был случай, когда правительственные войска окружили 109 партизан, разоружили их, заставили выкопать братскую могилу и расстреляли.

В следующем году, при поддержке ряда наиболее влиятельных фигур филиппинского общества, Рохас был избран президентом независимых Филиппин. Вице-президентом стал Эльпидио Кирино – тот самый политик, чьи родные погибли в те дни, когда США отвоевывали Филиппины у японцев.

«Мы – многострадальный народ», – признал Рохас в своей речи, произнесенной 4 июля 1946 г. С этим трудно было спорить: крупные города по-прежнему лежали в руинах, а в сельской местности творилось насилие. Однако народ в те дни испытывал радость. Специально сшитый американский флаг со звездами, вышитыми на каждой из 48 провинций Филиппин, торжественно спустили с флагштока и под оглушительные аплодисменты подняли флаг Филиппин.

Макартур повернулся к Карлосу Ромуло. «Карлос, – произнес он, – сегодня Америка похоронила империализм».

•••

Этот момент и в самом деле стоило отметить. После того как филиппинцы в предыдущий раз, в 1989 г., заявили о независимости, Соединенные Штаты 14 лет вели против них ожесточенную войну. Американские политики поколение за поколением утверждали, что филиппинцы неспособны к самоуправлению, немного усомнившись в этом в вильсоновские годы. Однако теперь Соединенные Штаты не под давлением законов или военной силы отпускали на волю самую большую из своих колоний. Примечательно и то, что они делали это ради сохранения своего престижа в глазах азиатов.

Более того, на этом процесс не остановился. Гавайи и Аляску, «инкорпорированные» территории США, уже давно обещали сделать штатами. Однако такое планировалось в ожидании «белого заселения» этих земель, а белые поселенцы так и не прибыли туда в ожидаемых количествах. К концу Второй мировой войны население Аляски составляли поровну аборигены и белые поселенцы. На Гавайях белые находились в явном меньшинстве. Многие обитатели этой территории даже не имели права на приобретение гражданства в порядке натурализации, так как прибыли туда из Японии.

Чтобы официально одобрить независимость Филиппин, руководителям США пришлось отказаться от расистских опасений насчет неспособности филиппинцев управлять собственной страной. Для того чтобы положить конец колониальному статусу Гавайев и Аляски, требовалось преодолеть расизм иного рода. Чтобы принять Гавайи и Аляску в качестве штатов, материковые политики должны были смириться с перспективой существования штатов США, не находящихся под жестким контролем белого населения. В 1898 г. страх перед небелыми штатами стал в США движущей силой сопротивления имперским идеалам. С тех пор прошли десятилетия, но в стране по-прежнему властвовали законы Джима Кроу; не исчез и этот страх. Николас Мюррей Батлер, бывший президент Колумбийского университета и нобелевский лауреат, предупреждал, что включение Гавайев и Аляски в союз штатов «станет началом конца Соединенных Штатов в привычном нам виде».

Особую угрозу в этом смысле представляли Гавайи, где смешивались коренное население, азиатские и европейские народы. «Мы не хотим, чтобы эти люди участвовали в управлении нашей страной, – без обиняков заявляла одна массачусетская газета. – Мы не желаем, чтобы в будущем при рассмотрении вопросов в сенате сложилась ситуация, когда принятие жизненно важных решений может зависеть от воли двух сенаторов-полукровок».

Подобный расизм долго не позволял присвоить статус штата Гавайям и Аляске, но глобальная деколонизация все изменила. «Может ли Америка вести за собой мир к принятию принципа правления с согласия управляемых, когда она держится устаревших идей колониализма на Аляске и Гавайях?» – публично вопрошал Эрнест Грининг. В частной переписке он задавался таким вопросом: «Как можно выступать за самоопределение Индонезии и всех прочих народов, щеголяющих в набедренных повязках, когда мы отказываем собственным людям в самом элементарном проявлении самоуправления?»

Как бывший директор Управления территорий и островных владений Министерства внутренних дел США, Грининг знал, что это больное место, и упорно туда давил. Он призывал аляскинцев «во все горло кричать о “колониализме”» и рекомендовал Гавайям «тактику Бостонского чаепития». Он подготовил рукопись книги с демонстративно неделикатным названием «Аляска – колония» и неоднократно угрожал вынести колониальные вопросы на рассмотрение ООН. Это была не пустая угроза. К своему глубочайшему стыду, американские чиновники вынуждены были регулярно подавать в ООН отчеты о «несамоуправляемых территориях» – Аляске и Гавайях.

Трумэн, уже согласившийся дать Филиппинам независимость и распустить почти всю армию, понимал, куда дует ветер. «На дворе неспокойные времена, – отмечал он. – Как мне представляется, лучший способ продемонстрировать миру нашу глубокую веру в демократию и принципы самоуправления – это включение Аляски и Гавайев в Союз».

С 1948 г. Трумэн активно продвигал эту идею, сознавая «колоссальное психологическое влияние» объявления этих территорий штатами на «сердца и умы жителей Азии и тихоокеанских островов».

Трудность состояла в том, что предоставление статуса штата, в отличие от других уступок идеалам деколонизации, требовало согласия конгресса. И тут Трумэн столкнулся с суровой действительностью. С точки зрения партийной политики две территории обеспечивали баланс, поскольку считалось, что Гавайи станут республиканским штатом, а Аляска – демократическим (эти предположения сбылись с точностью до наоборот). Однако принятие их в состав союза штатов явно нарушало баланс государственной политики по другой оси. Какими бы ни были партийные предпочтения этих новых штатов, расовый состав однозначно помещал их в лагерь сторонников защиты гражданских прав. Демократы-южане в сенате, обеспокоенные негативным влиянием новых штатов на судьбу законов Джима Кроу, грозили устроить обструкцию законопроекту об их принятии в Союз.

Так открылся новый фронт в войне за гражданские права, о котором редко упоминают. Расовые либералы поддерживали идею сделать две территории штатами, указывая на Гавайи как на пример, доказывающий, что расовая интеграция – действенный подход. Между тем сторонники законов Джима Кроу крутили заезженную пластинку со старыми хитами империалистической риторики 1900 г. Завзятый сегрегационист Стром Тёрмонд (один из конгрессменов-долгожителей: за всю историю США мало кто работал в конгрессе дольше него[56]) поучал коллег, рассказывая о «непреодолимых различиях» между западной цивилизацией и обычаями Востока. При этом он, конечно, не забывал Киплинга: «Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и вместе им никогда не сойтись».

Оппозиция из числа южан все 1940-е и почти все 1950-е гг. мешала предоставить Гавайям и Аляске статус штата, но не могла удерживать свои позиции вечно. Среди знаменитых триумфальных побед американского движения за гражданские права – отмена расовой сегрегации в школах (дело «Браун против Совета образования», 1954 г.) и запрет расовой дискриминации на выборах («Закон о правах избирателей», 1965 г.). В учебниках меньше превозносят принятие в 1959 г. Аляски и Гавайев в состав Союза как 49-го и 50-го штатов США. Однако это тоже нанесло серьезный удар по расизму. Впервые логика белого господства не диктовала, какие части Больших Соединенных Штатов достойны стать штатами.

Расисты видели в этом настоящую катастрофу, «конец Соединенных Штатов в привычном виде», как в свое время выразился Николас Мюррей Батлер. В каком-то смысле его предсказание оказалось верным. Аляска направила в сенат Эрнеста Грининга, который уже не одно десятилетие занимался борьбой с расизмом и империализмом. В 1964 г. Грининг приобрел национальную известность как один из двух конгрессменов (среди 506 голосовавших), выступивших против принятия Тонкинской резолюции, которая привела к прямому вступлению США во Вьетнамскую войну.

Мартин Лютер Кинг-младший в гавайской гирлянде-леи во время знаменитого марша протеста от Сельмы до Монтгомери (1965 г.). До этого Кинг посетил Гавайи и счел их образцом межрасовой гармонии

Гавайи, со своей стороны, сразу же избрали небелых конгрессменов: Хирама Фонга – в сенат, а Дэниела Иноуэ (ветерана войны, когда-то служившего в легендарном 442-м пехотном полку) – в палату представителей. Фонг, американец китайского происхождения, стал первым китайским американцем в составе сената. Иноуэ, американец японского происхождения, стал первым японским американцем в составе всего конгресса. Иноуэ непрерывно представлял свой штат в конгрессе с 1959 г. до своей кончины в 2012 г. Он побил даже 47-летний рекорд конгрессмена-долгожителя Строма Тёрмонда. В момент смерти Иноуэ занимал пост временного председателя сената, т. е. являлся третьим лицом в условной цепочке преемников президента США[57].

Барак Обама на Гавайях с детьми, сестрой (Майей Соеторо-Нг), бабушкой, зятем (Конрадом Нг), женой и другими родственниками

Фонг и Иноуэ, как и опасались адепты белого господства, стали активно защищать гражданские права. А если бы сегрегационисты сумели заглянуть в будущее подальше, они взволновались бы еще больше из-за других событий на Гавайях.

Итак, 1959-й стал годом предоставления островам статуса штата. В следующем – 1960 г. – студент из Кении познакомился со студенткой из Канзаса на занятиях по русскому языку в Гавайском университете. Вскоре они вступили в брак (между прочим, в то время межрасовые браки считались незаконными в двух дюжинах штатов). У них родился сын, детство которого прошло на Гавайях и в Индонезии. В полном соответствии с гавайскими обыкновениями это семейство отличалось широчайшим расовым разнообразием. В нем смешалась афроамериканская, британская, литовская, индонезийская, малайзийская и китайская кровь. Этот мальчик, которого звали Барак Обама, в 2009 г. стал первым темнокожим президентом Соединенных Штатов.