Гавайи и Аляску милитаризировали, чтобы противостоять вторжению врага, которое так и не произошло. Обе территории подвергались атакам противника, но не были захвачены, если не считать Алеутских островов, входящих в состав Аляски. В этом им повезло. В других же районах Тихого океана война напрямую затронула колонии государств Запада.

Все началось с Пёрл-Харбора. Хотя это событие на материке вспоминают как нападение на одну из гавайских баз, дело этим не ограничилось. В тот же день японцы атаковали колонии союзников по всему Тихоокеанскому региону. А поскольку неожиданные бомбардировки эффективнее всего на рассвете, удар по главным целям (Гавайи, Филиппины, Гуам и Гонконг) пришелся именно на это время.

Впрочем, рассвет – понятие растяжимое. Слабым местом японского плана было то, что территории, подвергшиеся бомбардировке, могли предупредить тех, кто находился западнее и где еще царила ночь. Японцев особенно беспокоили B–17 Макартура – его «отряд асов», базировавшийся на Филиппинах и служивший главной опорой союзнической обороны на Тихом океане. Если с Гавайев придет предупреждение, эти летающие крепости смогут встретить японские самолеты в воздухе.

Помимо прочего, японские самолеты на Тайване, которые должны были нанести удар по Филиппинам, не взлетели вовремя. Из-за густого тумана они оставались на земле шесть часов, что увеличивало шансы Макартура вовремя отреагировать на новости с Гавайев. Японские пилоты имели все основания опасаться, что к моменту их подлета к Филиппинам Макартур будет наготове. Не исключено, что его B–17 разбомбят тайваньские аэродромы еще до того, как с них успеют стартовать японские самолеты.

Но все обернулось иначе. «Нас ждало невероятное зрелище, – вспоминал японский пилот, рассказывая о подлете к Филиппинам. – Мы не встретили рой американских истребителей, а увидели внизу штук 60 вражеских бомбардировщиков и истребителей, аккуратненько расставленных на взлетно-посадочных полосах». Самолеты Макартура не находились в воздухе и явно не направлялись в сторону Тайваня. Они оставались на земле.

Изумленные японские пилоты сбросили на них бомбы.

•••

Однако Макартурполучил новости с Гавайев. Телефон в его пентхаусе, венчающем отель Manila, зазвонил в 3:40 по филиппинскому времени. Генерал оделся и поспешил в штаб-квартиру.

Что произошло дальше, объяснить невозможно. Судя по всему, на протяжении нескольких часов Макартур практически ничего не предпринимал. Командующий его военно-воздушными частями дважды наведывался в штаб-квартиру генерала, отчаянно пытаясь с ним встретиться, но натыкался на закрытую дверь кабинета. Из Вашингтона неоднократно поступали предупреждения, но верховное командование несколько часов не получало ответных сообщений. Прямые приказы командования игнорировались.

Может, Макартур впал в болезненный ступор? Может, он решил сыграть в хитроумную игру, не принесшую желанных результатов? Биограф Макартура отмечает, что его поведение «вызывает недоумение». И добавляет, что это настоящая загадка, которую «мы никогда не разгадаем».

Каковы бы ни были причины, бездействие Макартура привело к катастрофическим последствиям. Японцы нанесли удар вскоре после полудня, т. е. примерно через девять часов после того, как у Макартура зазвонил телефон. «Мы видели, как горят и взрываются наши прекрасные летающие крепости, и просто стояли, не в силах ничего сделать», – писал один из штурманов B–17. За несколько часов Макартур потерял 18 из 35 B–17 и лишился примерно 90 других самолетов. Многие из оставшихся машин получили сильные повреждения. По мнению командира макартуровских военно-воздушных частей, то был «один из самых черных дней в военной истории США».

Накануне атаки авиаотряд Макартура был укомплектован не полностью. Теперь же он стал небоеспособным. Японцы совершали новые и новые налеты, но Макартур ничего не мог с этим поделать. В воздухе распоряжались они, а не он.

Это стало своеобразным повторением битвы в Манильской бухте в 1898 г. Только на сей раз Соединенные Штаты оказались на месте тогдашней Испании: далекая империя, потерявшая свой флот в течение одного дня.

•••

Сокрушив главную надежду союзнической обороны в Тихоокеанском регионе, японцы быстро расправились со всем остальным. Гуам пал 10 декабря, Таиланд – 21-го, остров Уэйк – 23-го. Гонконг – на Рождество. В первый день нового года японцам сдалась Манила. Затем пришла очередь других колониальных столиц Азии – Сингапура (15 февраля, «худшая катастрофа и крупнейшая капитуляция в британской истории», по словам Уинстона Черчилля), Батавии (5 марта), Рангуна (8 марта). Всего за три месяца Япония прибрала к рукам тихоокеанские владения голландской, британской и американской империй.

Хотя Макартур потерял свои B–17, в его распоряжении оставалась сухопутная группировка, численность которой с учетом резервистов составляла около 150 000 человек. Но плохо вооруженные и необученные резервисты были совершенно не готовы к бою с закаленными японскими частями. Многие предпочли просто исчезнуть: за две недели силы Северного Лусона сократились с 28 000 до 16 000 человек. Оставшиеся все-таки превосходили по численности первую волну японских интервентов, высадившихся на Лусоне, но это не имело особого значения. По словам одного журналиста, армия Макартура воевала с Японией так же успешно, как дубовое бревно воюет с циркулярной пилой.

Макартур прекратил боевые действия и сосредоточился на переправке своих людей с Лусона в относительно безопасное место – на полуостров Батаан. Это был какой-то вальс задом наперед: короткий бой, отступление, подрыв моста, повтор. Трудность состояла в том, что вальсировать пришлось довольно долго (в общей сложности было уничтожено 184 моста) и под аккомпанемент неприятельского огня. Как ни странно, в ходе отступления Макартур показал себя умелым командиром. Судя по всем свидетельствам, этот маневр удалось проделать великолепно. Генерал Першинг назвал его «шедевром, одной из величайших передислокаций в военной истории».

Пока его тающая армия пробивалась к Батаану, Макартур провозгласил Манилу «открытым городом». Он заявил, что с 1 января оставляет ее совершенно незащищенной, подразумевая, что японцы могут спокойно войти город. Но, прежде чем японцы его заняли, американские войска подпортили торжество. Они подожгли нефтехранилища и взорвали основные городские мосты, те самые, которые с такой гордостью возводило местное правительство (на налоги, которые платил филиппинский народ).

«Трудно поверить, что наша военная ситуация стала настолько безнадежной», – отмечал один манилец, глядя, как над городом поднимаются гигантские столбы черного дыма.

Вновь, как во времена Кэмерона Форбса, верхушка правительства покинула Манилу. Однако на сей раз она отправилась не в Багио (который тоже атаковали японцы: пять воронок от бомб испортили поле для гольфа при Загородном клубе). Вместо этого они бежали на Коррехидор – остров-крепость в Манильской бухте, по площади чуть меньше Нижнего Манхэттена.

Если Багио напоминал спа на открытом воздухе, то Коррехидор походил на бункер, кошмар клаустрофоба. Более 10 000 военнослужащих и политиков заполнили глубокие туннели, прорезанные в горных массивах острова. Деньги тоже находились там: Рузвельт приказал верховному комиссару опустошить банковские хранилища. Вообще картина была диковинная – наверху рвутся японские бомбы, трехлетний сын Макартура марширует по туннелям, распевая «Боевой гимн Республики»[47], а несметные богатства поблескивают рядом, словно в пещере дракона: около 5,5 тонны золота, 150 тонн серебряных песо, миллионы долларов США бумажными купюрами.

Батаан представлял собой не столь впечатляющее зрелище. С военной точки зрения полуостров казался перспективным участком для организации обороны в условиях осады. Но чтобы пережить эту осаду, требовалось продовольствие, а там его было совершенно недостаточно для 80 000 солдат и 26 000 беженцев. В январе бойцам выдавали половинный рацион, а к марту те, кто получал четверть рациона, считали, что им повезло. Они отчаянно рыскали по окрестностям в поисках пищи и подобрали все подчистую. В пищу шли лошади, собаки, мулы, игуаны, змеи и мартышки («Похоже на жареного младенца», – отметил один солдат, с трудом сдерживая тошноту). Один сержант пытался есть сигареты. Неудивительно, что там свирепствовали болезни: дизентерия, малярия, анкилостомное заражение, а также бери-бери – явный индикатор долгой нехватки питательных веществ.

«В окопах не бывает атеистов» – гласит известная поговорка военного времени, хорошо передающая отчаяние тех, кто сражается на передовой. Как выясняется, ее придумали на Батаане.

•••

Будь осада Батаана просто столкновением Японии с Соединенными Штатами, одно это сделало бы ее драматичным событием. Но три четверти макартуровских бойцов, находившихся там, были этническими филиппинцами. А значит, к чисто военным вопросам добавлялись еще и политические. Станут ли филиппинцы сражаться за свою империю? И станет ли империя сражаться за них?

Франклин Делано Рузвельт сформулировал свою позицию вполне ясно. «Я торжественно обещаю народу Филиппин, что ему будет возвращена свобода, что его независимость будет утверждена и защищена, – заявил он в обращении к колонии. – За этим обещанием стоят все ресурсы Соединенных Штатов – и людские, и материально-технические».

Сильные слова. Но если внимательно проанализировать их, можно сделать вывод, что они довольно туманны. Филиппинам будет «возвращена» свобода – но ведь это подразумевает, что они ее утратили? К тому же президент ничего не сказал о том,когда это случится. Сразу же после этого заявления Рузвельт отправил своего пресс-секретаря Стива Эрли разъяснить сроки исполнения обещания. Эрли упрекнул журналистов, которые посчитали, «что это произойдет немедленно, а не в конечном итоге». «Вы должны учитывать расстояния», – говорил он.

Но филиппинцы восприняли это обещание всерьез. Ходили слухи, что в сторону архипелага уже выдвинулся гигантский морской караван длиной в несколько километров, полный продуктов и снаряжения. «Наше воображение рисовало гигантский флот серых стальных кораблей, на всех парах мчащихся к нам на выручку, рассекая волны, поднимая радужные брызги за кормой», – вспоминал офицер-филиппинец, находившийся тогда на Батаане. Даже Макартур верил, что Вашингтон готовит спасательную операцию.

Но воображаемый мощный поток обернулся жалкой струйкой. Тянулись недели. Надежда уступила место ярости. Японские пропагандисты радостно ухватились за это чувство. Они сбрасывали на голодающие войска листовки, рассчитанные на этнических филиппинцев. «Мы воюем не с вами, а с Америкой, – говорилось в одной из них. – Сдайтесь, и мы будем обращаться с вами как с братьями». Японцы сулили Филиппинам независимость. Заодно с листовками они сбрасывали меню из отеля Manila, стремясь и усилить муки филиппинцев, и напомнить им о былой роскошной жизни пришельцев с материка.

Эмилио Агинальдо вышел в эфир, призывая соотечественников сложить оружие и начать сотрудничать с японцами. Когда его допрашивали об этом после войны, он не выразил раскаяния, подчеркнув, что Япония всегда поддерживала его дело: «Меня предали американцы, а не японцы».

Макартуру не помогало и то, что этнические филиппинцы могли слышать все речи Рузвельта, а не только те, которые адресовались им. Они слышали, как он говорит, что немецкий враг важнее японского. Они слышали, как он говорит о своей твердой решимости защищать Англию.

Не прошло и недели после обещания бросить все ресурсы Соединенных Штатов на защиту Филиппин, как Рузвельт выступил с ежегодным посланием «О положении страны». «Мы испытали немалую горечь, осознав, что не можем отправить на Филиппинские острова миллион солдат на тысяче кораблей», – заявил он. (Филиппинцы наверняка задались вопросом: «Погоди-ка, почемуиспытали, почему в прошедшем времени?») Однако «мы столкнулись с необходимостью принимать тяжелые решения, делать нелегкий выбор». Атака на Японию произойдет, но «в подходящий момент».

Мануэль Кесон прямо затрясся от гнева. «Мне надоели постоянные упоминания Англии, Европы. Я – здесь. И мой народ – тоже здесь, под пятой захватчика! – восклицал он. – Типично американское поведение – ужасно переживать за судьбу дальнего родственника, пока дочку насилуют в задней комнате».

Макартур тоже негодовал. Получалось, что Филиппинами – его второй родиной, местом, где стяжал славу его отец, – готовы пожертвовать.

Генерал попросил манильского журналиста Карлоса Ромуло подать ситуацию в более выгодном свете. Ромуло был одним из самых влиятельных авторов в колонии, впоследствии он получил Пулитцеровскую премию, Нобелевскую премию мира и пост председателя Генеральной Ассамблеи ООН. Пока же его радиостанция «Голос свободы» вела передачи с острова Коррехидор. Ее задача состояла не только в противодействии японской пропаганде, но и, как выразился один из старших помощников Макартура, в «сглаживании неприятного впечатления от этих сосредоточенных на Европе голосов, доносящихся из Америки». Помощь вот-вот придет, обещал Ромуло. Думайте что хотите – помощь на подходе.

Но Кесон не верил этим обещаниям и обнаружил, что теперь лучше понимает позицию Агинальдо. «Эту войну затеяли не мы», – указывал он в телеграмме, направленной в Вашингтон. По какому праву Соединенные Штаты втянули Филиппины в войну, а потом бросили на произвол судьбы? Почему Вашингтон защищает Британию, эту империалистическую державу, закрывая глаза на гибель представителей американского народа? «Сами Соединенные Штаты находятся в безопасности, – напоминал Кесон президенту Рузвельту, – но при этом, по сути, обрекают 16 млн филиппинцев на почти полное уничтожение».

Кесон потребовал немедленно предоставить архипелагу независимость. В таком случае, рассуждал политик, он как руководитель суверенного государства сможет провозгласить нейтралитет и вести переговоры и с Японией, и с Соединенными Штатами о выводе войск с Филиппин. Макартур поддержал этот план, предупредив Рузвельта, что «филиппинцы очень сильно обижены на Соединенные Штаты».

Теперь разгневался Рузвельт. «У вас нет полномочий контактировать с японскими властями», – отчитывал он Кесона. И обещал: «Пока над филиппинской землей развевается флаг Соединенных Штатов, наши люди будут защищать его до последней капли крови».

Выражение «до последней капли крови» не просто было риторическим оборотом, призванным воодушевить и ободрить, а описывало наиболее вероятный исход событий. Администрация Рузвельта уже согласилась с Британией, что войну следует вести исходя из стратегии «главный враг – Германия», а значит, приоритетным фронтом для США должен быть европейский. Два союзника признавали, что ценой этой стратегии будет, по сути, сдача Филиппин японцам. Черчилль уточнил: неужели Соединенные Штаты действительно готовы такое позволить? Военный министр США, бывший генерал-губернатор Филиппин, заверил его, что так и есть: «Бывают времена, когда людям приходится умирать».

В марте Рузвельт приказал Макартуру, Кесону и другим высокопоставленным чиновникам покинуть Филиппины. Колонию и в самом деле оставляли на произвол судьбы.

Но прежде следовало поставить крест на штаб-квартире на Коррехидоре. Хранившееся там золото под покровом ночи перетащили на ожидавшую этого груза подводную лодку, которая доставила его в Сан-Франциско. Бумажные деньги просто сожгли. («Знаете, что я обнаружил, когда жег эти $10 млн? – сказал один офицер. – Двадцатки с Джексоном горят быстрее, чем пятерки с Линкольном».) Полторы сотни тонн серебряных песо были чересчур громоздки для транспортировки, так что их затопили в каком-то месте Манильской бухты, породив заманчивую цель для будущих искателей сокровищ.

Кесон передал Дугласу Макартуру полмиллиона долларов из закромов Филиппинского казначейства в оплату оказанных услуг. Макартуру, офицеру Вооруженных сил США, закон запрещал принимать эти деньги, но он все равно их взял. Кесон с Макартуром отправились в Австралию, следом туда же отбыл Ромуло.

«Я еще вернусь», – пообещал Макартур.

Но части, остававшиеся на Батаане, никуда не отправились. Они распевали печальную песенку, которая живо рисовала картину их несчастий:

•••

Батаанская оборона рухнула – это было неизбежно. Впрочем, причиной скорее стал голод, чем боевые потери. Японцы отправили колонны военнопленных (и этнических филиппинцев, и выходцев с материка) своим ходом в лагеря для интернированных. Пленным пришлось преодолеть огромное расстояние: это был печально известный «Батаанский марш смерти». По пути погибли тысячи филиппинцев и сотни людей с материка: кого-то казнили японцы, другие просто умирали от усталости и голода.

Казалось, «мир перевернулся вверх тормашками», писала филиппинка, ставшая свидетельницей марша: «Американцы, которых мы всю жизнь считали нашими правителями и кумирами, в одночасье превратились в небритых, едва ковыляющих оборванцев».

Однако в глазах жителей материка белые, столкнувшиеся с японцами, были героями, и главным героем считался Макартур. Если генералов, отвечавших за Гавайи 7 декабря, сняли с должности, то Макартур получил медаль Почета за «доблесть и бесстрашие». Конгресс объявил 13 июня 1942 г. «Днем Дугласа Макартура», а изготовители пуговиц выпустили значки с надписью «Макартура – в президенты!».

«Все мои знакомые считают, что Макартур – второй после Бога», – заявил репортеру один владелец магазина из Сан-Антонио. Не хуже него высказалась голливудская домохозяйка: «Никогда не собиралась грешить, но с этим мужчиной я бы согрешила».

Книга о поражении Макартура – «Их не берегли» Уильяма Уайта (1942 г.) – стала бестселлером в США (это была первая книга о Филиппинах, попавшая в список самых популярных). Режиссер Джон Форд (за самое высокое по тем временам режиссерское жалованье в голливудской истории) снял по ней одноименный фильм «Они были незаменимыми» с Джоном Уэйном и Робертом Монтгомери в главных ролях.

Затем киноиндустрию словно прорвало. Появился целый ряд картин на эту тему: «Батаан», «Из Техаса на Батаан», «Коррехидор», «Зов Манилы», «Приветствуем мы гордо…», «Салют морпехам», «Кричи “Беда!”», «Военно-воздушные силы», «Я тебя найду». На материке после стольких лет игнорирования на Филиппины наконец обратили внимание.

Карлос Ромуло увидел в этом шанс, который нельзя упускать. Он пустился в турне по материку, за два с половиной года выступил в 466 больших и малых городах и везде продвигал одну и ту же идею: мы все – одна семья, филиппинцы – не иностранцы, им нужна помощь. Названия двух его книг, вышедших во время войны, подчеркивают эту мысль: «Мать-Америка» и «Мои братья американцы».

Излюбленной темой Ромуло стал Батаан. Он заметил, что тамошние солдаты именуют себя не американцами или филиппинцами, а «филамериканцами». Это заставило его вспомнить знаменитую балладу Редьярда Киплинга, где говорится «Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и вместе им никогда не сойтись».

«Как бы я хотел, чтобы он оказался с нами на Батаане! – вздыхал Ромуло. – Я бы показал ему окопы, где вперемешку лежат тела американцев и филиппинцев, и попросил повторить над ними слова про то, что “вместе им никогда не сойтись”».

Ромуло воспринимал батаанскую трагедию как историю об этнических филиппинцах, пожертвовавших собой ради Соединенных Штатов. Однако Голливуд видел это иначе. Хотя название фильма «Их не берегли» точно отражает несчастья филиппинцев, слово «их» относится к белым, служившим на Филиппинах, – подобным тем, которых играют Джон Уэйн и Роберт Монтгомери. В своем монологе персонаж Уэйна оплакивает Батаан и «36 000 солдат Соединенных Штатов», попавших там в окружение, «пойманных, как крысы в капкан, но умирающих как мужчины». На самом деле в батаанском капкане оказалось в два с лишним раза больше солдат США. Просто все остальные были филиппинцами по национальности.

В этом смысле все подобные фильмы ничем не отличались друг от друга. Звезды были белыми, сценаристы были белыми, и все показанные трагические события касались лишь белых людей (солдат, моряков, врачей, медсестер). Даже в «Батаане», этом разбивающем стереотипы киноэпосе о «смешанном» патруле, куда входят представители разных «рас» (молодой Деси Арнас играет американца мексиканского происхождения), присутствует лишь один говорящий персонаж-филиппинец: моро, изъясняющийся на ломаном английском и демонстрирующий голый торс. В других фильмах этого жанра этнические филиппинцы служили в основном фоном.

Видя это, Ромуло сам попытался получить роль в картине о Батаане. Он хотел сыграть не почти бессловесного подручного-аборигена, а самого себя – хорошо владеющего английским выпускника университета Лиги плюща, орденоносного полковника Армии США. Но роль ему не дали – ее попростуне существовало.

В минуту отчаяния Ромуло признался, что его «потрясает и ужасает» равнодушие жителей материка к Филиппинам. Вашингтон виделся ему «полным маленьких Неронов, каждый из которых беззаботно бренчит на лире», пока вокруг пылает империя.

•••

Пока Карлос Ромуло заклинал жителей материка помнить, что филиппинцы – тоже «американцы», Филиппины претерпевали существенные изменения. Клубы, предназначенные только для белых, теперь обслуживали азиатов. Бармен в Загородном клубе Багио перестал готовить мятный джулеп[48] и начал наливать посетителям саке: теперь это был японский офицерский клуб. Пентхаус Макартура в отеле Manila, выстроенном по проекту Парсонса, сохранили без изменений – как достопримечательность для туристов. А вот отель Leonard Wood превратили в публичный дом.

Тафт-авеню, бульвар Дьюи, Форт Мак-Кинли и Бёрнем-Грин получили японские названия. Это происходило по всей неудержимо расширяющейся Японской империи: западные топонимы заменяли японскими. Батавия стала Джакартой, Сингапур – Сёнаном, Маньчжурия – Маньчжоу-Го, Гуам получил название Омиядзима, Уэйк – Одори. Шли разговоры и о переименовании Филиппин. В частности, предлагалось назвать их в честь Хосе Рисаля, националиста XIX в., но из этой затеи ничего не вышло.

Короче говоря, все напоминавшее об империи США вырубалось под корень и на этом месте возводилась Японская империя. Филиппинцы больше не праздновали Четвертое июля или День оккупации[49]: теперь им предписывалось отмечать День рождения императора и 8 Декабря («Национальный день героев»). День рождения Рисаля, при Мануэле Кесоне отмечавшийся как «День верности» Соединенным Штатам, теперь считался памятной датой, знаменующей вытеснение «западного империализма» из Азии.

Филиппинцы вроде Агинальдо с радостью наблюдали, как с филиппинской земли изгоняют Соединенные Штаты. Нетрудно понять причины такой радости. Даже у тех, кто скрывался в американской крепости на острове Коррехидор, имелись веские основания для обид. В молодости Мануэль Кесон четыре месяца провел в американской тюрьме, хотя ему так и не предъявили обвинений. Карлос Ромуло вспоминал, как американские солдаты хотели убить его отца, пытали его деда «водолечением» и повесили на дереве соседа, словно линчеватели Американского Юга. «Я должен ненавидеть их до конца жизни», – заключил юный Ромуло.

Кесон и Ромуло в конце концов помирились с западной империей, но что можно сказать об остальных филиппинцах? В конце 1930-х гг. Ромуло ездил по Азии и повсюду замечал, что местные жители «чувствуют себя жертвами предательства белых». В Бирме, которая тогда принадлежала Британии, все, с кем он встречался, казалось,жаждут японского вторжения. Ромуло поинтересовался: неужели они не опасаются японских оккупантов? «Хуже, чем сейчас, быть не может», – ответили ему.

Япония ухватилась за глубинное недовольство местного населения белым империализмом. Японские пропагандисты усердно напоминали филиппинцам о долгой имперской истории Соединенных Штатов, начиная с лишения индейцев Северной Америки земли и прочего имущества и кончая Мексиканской войной, аннексией испанских колоний и Филиппинской войной. «Америка пустила ваши богатства на создание роскошных бульваров и горных курортов», – добавлял один японский автор, посыпая солью раны, нанесенные в эпоху Дэниела Бёрнема.

Япония предлагала нечто иное: принцип «Азия – для азиатов». В наши дни этот лозунг может казаться банальным, но для региона, так долго находившегося в колониальной зависимости, это была революционная идея. Даже Ромуло признавал, что она «нравственно неопровержима».

Но белые державы никогда не допустят азиатской независимости, настаивали японцы. Эту независимость придется забирать силой. Император Хирохито утверждал, что истоки нынешней войны лежат «в прошлом, в том мирном договоре, который заключили после Первой мировой войны», когда Вудро Вильсон заблокировал попытку Японии внести слова о расовом равенстве в статью о создании Лиги Наций. Если главные идеалисты из числа стран союзнической коалиции не готовы признавать даже идею о том, что все расы заслуживают одинакового отношения, то каковы же шансы, что азиатов вообще когда-нибудь признают равными?

•••

Более насущный вопрос состоял в том, могут ли японцы признать филиппинцев равными себе. В этом смысле начало японского правления выглядело не слишком обнадеживающе. Первое официальное заявление японских оккупационных властей после взятия Манилы содержало откровенную угрозу: при любом проявлении враждебности или сопротивления со стороны филиппинцев «вся их земля» будет обращена в «пепел».

На второй неделе оккупации военные власти обозначили 17 видов деяний, наказуемых смертью. Сюда входили восстание, предоставление оккупантам ложной информации, повреждение всего имеющего ценность с военной точки зрения (в том числе одежды), утаивание продуктов питания, негативные отзывы о японской валюте, неподчинение приказам, создание помех уличному движению, а также любое «противодействие интересам» японских военных. Дажепредложение осуществить какие-то из этих действий считалось достаточным основанием для казни.

«Казалось, Филиппины превратились в гигантскую военную тюрьму», – вспоминал один автор. Другой описывал в дневнике ситуацию в Маниле на втором месяце японского правления: «Каждый день по пути на работу я встречаю десятки филиппинцев, привязанных к столбам в наказание за ничтожные проступки. Обычно они были покрыты синяками и кровоподтеками от страшной порки». Нередко «преступникам» публично отрубали голову – на месте, без суда и следствия.

Филиппинцы быстро поняли, что японцы явились не освобождать Филиппины, а грабить их. Если Германия была зажата сопредельными странами, то Япония чувствовала себя окруженной другими империями – Британской империей (Малайя, Бирма, Сингапур, Гонконг), Голландской империей (Голландская Ост-Индия, ныне – Индонезия), Американской империей (Филиппины, Аляска, Гавайи, Гуам), а также Китаем, где сплетались интересы всех империалистов. В англоязычных текстах японцы именовали это «ABCD-окружением» (располагая страны в алфавитном порядке – American-British-Chinese-Dutch). Иными словами, доступ Японии к нефти, каучуку, олову и даже продовольствию зависел от иностранных рынков. Бурные 1930-е, на время задушившие международную торговлю, наглядно показывали, как опасна такая зависимость. Если Япония хотела, чтобы ее индустриальная экономика продолжала расти, она должна была забрать эти колонии себе.

Филиппины казались особенно лакомым куском в борьбе Японии заLebensraum[50]. Они находились на пути от Японских островов к богатым ресурсами колониям – Малайе и Голландской Ост-Индии. Более того, экономика самого архипелага также имела неплохие масштабы и могла быть полезной для японской военной машины.

И ее стали активно осваивать. «Японцы заполонили Филиппины, словно стаи термитов», – отмечал манильский журналист. Агенты-скупщики прочесывали Манилу в поисках всего полезного для военных целей: чугуна, стали, меди, брезента, гофрированного листового металла, различной техники. Некоторые заводы целиком перешли в руки японцев, остальные же они обобрали подчистую и вывезли все станки, нередко оставляя пустые корпуса. В городах конфисковывали легковые машины, в деревнях – трактора. К 1944 г. японцы начали сносить опустевшие бензоколонки (топливо из них давно выкачали), чтобы извлечь арматуру из железобетонных стен.

Но печальнее всего дело обстояло с продовольствием. Оккупационные власти ввели режим административно-командной экономики, заставляя фермеров продавать продукцию правительству, которое затем распределяло ее по карточкам. Но японцы ели первыми, мало что оставляя на долю филиппинцев. А поскольку власти расплачивались с фермерами специальной оккупационной валютой, которая почти ничего не стоила, многие крестьяне попросту забросили поля и подались в крупные города. Другие прятали урожай от правительства и продавали его на черном рынке. Результатом стал голод среди филиппинцев.

Старожилам, обладавшим долгой памятью, все это очень напоминало 1899 г. Имперская держава опять мешала снабжению колонии продуктами. В Маниле снова вспыхнула холера из-за социальной дестабилизации и активного перемещения людей. И филиппинцам вновь пришлось бороться с захватчиками. Остатки макартуровских частей и новые партизанские армии стали донимать японцев.

Как и в 1899 г., партизанское движение особенно процветало в тех местах, которые слабее всего контролировались властями. В данном случае речь шла о горных районах и острове Негрос, где повстанцы учредили собственное теневое правительство. Они перенесли Университет Силлимана в горы, где он продолжил работу уже как Университет джунглей (после войны филиппинские университеты принимали студентов, переводящихся из Университета джунглей, и засчитывали сданные там экзамены). Партизаны учредили валютный совет и стали печатать собственные деньги.

Японские военные власти, со своей стороны, прибегли к до боли знакомому набору репрессивных мер. Они блокировали города, пытали подозреваемых, в том числе с помощью печально известного «водолечения», и создавали зоны реконцентрации.

Однако Япония применила один трюк, на который не отваживались Соединенные Штаты. Она решила даровать Филиппинам независимость – непообещать, как сделали Соединенные Штаты, а действительно предоставить ее.

Это событие состоялось 14 октября 1943 г.

На острове Лусон около полумиллиона человек посетили празднества, приуроченные к этому дню. Явился Эмилио Агинальдо с изодранным филиппинским флагом, которым он размахивал еще в 1898 г., сражаясь с испанцами. Пришел и его старый боевой товарищ Артемио Рикарте, «отец Филиппинской армии», прославившийся тем, что некогда предпочел не капитуляцию, а изгнание. Вместе они подняли перед зданием Законодательного собрания (построенным по проекту Хуана Арельяно) новый флаг, созданный по образу и подобию первого агинальдовского. Филиппинскому флагу впервые в истории позволили развеваться в одиночку.

«Раздались оглушительные рукоплескания», – писал Антонио Молина, находившийся тогда в толпе. Впрочем, он не рассчитывал на особые перемены. Японские части оставались на Филиппинах, пусть теперь Япония формально и считалась «союзницей». Все знали, что новые филиппинские власти будут выполнять распоряжения Токио. Но Молина не мог отрицать, что его охватило «глубокое чувство удовлетворения при виде национального флага, который наконец-то полоскался на ветру один». Когда флаг стал подниматься, Молина заплакал.

Президент Филиппин принес присягу. Этот пост занял Хосе Лаурель, выпускник Йеля, судья Верховного суда страны. Его отец некогда скончался в американском реконцентрационном лагере. В честь Лауреля прогремел салют из 21 орудия, полагающийся главе государства.

•••

Дуглас Макартур с глубокой озабоченностью наблюдал, как разворачиваются эти события. Конечно, японская военная экономика не могла тягаться с экономикой Соединенных Штатов. За 1941 г., в течение которого США воздерживались отвступления в войну, страна произвела в пять с лишним раз больше боевых самолетов и вдесятеро больше боевых кораблей, чем Япония. Но эти самолеты и корабли направлялись главным образом в Европу.

Отчасти это объяснялось расстановкой приоритетов: администрация Рузвельта твердо придерживалась стратегии «главный враг – Германия». От Сан-Франциско до штаб-квартиры Макартура в Австралии было в два с лишним раза дальше, чем от Нью-Йорка до Англии. К тому же атлантические линии снабжения обслуживались крупными, давно созданными портами вроде нью-йоркского и ливерпульского, а тихоокеанские линии вынуждены были полагаться на наскоро, иногда с нуля сооруженные порты, причем некоторые из них находились очень далеко друг от друга, например Гуадалканал, Паго-Паго, Кваджалейн и Манус.

Пока все это строилось, Макартуру приходилось довольствоваться «тонким ручейком поставок». Он обрушивался на Вашингтон с упреками в скупости, но это не приносило особых результатов. Командир его авиагруппы, прибывший в середине 1942 г., поразился, когда увидел, что его ждет: в строю было всего шесть B–17.

Планы союзников подразумевали ограниченные операции против Японии и постепенное ее ослабление, пока не удастся разгромить Германию. Но даже это поначалу казалось почти непосильной задачей. Японские войска заняли не только Филиппины: они двигались на юг, захватывая Голландскую Ост-Индию, Папуа – Новую Гвинею и Соломоновы острова. Австралийские военные стратеги, ожидая японского вторжения, готовились пожертвовать северной частью континента. Макартуру не хватало ресурсов на то, чтобы оттеснить японцев и отвоевать все земли, которые потеряли союзники.

Вместо этого Макартур повел себя как настоящий экономический гений. Он, так сказать, перестал играть в «Риск»[51] и применил стратегию игры го: его подразделения начали перескакивать через японские позиции. Как и адмирал Честер Нимиц, действовавший в центральной части Тихого океана, Макартур осознал, что в эпоху авиации, сражаясь на островах, нет необходимости создавать сплошной фронт как на футбольном поле с одним мячом. Можно было обходить японские укрепрайоны, перерезать вражеские линии снабжения и оставлять врага «изолированным, отрезанным от помощи извне».

Макартур называл свой подход «нанесением ударов там, где их нет, пусть чахнут на корню».

И это работало. Макартур ворчал, что его метод работал бы куда лучше, если бы Вашингтон расщедрился хотя бы на один линкор, но продвижение американцев и без того шло неуклонно: Гуадалканал (август 1942 г.), Буна (ноябрь 1942 г.), мыс Глостер (декабрь 1943 г.), Лос-Негрос и Манус (февраль 1944 г.), город Холландия в Голландской Ост-Индии (апрель 1944 г.). Макартур бодро шагал от победы к победе, отвоевывая Новую Гвинею и острова южной части Тихого океана. Нимиц, двигавшийся через Тихий океан от Гавайев, проделывал то же самое.

Эти две параллельные тихоокеанские кампании были затяжными и суровыми. Весьма показательно, что многие ветераны войны, которые позже достигли политических высот, впервые прославились именно там. Джон Кеннеди потерпел кораблекрушение на Соломоновых островах (один из островов архипелага теперь носит его имя). Линдон Бейнс Джонсон получил Серебряную звезду из рук Макартура за «доблесть», проявленную при исполнении обязанностей военного наблюдателя на Новой Гвинее. Ричард Никсон служил в транспортной авиации на макартуровском театре. Джеральд Форд нес службу на легком авианосце. Лейтенант Джордж Герберт Уокер Буш в свои 20 лет был вместе с восемью другими летчиками сбит над Титидзимой (одним из островов Бонинского архипелага). Бушу невероятно повезло – его спасла подводная лодка. Восемь его товарищей погибли, причем четыре из них весьма впечатляющим образом (это был самый скандальный из задокументированных случаев японского каннибализма военного времени).

Но цель этой двуединой наступательной операции состояла не в улучшении биографий будущих президентов США. Она была направлена на обеспечение разгрома японцев в Тихоокеанском регионе. Однако стратегия перепрыгивания с острова на остров породила важнейший вопрос. Союзники могли достать до Японии, не захватывая по пути каждый остров. Какие острова следовало штурмовать, а через какие лучше перескочить?

Еще важнее было понять, стоит ли возиться с Филиппинами, где японцы успели прочно закрепиться. Может, взять Южные Филиппины, а Лусон оставить японцам? Или перескочить через весь архипелаг и захватить Тайвань? В конце концов, он ближе к Японским островам. В середине 1944 г. в числе наиболее высокопоставленных американских военных, которые склонялись к тайваньскому варианту, были Эрнест Кинг, главнокомандующий ВМС США; Генри «Хэп» Арнольд, начальник ВВС США; а также (с некоторыми колебаниями) Джордж Маршалл, начальник штаба Армии США.

Макартур был, мягко говоря, не согласен с таким планом. Он страшно возмутился. Для него решение о том, по какому пути двинуться, носило не только военный, но и нравственный характер. Филиппины – «американская территория», кипятился он, где 16 млн человек «подвергаются ужаснейшим лишениям и терпят чудовищные страдания из-за того, что мы не в силах поддержать их или прийти на выручку». Макартур так разгорячился, рассуждая на эту тему, что Маршалл счел нужным предостеречь его: не следует привносить «личные чувства» в принятие стратегических решений.

Вопрос разбирали на военном совете в Гонолулу в июле 1944 г., где присутствовал сам Рузвельт. Несломленный Макартур постарался привести как можно более убедительные аргументы в пользу своей позиции. Он подробно расписывал, почему обход Филиппин будет неверным маневром с военной, психологической, политической и этической точек зрения. Он напомнил Рузвельту о солдатах с Батаана, страдающих во вражеских лагерях, о том, что азиаты следят за тем, как Соединенные Штаты обращаются со своей крупнейшей колонией. Не была забыта и президентская клятва направить «все ресурсы» Соединенных Штатов на спасение Филиппин. «Обещания надо выполнять», – заявил он президенту.

«Дуглас, твоя взяла», – наконец произнес Рузвельт. В Гонолулу, однако, вопрос не был решен окончательно. Военные стратеги еще два месяца препирались насчет того, что важнее – Тайвань или Филиппины. Однако на совете Макартур все-таки сумел убедительно донести свою позицию, и уже тогда было ясно, что она, скорее всего, возобладает. У него были все шансы сдержать свое обещание и вернуться на Филиппины.

•••

Как могло выглядеть такое возвращение? Когда в 1941–1942 гг. Япония захватывала тихоокеанскую часть империи США, капитуляции происходили быстро: Гуам сдался уже через несколько часов, западные острова Алеутской гряды были вообще взяты без боя. Однако имелись две причины полагать, что при обратном продвижении все может пойти не так гладко. Во-первых, Япония, в отличие от Соединенных Штатов, позаботилась об укреплении переднего края колоний. Во-вторых, японская военная культура не поощряла капитуляцию перед более сильным противником.

Первое представление о том, что ожидало Макартура, дали более мелкие тихоокеанские территории, которые США уже сумели отвоевать. При американцах острова Атту и Киска, входящие в состав Алеутской гряды, были почти не населенными форпостами, где не росло ни единого деревца, – они не входили в хитроумные планы военных стратегов. А вот Япония превратила их в настоящие укрепрайоны. Сотни строений (базы, мастерские, бараки, заводы, больница, пекарня) обеспечивали жизнь и работу тысяч военных. Они серьезно окопались там и были готовы сражаться.

На Атту они действительно сражались. Когда силы союзников в 1943 г. попробовали отвоевать остров, в разгоревшемся бою погибли сотни американских военных и был уничтожен почти весь гарнизон Атту, превышавший 2000 солдат, бившихся в буквальном смысле насмерть. Обе стороны заплатили высокую цену за остров, где до войны проживало меньше 50 человек.

Американские командиры готовились к тому, что на острове Киска, где в туннелях находились тысячи японских солдат, дела пойдут еще хуже. Но получилось иначе. В ночь накануне вторжения японские части тихо покинули остров. Пострадали только те бойцы союзнического контингента, которые напоролись на мины или попали под дружественный огонь в тумане.

Но на Гуаме, который американские морпехи атаковали летом 1944 г., не было возможности бежать подобным образом. Вторжение предваряли 13 дней бомбардировок с воздуха и обстрелов с моря, «по размаху и продолжительности еще не виданных во Второй мировой войне», как отмечается в официальной истории Корпуса морской пехоты США. Чередующиеся атаки с моря и воздуха уничтожали и японцев, и гуамцев.

Опасаясь, как бы гуамцы не поддержали американское вторжение, и ожидая неминуемой смерти, японские части принялись отыгрываться на местном населении. Обезглавливания, изнасилования, пальба во всех без разбору стали обычным явлением. Японские солдаты пешком погнали все коренное население (около 18 000 человек) на юг острова, где устроили массовую бойню. Американский солдат вспоминал, как видел целую груду обезглавленных трупов: «Вокруг повсюду валялись головы, словно шары для боулинга».

В итоге погибли около 15 000 японских солдат и сотни гуамцев. Отвоевывая Гуам, американские военные стерли с лица земли столицу острова, разрушив бомбами и снарядами все крупные строения города – музей, больницу, губернаторскую резиденцию, здание суда. Война уничтожила примерно четыре пятых всех жилых домов на острове.

После этого Соединенные Штаты отправили тысячи «освобожденных» гуамцев в лагеря, а военно-морские силы снесли все, что осталось от столицы, и построили там военную базу. Это еще один случай, когда Соединенные Штаты в ходе Второй мировой войны интернировали своих же.

•••

Тяжелые бои на Атту и Гуаме были тревожным предупреждением о том, что американцев может ждать на Филиппинах, в огромной колонии, оставленной Соединенными Штатами. Ситуация там стремительно ухудшалась – в 1944 г. японская армия перестала платить за продовольствие своими обесценившимися бумажками и начала просто отбирать его. Президент Лаурель заявил, что в стране продовольственный кризис, и приказал всем взрослым младше 60 лет посвящать по восемь часов в неделю производству продуктов. К сентябрю, сообщает автор одного дневника, в Маниле «заметно снизилось количество кошек». К декабрю горожане, истощенные голодом, начали падать замертво на улицах.

Японские имперские силы выскребали последние продукты, и уровень насилия лишь увеличивался. Кларо Ректо, министр культуры Филиппин, написал об этом предельно откровенное письмо одному японскому генералу. Он отметил распространенную практику японских оккупантов «отвешивать филиппинцам пощечины, привязывать их к столбам или заставлять прилюдно стоять на коленях, порой под палящим солнцем, либо избивать за малейшую провинность, оплошность или провокацию». Людей «сжигали заживо, закалывали штыками, безжалостно колошматили или подвергали другим издевательствам без скидок на возраст или пол». Ректо упомянул о жестоком убийстве 100 человек в его родном городке в ходе непрекращающейся кампании по борьбе с партизанами. Он мог бы рассказать и о множестве других случаев, в том числе о карательной операции в Пане, унесшей в 20 раз больше жизней.

И это происходило на Филиппинах в «мирное время». В октябре 1944 г. более 200 000 бойцов Макартура атаковали архипелаг. Сам Макартур высадился 20 октября 1944 г. на остров Лейте, находящийся южнее Лусона.

«Я вернулся, – объявил он филиппинскому народу по радио. – Подтягивайтесь ко мне».

«Я вернулся»: Дуглас Макартур (в центре) вот-вот снова ступит на филиппинскую землю. Позади него – Карлос Ромуло в шлеме

Целью Макартура была Манила. Наконец-то у него появились самолеты, позволявшие взять ее. Один манилец вспоминал, как они с воем проносились над городом, словно летучие обезьяны в «Волшебнике из страны Оз»: «мчались очень низко, едва не задевая верхушки зданий». Они метили во все, что имело военное значение: шоссе, железнодорожные пути, грузовики и мосты (опять мосты).

Японские командиры оказались перед выбором. Следует ли оставить город, как остров Киска? Или остаться и сражаться, как на Гуаме? Генерал Томоюки Ямасита, командующий 14-й территориальной армией, понимал, что его войска ждет печальная участь. Запасы подходили к концу, и было неясно, как их пополнить. Солдатам Ямаситы уже пришлось урезать ежедневный паек с килограмма до трехсот граммов. Более того, Манилу невозможно было удержать. Оборона огромного города с более чем миллионным враждебно настроенным населением, полного легковоспламеняющихся зданий и расположенного на равнине, стала бы самоубийственной. Подобно Макартуру в 1941 г., Ямасита приказал своей армии отступить.

Но его армия была не единственной в этом районе. Пока Ямасита выводил своих солдат, контр-адмирал Сандзи Ивабути, командовавший Манильскими силами морской обороны, ввел в город 16 000 своих бойцов. Он считал, что долг повелевает ему защищать военные объекты Манилы.

Ивабути наверняка понимал, что в конце концов части Макартура возьмут Манилу. Но он мог устроить так, чтобы эта победа обошлась наступающим очень дорого. Его бойцы заминировали весь город. Они соорудили доты на важнейших перекрестках, превратили в крепости крупные бетонные строения и запаслись боеприпасами.

Увидев, что произошло, Ямасита гневно приказал Ивабути покинуть Манилу. Но тот ответил, что не может этого сделать – макартуровские части окружили город.

«Мы захлопнули заднюю дверь, прежде чем начать сражаться», – вот как об этом сказано в официальной истории передовой дивизии Макартура. Ряд военных историков считают этот шаг «стратегическим просчетом Филиппинской кампании». Отрезав Ивабути пути к отступлению, Макартур практически вынуждал адмирала дать последний бой в густонаселенном городе.

Это заставило оборонявшихся драться насмерть.

•••

Когда войска союзников подступили к Маниле, шаткое перемирие, существовавшее между японскими частями и горожанами, рухнуло. Ивабути приказал убивать всех неяпонцев, оказавшихся на поле боя. Японские военные принялись разрушать город. Они вывели из строя линии электропередач и водопровод, подорвали заводы и склады. Начавшиеся пожары перекинулись на жилые кварталы, а когда спасавшиеся мирные жители выбегали на улицу, их расстреливали (японские солдаты считали улицы «полем боя»).

Теоретически люди Ивабути сражались лишь с «партизанами». Но в дни американского вторжения граница между партизаном и мирным жителем очень сильно размывалась. Выдержки из захваченного союзниками дневника японского солдата, воевавшего тогда в Маниле, дают представление о размахе насилия.

7 февр. Вечером разделались с 150 партизанами. Я лично заколол 10.

10 февр. Охранял около 1000 партизан.

13 февр. Теперь несу караул в лагере для интернированных партизан. Пока стоял на посту, около 10 партизан пытались бежать. Их закололи. В 16:00 всех партизан сожгли.

При случае оккупанты моментально переставали притворяться, будто все их жертвы – партизаны. Например, когда японские военные сгоняли сотни молодых женщин для своих сексуальных утех. Большие отели (в том числе Manila, где некогда проживал Макартур) стали местами массовых изнасилований. Дневники, которые горожане не прекращали вести в ходе Манильской битвы, полны описаний других душераздирающих зверств: беременным женщинам вспарывали животы, младенцев протыкали штыками, убивали целые семьи. Солдаты Ивабути готовились умереть и отбросили всякие нравственные ограничения.

Это был первый и единственный случай, когда американские и японские части сражались в крупном городе. Люди Макартура входили в эту кровавую мясорубку с понятной осторожностью. Вытеснение из города сил Ивабути и сохранение жизней филиппинцев было весьма деликатной операцией. Оценивая район Интрамурос, где японцы особенно прочно закрепились, командир военно-воздушных частей Макартура предложил с помощью напалма «сжечь все это дотла». Но Макартур отказался от такого плана, напомнив, что в Интрамуросе живет «дружественное» население. Бомбить этот район с воздуха «немыслимо», добавил он.

Возможно, это было немыслимо для Макартура, но уже в первые дни битвы обрело смысл для его подчиненных. Японцы укрывались в зданиях по всему городу. Рискованно было штурмовать эти импровизированные, но грозные укрепления с помощью стрелкового оружия. Проще сбросить на такое здание бомбу или выпустить по нему снаряд.

На подходах к Филиппинам, когда люди Макартура бились с японцами на островах или в просеках в джунглях, бомбежки и артиллерийские обстрелы творили чудеса. Они минимизировали потери американцев и позволяли Соединенным Штатам задействовать свой военно-промышленный потенциал, намного превосходящий японский. Наконец-то страна по-настоящему обрела такой потенциал. Если в 1941 г. части Макартура были плохо оснащены, то к 1945 г. (когда боевые действия в Европе подходили к концу и американская экономика работала в полную силу) у них появилось все необходимое. Снарядов и бомб былоочень много.

В 37-й пехотной дивизии особенно верили в эффективность «интенсивных артобстрелов», как выразился ее командующий, генерал Роберт Бейтлер. Эта дивизия славилась на Тихоокеанском театре безудержным расходом снарядов. «Нас никогда не беспокоила такая репутация, – объяснял Бейтлер. – В ответ мы лишь указываем на тот факт, что воюем уже больше двух лет и за это время потеряли меньше людей, чем другие дивизии, участвующие в схожих боях».

Наиболее активно в Маниле действовала как раз 37-я. Девятого февраля, на седьмой день битвы, 19 ее бойцов погибли и более 200 получили ранения. По сравнению с тысячами филиппинцев, которых ежедневно убивали японские оккупанты, это было ничто, но Бейтлер счел потери «тревожными». Дивизия вернулась к испытанной тактике. Вместо того чтобы устраивать перестрелки с людьми Ивабути, она стала просто уничтожать все здания, где те могли скрываться. «Грубо говоря, мы поперли полным ходом, – сообщал Бейтлер. – Для меня немыслима потеря даже одного американца ради спасения какого-то здания».

К этой фразе стоит присмотреться повнимательнее. Бейтлер считал, что перед ним выбор между сохранением людей и зданий, который был не слишком трудным. Да, в каких-то зданиях засели вражеские солдаты, но во многих находятся мирные жители, причем тоже «американцы», пусть даже никто к ним так не относился.

Другие дивизии, атаковавшие Манилу, тоже поддали жару. Хотя Интрамурос не сожгли напалмом, его все же стерли с лица земли с одобрения Макартура. В течение часа 23 февраля на этот плотно застроенный (и по-прежнему населенный) район города обрушивалось по три тонны взрывчатых веществв минуту. Обстрел велся со скоростью больше одного снаряда в секунду: их взрывы «напоминали молнии, извергаемые рассерженным божеством», писал один из очевидцев.

«Мы превратили эти грандиозные правительственные здания в дымящуюся груду пыли и обломков», – похвалялся Бейтлер.

Уже в первую неделю боев американские артобстрелы целого района перед тем, как туда вступят войска, стали (как говорилось в одном отчете) «скорее правилом, чем исключением». Всякое сооружение, где могли укрываться японские военные, считалось законной целью. «Квартал за кварталом медленно перемалывались в неузнаваемое месиво», – отмечается в официальной истории 37-й дивизии.

Манила, 1945 г.

Удары наносились и по центрам размещения беженцев, например по Филиппинской больнице общей практики (городской достопримечательности, спроектированной Парсонсом), где укрывались немногочисленные японские солдаты и более 7000 мирных жителей. 37-я дивизия обстреливала ее из своих орудий два дня и две ночи. То были «дни страха», вспоминал филиппинец, оказавшийся в этой западне: «До сих пор в ушах у меня стоят крики раненых». Схожая участь постигла и другие пристанища беженцев – больницу Ремедиос, женский монастырь Конкордия.

•••

Американские артобстрелы и массовые убийства, совершаемые японскими оккупантами, породили гигантский вихрь смерти. Политик Эльпидио Кирино видел все это собственными глазами. Он был одним из делегатов, работавших над конституцией содружества, входил в кабинет министров при Мануэле Кесоне, а после окончания войны стал президентом страны. Кирино жил в богатом районе-анклаве Эрмита (по адресу Колорадо-стрит, 506) с женой Алисией, сыновьями Томми и Доди и дочерями Нормой, Вики и Фе Анхелой (которой было всего два года).

«Самый мрачный час» для Кирино настал, когда японцы подожгли город. Эрмита оказался особенно опасным местом из-за того, что японцы устроили укрепления на главных перекрестках района и стреляли во всех, кто осмелится выйти на улицу. Утром девятого февраля в дом Кирино попал американский снаряд. Семья отважилась под японскими пулями бежать в дом матери Алисии – доньи Консепсьон Хименес де Сикия, жившей совсем рядом, на той же улице. Алисия вывела наружу четырех детей, а Эльпидио и Доди остались собрать еду. Но когда женщина добралась до угла, где стоял дом ее матери, японский пулеметчик открыл огонь. Алисия и Норма погибли. Японский морской пехотинец подбросил в воздух маленькую Фе Анхелу и пронзил ее штыком. Лишь Томми и Вики сумели добежать до бабушкиного дома.

Эльпидио оставил Доди дома и попытался в одиночку донести собранную еду до жилища доньи Консепсьон, но не смог из-за стрельбы японцев и американского артобстрела. Он попал в ее дом только на следующий день. Лишь там он узнал, что его жена и две дочери убиты. Доди, пытавшийся унести с улицы тела матери и сестер, тоже погиб – осколок снаряда попал ему в висок.

Артобстрел продолжался. Семейство Кирино и семейство Сикия (в общей сложности 14 человек) вновь выскочили на улицу. Пригибаясь, они перебегали от одного ненадежного убежища к другому. Ночью американский снаряд попал в дом, где они укрывались, разорвав пополам тело свояченицы Эльпидио. Донья Консепсьон во время этого обстрела скончалась от инфаркта.

Две семьи снова бежали. Выбора не оставалось – дом горел.

Беженцы из числа соседей Кирино, жителей Южной Манилы, устремляются к американским военным за защитой

Найти пристанище было трудно. «Если вам удавалось избежать американских снарядов, то вы натыкались на пулеметы или штыки японцев», – вспоминал Эльпидио. Спрятав свою поредевшую родню в очередном временном убежище, он снова вышел на улицу в поисках более безопасного места. Во время его отсутствия в здание попал американский снаряд. Пострадали пять членов семейства и кухарка доньи Консепсьон. Трое из них погибли, а трое получили ранения (в том числе его сын Томми). Семья Кирино снова бежала. На сей раз они все же нашли безопасное укрытие.

За четыре дня Эльпидио Кирино лишился восьми близких людей, в том числе жены, тещи и трех из пяти детей. Женщина, видевшая его в конце всех этих событий, вспоминала, как он ковылял по улицам Манилы в нижней рубашке, весь в грязи, с отсутствующим взглядом: король Лир XX в.

•••

Адмирал Ивабути дал последний бой в Лунете, квартале правительственных зданий, который спроектировал Дэниел Бёрнем. Те архитектурные качества, которые так ценил Бёрнем (большие размеры, массивные бетонные конструкции, хороший вид на город), сделали эти строения идеальными крепостями.

Здание Законодательного собрания Хуана Арельяно стало штаб-квартирой Ивабути. Внутри поджидали врага около 250 японских военных. Все подходы к зданию были открытыми, так что выбить их оттуда в прямом бою оказалось сложно. Один американский батальон попробовал это сделать, но японцы отбили атаку. Попытка выкурить японцев также не дала результатов. Поэтому 37-я дивизия предприняла то, что у нее получалось лучше всего: стала прямой наводкой бить в здание из всех орудий и танков. Обстрел длился два часа, в результате здание почти полностью разрушилось.

Гордость колониального государства, здание, некогда построенное филиппинцем по плану человека с материка, лежало в руинах. Трудно было не увидеть в этом зловещий символ.

Здание Законодательного собрания Хуана Арельяно после двухчасового обстрела из орудий 37-й дивизии

В Маниле тогда вообще хватало символичных зрелищ. Шестой по численности населения город Соединенных Штатов (значительно превосходивший по этому показателю Бостон или Вашингтон) за месяц сражений превратили в подобие огромной скотобойни. Южную Манилу, где жил Кирино, сровняли с землей. Повсюду валялись разлагающиеся трупы, многие со следами пыток или казненные. Вонь стояла невыносимая.

«Самые большие здания превратились в груды обломков. Есть участки в несколько квадратных километров, где в буквальном смысле не осталось камня на камне. Складывается впечатление, что здесь сошлись все существующие разрушительные силы или даже нечто большее, – писал местный журналист. – Это похоже на плоды трудов демонов».

Но эти демоны действовали не совсем без разбору. Принцип «лучше потерять здание, чем жизнь американца» помог сохранить солдат с материка. За месяц боев их потери составили 1010 человек – совсем немного по сравнению с 16 665 погибшими японскими военными и со 100 000 погибших манильцев. На каждую потерянную «жизнь американца» приходилась в среднем сотня жизней манильцев.

Во всяком случае, так нам кажется. Как обычно, жертвы среди людей с материка подсчитывались предельно точно – не до тысяч или сотен, а до единиц. Что же касается числа жертв среди филиппинцев, то это в лучшем случае лишь обоснованное предположение. Армия США считает, что их было 100 000, но это результат экстраполяции данных, предоставленных сотрудниками похоронных бюро после войны.

В любом случае бои шли не только в Маниле. Города поменьше, большие и малые, также подвергались бомбардировкам и артобстрелам. «Город Багио сметен с лица земли», – сокрушался филиппинский президент Хосе Лаурель. Он сам едва пережил эту атаку. Американские самолеты неоднократно бомбили его резиденцию и в результате полностью ее разрушили. В ходе той операции они сбросили 466 тонн бомб и почти 5000 галлонов[52] напалма.

«Бомбами и снарядами мы полностью сровняли с землей большие города, – признавал верховный комиссар. – Мы разрушили дороги, общественные здания, мосты. Мы уничтожили фабрики и сахарные заводы». И подводил итог: «не осталось ничего».

Сенатор Миллард Тайдингс обследовал колонию после войны. По его оценкам, от 10 до 15% ее зданий были разрушены, а еще 10% – повреждены. По окончании войны филиппинцы предъявили иск правительству от имени 1 111 938 человек, погибших в результате боевых действий. Добавьте к этому японские потери (518 000) и жертвы среди людей с материка (армия потеряла чуть больше 10 000 человек) – и вы получите больше 1,6 млн жертв.

Филиппинская часть Второй мировой войны редко появляется на страницах учебников истории. Но о ней надо обязательно писать в учебниках. Это самое разрушительное событие из всех, какие когда-либо происходили на американской земле.

•••

Оскар Вильядолид вспоминает типичную сценку времен после «освобождения» Манилы, когда он был еще мальчишкой. Американский рядовой шел по его улице, раздавая сигареты и батончики «Херши». Стараясь говорить помедленнее, он спросил у мальчика, как его зовут. Когда тот дал развернутый ответ на прекрасном английском, солдат поразился: «Где это ты навострился так болтать по-нашему?»

Мальчик объяснил: когда Соединенные Штаты колонизировали Филиппины, в здешних школах стали преподавать английский. Но это лишь усилило недоумение бойца. «Он даже не знал, что у Америки была колония на Филиппинах!» – удивился Вильядолид.

Вдумайтесь в это. Перед нами солдат, который проделал долгий путь через Тихий океан. Ему разъясняли цели предстоящей операции, показывали географические карты, говорили, куда идти, в кого стрелять. Однако он даже не догадывался, что готовится спасать американскую колонию и что люди, которых он там встретит, – это подданные США, как и он сам.

Он думал, что воюет в чужой стране.