«Война – это лучший способ обучения американцев географии», – острил комик Джон Стюарт. Японские авианалеты 7/8 декабря 1941 г. определенно способствовали просвещению жителей США. Для тех, кто пользовался картами, выполненными в меркаторской проекции с Японией справа (на «Дальнем Востоке») и Гавайями слева[44], Пёрл-Харбор служил наглядным уроком того, как опасно изображать сферу на плоскости. Даже территории, которых не коснулся этот удар (например, Аляска), на таких картах выделялись с тревожной ясностью после демонстрации Японией размаха ее амбиций.
Новая глобусная карта военного времени (1944 г.), сделанная картографом Ричардом Эдесом Харрисоном, очень наглядно показывала островной мост, соединяющий Аляску (внизу) и Японию
Военные стратеги США наконец увидели то, что им столько лет пытался втолковать Эрнест Грининг: Аляска далеко вдается в Тихий океан, а Алеутские острова (считающиеся ее частью) образуют своего рода мост, ведущий в Северную Азию. Колония с населением примерно 75 000 человек (половина – коренные жители этих мест), с экономикой, ориентированной главным образом на рыболовство, внезапно оказалась на переднем крае обороны. Но если Аляска на таких картах приближалась к Японии, то от материка она казалась очень далекой, особенно с учетом того, что сухопутных связей между ними не было.
Подталкиваемая угрозой японского вторжения и желанием использовать огромную тихоокеанскую территорию, администрация Рузвельта решила заняться строительством дороги. Она должна была не только соединить Аляску с материком, но и помочь властям США переправлять помощь (по суше, а затем по воде) одному из своих союзников в войне – СССР.
Строительство, однако, натолкнулось на невероятные трудности. Канадское правительство дало неоднозначное согласие на прокладку трассы по своим северным провинциям. Общая протяженность маршрута превышала расстояние между Нью-Йорком и техасским Далласом. Магистраль планировалось проложить по диким, практически безлюдным местам, на намеченной трассе располагались лишь редкие маленькие городки, так что строители должны были тащить с собой продукты и все остальное, а также мобильное жилье. Проблема жилья была особенно важна, так как места эти славились экстремальными холодами (в первую зиму строительства температура однажды опустилась ниже –57 °C). К тому же все нужно было делать с максимальной скоростью, ведь шла война.
Соединенные Штаты отправили на север 11 150 военных. Треть из них составляли афроамериканцы: они входили в первые черные подразделения, которые служили за пределами материка в ходе Второй мировой войны. Бойцы везли с собой примерно столько же (11 107) единиц тяжелой техники – трактора, бульдозеры, самосвалы, дробилки, грейдеры, паровые экскаваторы, бойлеры, компрессоры и генераторы.
Казалось, в места между Доусон-Криком (Британская Колумбия) и аляскинским Фэрбанксом внезапно пришел XX в. со своими техническими достижениями. Местные жители, привыкшие передвигаться на собачьих упряжках, с изумлением наблюдали, как бульдозеры продираются сквозь густую чащу, где нет ни единой тропы. Вечная мерзлота, столетиями закрывавшаяся от солнца густой растительностью, таяла, превращая твердую землю в трясину. Люди, которые прежде почти не контактировали с пришельцами из внешнего мира, вдруг стали зарабатывать неслыханные для этих мест деньги, обслуживая военных. Но местное население оказалось очень восприимчивым к болезням, завезенным извне. Антрополог, изучавший коренные народы канадского Северо-Запада десятилетия спустя, отмечал, что обсуждение семейной истории в этих местах неизменно выруливало на разговор о родственниках, которые «умерли в 1942-м».
Строительство закончили в ноябре 1942 г., затратив на него в общей сложности $19,7 млн. По мнению верховного комиссара Канады, это был «самый грандиозный пример дорожного строительства в истории человечества».
Общая протяженность трассы составила 1025 километров – на сотни километров больше проектной. Военные инженеры, для которых главным фактором была скорость, прокладывали дорогу в обход сложных участков, что экономило время, но увеличивало издержки. Точно так же они поступали с техникой. Когда бульдозеры ломались, их бросали на обочине, а не ремонтировали – так получалось быстрее, к тому же в бульдозерах недостатка не было.
Впервые в истории Аляски деньги не имели значения.
По всей империи захолустные уголки превращались в боевые посты. Вместе с солдатами приходили и федеральные средства, щедро и без особого разбора проливавшиеся на земли, которые давно жаждали внимания. Пуэрто-риканские рабочие, покинув сахарные плантации, где дела шли так себе, стали заниматься строительством и обслуживанием военных баз. К 1950 г. федеральное правительство США потратило на Пуэрто-Рико $1,2 млрд.
То же самое происходило на Гавайях, в этом стратегическом центре тихоокеанской войны. После Пёрл-Харбора военные потянулись сюда сплошным потоком, принося с собой неуемный спрос на товары и услуги. Безработица исчезла, число ресторанов в Гонолулу утроилось, а общий объем банковских вкладов на территории вырос впятеро. Новоприбывшие с толстыми бумажниками обратили Хоутел-стрит, центр ночной жизни в Гонолулу, в золотую жилу. Восемь тату-салонов ежедневно делали примерно по 400–500 татуировок (одной из самых популярных была надпись «Помни Пёрл-Харбор»). Переполненные клиентами бордели, где оплата услуг шла по трехминутным отрезкам, приносили $10 млн в год – иными словами, половину стоимости строительства Аляскинского шоссе.
Эта трансформация затронула не только периферию. Война принесла рабочие места и на материк. Заодно она принесла новые вторжения властей в повседневную жизнь: ограничение уровня цен и зарплат, продуктовые карточки, подоходный налог, облигации военных займов, призыв на военную службу. Однако на территориях все это происходило с гораздо большим размахом. Эти части Больших Соединенных Штатов были намного ближе к иностранным землям. Так что, если вы действительно хотите увидеть, как развернулось федеральное правительство США в годы Второй мировой, забудьте о Детройте или Сан-Франциско. Милитаризация по-настоящему проявилась на территориях, особенно на Аляске и на Гавайях.
Первые бомбы упали на Пёрл-Харбор в 7:55. Восемь часов спустя (еще до того, как Соединенные Штаты официально объявили войну Японии) гавайский губернатор Джозеф Пойндекстер распорядился приостановить действиеhabeas corpus[45] и, по сути, передал армии всю власть над территорией.
На глазах жителей Гавайев колония, славившаяся своими пляжами, цветами и гитарами, превращалась в военный лагерь. В парках и школьных дворах появились траншеи. Колючая проволока обезобразила пляжи. Вооруженные часовые заняли посты на главных перекрестках. Появились тысячи бетонных пулеметных гнезд. Впереди замаячил образ делового центра Гонолулу, в котором свистят пули. Армия и флот затребовали сотни тысяч акров земли: кое-что они купили, но многое просто забрали. На пике войны американские военные занимали третью часть острова Оаху.
Жизнь в военной зоне сопровождалась массой ограничений и предписаний. Так, гавайцы должны были носить с собой противогаз, когда выходили на улицу (выпускники Гавайского университета гордо шествовали в мантии, академической шапочке и с противогазом), соблюдать комендантский час и правила светомаскировки – выключать все огни, по которым японские самолеты могли бы ориентироваться во время ночных авиарейдов.
Танки на Беретани-стрит (Гонолулу) во время военного положения, которое продлилось на Гавайях около трех лет
Однако ограничения были направлены на защиту не только от захватчиков, но и от самих гавайцев. Гавайи считались «враждебной страной» (по мнению министра военно-морских сил) с подозрительным населением, более трети которого имело японское происхождение. Поэтому жителей территории регистрировали, дактилоскопировали, вакцинировали: это было первое массовое снятие отпечатков пальцев в США и самая масштабная кампания принудительной вакцинации за всю историю Соединенных Штатов. Гавайцам надлежало иметь при себе удостоверение личности, иначе им грозил арест. Это стало причиной неловкого эпизода, когда патруль остановил на улице самого губернатора Пойндекстера, а тот оставил удостоверение в кармане другого костюма.
Эти правила и нормы исходили (без проверок со стороны законодателей или президентского надзора) из Управления военного губернатора, или УВГ (некоторые местные остряки расшифровывали это как «Уважаемый Всемогущий Господь»). Как и всякое божество, военный губернатор издавал обременительные заповеди: доллары США заменялись на валюту, имевшую хождение лишь на Гавайях; ограничивалось передвижение; в местной прессе действовала цензура; письма перлюстрировались; зарплаты замораживались; сотрудникам ключевых отраслей запрещалось увольняться. Божество было ревниво: за «презрительное отношение к флагу» могли дать до 10 лет каторжных работ; кроме того, губернатор запретил посетителям увеселительных заведений проявления «враждебности или неуважения» (словесные, визуальные или «поведенческие») в отношении себя или военнослужащих. Порой эти «Общие распоряжения» читались прямо как Талмуд – выходили далеко за пределы вопросов очевидной военной значимости и регулировали покраску заборов, хранение мяса, расписание работы боулингов, перевозку голубей, забой свиней (тюремное заключение сроком до одного месяца ждало всякого, кто осмелится зарезать хряка, не набравшего определенного веса).
«У меня неограниченные полномочия», – хвалился военный губернатор в дневнике.
За многими его приказами стояла мощь вооруженных сил. Менеджер одной из гавайских радиостанций вспоминал свой первый прямой эфир времен военного положения. В студию вошел морской офицер. Вытащив табельное оружие, он объявил: «У меня в руке пистолет 45-го калибра, и я тебя застрелю, если ты отступишь от текста». Офицер при этом смеялся, но явно не шутил, отмечал менеджер.
Военная полиция «действует чрезмерно рьяно, это всем известно», записал в дневнике один гонолульский японец. «Ее правило – сначала стреляй, а потом уж задавай вопросы».
Дело не ограничивалось оружием на улицах. Стремясь добиться неукоснительного выполнения своих законов, командование учредило систему военно-полицейских судов. Правосудие в них вершилось быстро и сурово. Процесс часто происходил в день ареста и длился всего несколько минут. В первые четыре месяца военного положения каждый гонолульский судья решал в среднем по сотне дел в день. На этих процессах не было присяжных и журналистов, туда не вызывали свидетелей, и там обычно не было адвокатов. Вооруженные военные чиновники, у которых редко имелась юридическая подготовка, трактовали факты и законы как им удобно: подсудимым могли вынести (и выносили) приговор за нарушение «духа военного положения». Неудивительно, что доля обвинительных приговоров была огромной. В одном из военно-полицейских судов Гонолулу в 1942 г. прошло свыше 20 000 процессов, 98,4% из которых завершились вынесением обвинительного приговора.
Десяткам тысяч подсудимых, проходивших через гавайские военно-полицейские суды, предъявляли не «обычные» обвинения – в ограблении, нападении с применением насилия, мошенничестве и т. п. Гавайцев судили главным образом за неявку на работу, несоблюдение комендантского часа, нарушение правил дорожного движения. Подозреваю, были и такие, кого обвиняли в демонстрации неуважительного жеста в адрес военнослужащего.
После такого суда без присяжных, почти гарантировавшего обвинительный приговор, подсудимого могли оштрафовать на тысячи долларов или посадить в тюрьму на срок до пяти лет (более серьезные преступления, требовавшие более длительных сроков заключения, рассматривались военными судами иного уровня). В соответствии с «Общими распоряжениями» заключение сроком до 30 дней ждало всякого, кто оставит ключи в замке зажигания припаркованной машины; до года каторжных работ и штраф $1000 грозили за приобретение крапленых игральных карт.
Жизнь в таких условиях часто вызывала у людей досаду и раздражение. Одного автовладельца оштрафовали на $50 за «нападение и нанесение побоев», хотя он просто пнул ногой свою же машину. Особенно возмущает случай, когда темнокожий мужчина, выбежав из бара, случайно столкнулся с двумя патрульными из военной полиции. Его арестовали, обвинили в нападении на сотрудника полиции и приговорили к пяти годам тюрьмы.
Поскольку официальные записи велись не везде, а судебные процессы были закрыты для публики, трудно сказать, как часто выносились настолько несправедливые судебные решения. Но к заключению сроком больше года приговаривали редко, и у нас имеется мало оснований полагать, что в гавайских тюрьмах томилось слишком большое число узников. Зачастую суд требовал от подсудимого вместо отсидки в тюрьме сдать кровь, а взамен уплаты штрафа приобрести облигации военного займа. Иными словами, военные власти заставляли гавайцев проявлять патриотизм, что для жителей материка было вопросом свободного выбора.
Картинка из детской книжки, вышедшей в Гонолулу в период военного положения, изображает подсудимого, дрожащего перед судьей военно-полицейского суда. За спиной судьи висят плакаты, призывающие сдавать кровь и покупать облигации военного займа.
Источник: Hawaii War Records Depository
Режим военного положения действовал на Гавайях почти три года – на два с половиной года дольше, чем сохранялась угроза со стороны Японии. Однако распоряжавшееся на островах военное командование неоднократно отказывалось уступить гражданским властям эту «американскую “завоеванную территорию”» (как стал называть ее министр внутренних дел).
Режим удалось отменить благодаря ряду юридических казусов, которые позволили предать широкой огласке эту проблему, – редкий случай, когда жители материка обратили внимание на территории. Адвокаты военных заявляли в Верховном суде, что территориальный статус Гавайев допускает введение там военного положения. К тому же, утверждали они, на Гавайях живет «неоднородное население, приверженное разным идеям, ценностям и силам, которые во многих случаях чужды жизненной философии, исповедуемой американскими властями».
К большой чести Верховного суда, он не согласился с такой аргументацией. Суд постановил, что военное положение на Гавайях незаконно и что гражданские лица, живущие там, находятся под защитой тех же законов, что и граждане на материке. «В нашей цивилизации нет места проявлениям расизма», – упрекал военных один из судей. Впрочем, это судебное решение приняли только в 1946 г. К тому времени военное положение на Гавайях уже не действовало, да и сама война завершилась.
Вскоре после оккупации Филиппин японцы добрались до Аляски. В июне 1942 г. они подвергли бомбардировке Датч-Харбор и захватили алеутские острова Агатту, Атту и Киска («Кто-то напрашивается на импичмент», – проворчал Мануэль Кесон, узнав, что еще часть почти не защищенной территории попала в руки японцев). Острова находились под японской оккупацией более года. Оккупанты вывезли все крошечное население Атту (42 человека) в Японию как военнопленных. Половина из них умерли в плену.
Завоевание части Аляски стало немаловажным достижением для японцев, японские пропагандисты привозили алеутские сувениры на свои родные острова и гордо выставляли трофеи на всеобщее обозрение. Жители материковой части США мало что слышали об этом из-за цензуры со стороны властей. Хотя Эрнест Грининг, воспользовавшись губернаторскими полномочиями, не позволил ввести на Аляске военное положение, однако взамен ему пришлось пойти на сотрудничество с военными по всем управленческим вопросам. Аляска тоже превратилась в своего рода гарнизон со светомаскировкой, ограничениями на передвижение и прочим.
Наиболее поражал почти полный запрет на распространение информации. На материке цензура была на удивление легкой. Власти лишь просили редакторов не публиковать подробности, касающиеся деликатных вопросов. На Аляске же цензура была обязательной и жесткой. Все печатные материалы, попадающие на территорию, строго контролировались, так что даже сам губернатор Грининг получал перлюстрированные письма и прессу с вырезанными статьями. Исходящие новости контролировали еще жестче. После японского нападения с территории выслали всех неаляскинских журналистов (некоторым потом все же удалось вернуться). Остальным запретили писать о стратегических вопросах, которые, согласно расширенной трактовке военных властей, охватывали почти все стороны жизни на Аляске.
«Неужели мы здесь – иностранцы? – вопрошал один из жителей Аляски. – Ведь мы тоже американцы, разве нет?»
Возмущенный Эрнест Грининг отправился в Вашингтон жаловаться на «введение гестаповских методов в Соединенных Штатах». Прибыв в столицу, он обнаружил, что аляскинская цензура настолько всеобъемлюща, что о ней не знают даже конгрессмены.
Поэтому Аляска стала «самым тихим из театров боевых действий», или «скрытым фронтом», как выражались журналисты. В наши дни эта часть войны остается забытой. Многие очень удивляются, узнав, что во Вторую мировую японцы вообще приближались к Аляске и что жители Алеутских островов подвергались интернированию.
Интернирование японцев во время Второй мировой войны – одна из самых прискорбных страниц в истории США. В мае 1942 г. около 112 000 жителей западных штатов (как японских подданных, так и американских граждан японского происхождения) насильственно выселили и несколько лет держали в лагерях. В 1988 г. конгресс официально принес извинения за «глубочайшую несправедливость» этих действий. Каждый бывший интернированный получил $20 000 – редкий случай, когда власти соблаговолили выплатить людям компенсацию.
Но интернирование – один из тех эпизодов, которые выглядят иначе, если выйти за пределы карты-логотипа. Именно на территориях наиболее отчетливо проявлялась склонность властей к нарушению гражданских свобод жителей своей страны. Один из самых показательных примеров – Гавайи. Там проходило своего рода квазиинтернирование. Оно коснулось не отдельной расовой или этнической группы – всю территорию превратили в обнесенный колючей проволокой лагерь, где военные следили за перемещением, общением и политической деятельностью каждого жителя.
Менее известно то, что происходило на Алеутских островах, цепочкой протянувшихся от Аляски в сторону Азии. Еще до начала войны Грининг и его коллеги обсуждали возможность японского нападения. Может быть, на всякий случай эвакуировать всех жителей островов? Грининг высказывался против такого шага, поскольку полагал, что выселение алеутов из родного дома приведет к катастрофическим последствиям.
Японское вторжение, которое все-таки произошло, заставило американские власти пойти на этот шаг. Военное командование Аляски распорядилось, чтобы всех коренных жителей, проживающих на Алеутских островах к западу от Унимака и на расположенных поблизости островах Прибылова, переселили на Аляску. Причиной были не опасения относительно нелояльности местного населения. Переселение осуществлялось «с благими целями» – для вывода мирных граждан из зоны боев. Впрочем, алеуты заметили, чтобелым жителям острова Уналашка разрешили остаться.
Поскольку Грининг с коллегами сопротивлялся самой идее интернирования алеутов, готовых планов на сей счет не было. Почти 900 алеутов поспешно погрузили на корабли («не дав им позавтракать», как вспоминал один офицер, служивший на острове Атка: «у некоторых еще была яичница на тарелке») и высадили в Юго-Восточной Аляске на совершенно незнакомой им земле.
Для алеутов новые места были непривычными. В конце концов, они никогда не жили в лесах. «Странно тут как-то, – с тревогой отмечал вождь аткинского племени. – Негде ходить».
Впрочем, леса оказалось лишь самой незначительной из проблем, которые подстерегали интернированных алеутов. Их новым «домом» стали те места, которые военно-морские силы подыскали в последний момент: заброшенные шахтерские поселки, рыбоконсервные заводы, лагеря сезонных рабочих. Во многих случаях там не было водопровода. Несмотря на миллионы долларов, которые военное командование выделило на Аляскинское шоссе, оно так и не нашло средств на улучшение условий в лагерях для интернированных.
Как же выглядели эти лагеря, как там жилось? «У меня не хватает слов, чтобы правдиво обрисовать то, что я видел, – писал Гринингу главный прокурор Аляски. – А если бы хватило, то вы, уверен, попросту не поверили бы моим утверждениям».
Одна отчаявшаяся интернированная пыталась так охарактеризовать чиновникам свое положение. Этот лагерь – «не место для живых существ», объясняла она в письме. «Мы пьем нечистую воду и от этого болеем, у детей кожные болезни и даже взрослые болеют от холода. Мы едим в кантине в нескольких шагах от уборной. Мы едим грязь, которая тут везде. Нам негде помыться и постирать одежду или высушить ее, когда дождь».
Грининг лично посетил лагерь, захватив с собой врача. Выяснилось, что жалобы совершенно справедливы. «Когда мы вошли в первый барак, запах человеческих выделений и экскрементов оказался настолько сильным, что я едва мог исполнять свои обязанности как полагается», – записал доктор. В строении не было освещения, канализация не работала, а имевшаяся вода была «нездорового цвета, загрязненной и непривлекательной на вид».
Хотя алеуты проявили себя как лояльные граждане, оставившие свои дома по требованию командования военно-морских сил, их все-таки держали в этих лагерях. Колючая проволока вокруг отсутствовала, но покинуть лагерь было невозможно: требовалось разрешение военных властей и (в большинстве случаев) судно, однако власти не спешили предоставлять ни то ни другое.
Интернированные оставались в лагерях годами. После того как японских захватчиков изгнали с Алеутских островов, а в войне наступил перелом, архипелагу вряд ли что грозило. Во всяком случае, власти сочли возможным вернуть домой мужчин, живших прежде на островах Прибылова, чтобы они занялись в 1943 г. традиционной добычей тюленей (Служба охраны водных ресурсов и диких животных заключила выгодную сделку с одной меховой компанией.) Но как только прибыловцы сдали шкуры, их тут же отправили обратно в лагеря.
Это долгое заключение не было следствием враждебности властей по отношению к алеутам. Они не считались «противником». Просто чиновники сочли, что алеутов проще держать там, где они находятся, а не возвращать домой. К тому же военные заняли многие их жилища. А поскольку в тех краях действовала драконовская цензура, общественного давления не было. Никто не знал о происходящем – кроме тех, кто в этом так или иначе участвовал.
Задержка с возвращением алеутов на родину не прошла бесследно. В лагерях распространялись болезни (предсказуемый результат почти полного отсутствия инфраструктуры), часто приводившие к смерти. В лагерях Тихоокеанского побережья США уровень смертности среди интернированных был не выше, чем среди обычного гражданского населения. Но в аляскинских лагерях к концу войны умерло 10% содержавшихся там людей.
История с интернированием в Больших Соединенных Штатах не ограничивается гавайским военным положением и насильственным переселением алеутов. В ней есть и такой малоизвестный эпизод, как интернирование филиппинских японцев.
Печально знаменитый рузвельтовский Административный указ 9906 об интернировании японцев американского Запада вышел в марте 1942 г. после длительных дискуссий. Интернирование жителей Филиппин японского происхождения (которых насчитывалось около 30 000) не требовало особых рассуждений. За несколько месяцев до Пёрл-Харбора Филиппинская ассамблея утвердила законопроект, требовавший, чтобы иностранные подданные регистрировались в правительственных структурах и сдавали отпечатки пальцев. А потом, в день японского авианалета, Макартур приказал полиции устроить облаву на все японское население архипелага, включая натурализованных японцев, получивших филиппинское гражданство, и лиц японского происхождения, родившихся на Филиппинах. Не тронули лишь сотрудников консульских служб.
Операцию проводили без соблюдения каких-либо приличий. Солдаты обшаривали японские дома, магазины, конторы и силой выволакивали оттуда японцев. Одна филиппинка рассказывала, как по улицам тащили несколько семей:
Люди вокруг радостно улюлюкали. Мой мальчишка-слуга скакал как безумный и кричал через забор: «Всех их повесить, предателей!» Он нагнулся подобрать камень, чтобы в них бросить, но я его остановила. «Не надо вмешиваться, – резко осадила я его. – Пусть американцы сами сделают все, что нужно».
С одобрения властей население принялось охотиться на спрятавшихся японцев. Тех этнических филиппинцев, которые помогали им укрываться от преследования, арестовывали. Японских женщин насиловали (как гражданские, так и солдаты), дома, конторы, магазины японцев подвергались разграблению. В Маниле во время авианалета полиция специально оставила посреди улицы грузовики, где находились более сотни интернированных: лакомая мишень для японских бомбардировщиков и ужасающее переживание для тех, кто заперт в кузове. В Давао охранники не раз срывали свой гнев, без разбору расстреливая узников: по оценкам одного интернированного, в общей сложности они убили полсотни человек.
Киоси Осава, к началу интернирования проживавший на Филиппинах 16 лет (с подросткового возраста), вспоминал «неописуемую волну неопределенности и унижений», сопровождавшую его «пребывание в тюрьме».
Осава и его собратья-интернированные не упоминаются ни в каких американских сообщениях об интернировании японцев. В какой-то мере это объясняется общей тенденцией к исключению колоний из истории США, но здесь явно сыграла роль и непродолжительность самого эпизода. Интернирование на Западном побережье США, военное положение на Гавайях, высылка алеутов длились годами, а филиппинское интернирование завершилось через несколько недель в результате вторжения на архипелаг японских войск в конце 1941 г.
Интервенция поставила Осаву и других интернированных японцев в сложное положение. На Западном побережье США чиновничьи опасения, что местные жители японского происхождения станут сотрудничать с Японией, оказались безосновательными. Известны всего несколько случаев, когда жители материка существенно помогали Японии. Однако на Филиппинах вопрос лояльности стоял гораздо более остро, так как Япония на самом деле захватила территорию. На чью сторону встанут филиппинские японцы – Японии или Соединенных Штатов?
Они почти единодушно предпочли Японию. Бывшие интернированные, потрясая оружием, предоставленным японской армией, жестоко мстили тем, кто поместил их за решетку. Они сотрудничали с японскими оккупационными властями в качестве посредников и переводчиков. Этнические филиппинцы свыклись с необычным зрелищем: их давние знакомые (садовник, мороженщик, слуга в чьем-нибудь доме) теперь гордо расхаживали в японской военной форме.
«Невозможно передать словами серьезность выбора, который встал перед местными жителями-японцами. Нам приходилось учитывать и жестокость японских военных, и страдания наших друзей-филиппинцев», – вспоминал Осава. Тем не менее он все-таки поступил на службу в оккупационное правительство и проработал там до конца войны. Несмотря на «ассимиляцию в филиппинском обществе», он по-прежнему «гордился принадлежностью к японской нации».
Несомненно, это чувство подогревалось обидой на соседей, этнических филиппинцев, которые бросили его за решетку.
Затруднительное положение, в которое попал Киоси Осава, не было чем-то необычным. У колонизированных подданных имелись основания для жалоб на Соединенные Штаты, особенно это касалось жертв интернирования в военное время. Вполне логично было предположить, что некоторые из них поддержат Японию, как это сделал Осава. Безусловно, такое опасение преследовало колониальных чиновников на всей территории тихоокеанской империи США.
Однако оно оказалось беспочвенным на тех землях, которые не были в прямой досягаемости Японии. Жители Гавайев и Аляски ударились в другую крайность и активно выступили на стороне Соединенных Штатов. Подобно тому, как многие афроамериканцы сражались на войне, чтобы оправдать свои требования расового равенства, жители тихоокеанских территорий встали на сторону американцев с откровенной решимостью, словно стремясь что-то доказать. Объем продаж гавайских облигаций военного займа оказался самым высоким в США и стабильно превышал средний объем по стране в два, а то и в четыре раза. Аляска была на втором месте, во всяком случае в середине войны. Конечно, обитатели тихоокеанских территорий подвергались более жесткому принуждению, чем жители материка, однако во многом именно они финансировали войну.
Но власти требовали от них не только покупки облигаций. Грининг на Аляске, беспокоясь о возможном японском вторжении (дело было за месяц до того, как Япония атаковала Алеутские острова), решил создать Аляскинскую территориальную гвардию (АТГ) – нечто вроде ополчения, вооруженных граждан, готовых дать отпор захватчикам. А поскольку гвардия должна была защищать все побережье Аляски, пришлось брать в нее и коренных жителей.
«До той поры, – вспоминал Грининг, – я очень мало контактировал с эскимосами». Губернатор задумался о том, как они отнесутся к перспективе подключения к вооруженным силам. Коренному населению Аляски приходилось подчиняться жестким требованиям законов Джима Кроу: отдельные места в театрах, сегрегированные школы, таблички «Аборигенам вход воспрещен» в гостиницах и ресторанах. Грининг признавался, что «не знает, какие обиды могут таиться за их улыбчивыми лицами». Не знали этого и солдаты с материка, опасавшиеся, что аборигены могут обратить оружие против американской армии.
Грининг считал, что этого не случится, и принялся объезжать территорию вместе с майором Марвином Марстоном в целях вербовки. Губернатору впервые довелось посетить аборигенов севера. Вначале к ним обращался сам Грининг, называя их «согражданами Соединенных Штатов». Затем Марстон разъяснял, в чем состоит сама просьба. Им не будут платить, им не будут выдавать форму, но они станут солдатами («глазами и ушами Армии») с наплечными знаками, показывающими, что они состоят при вооруженных силах.
«Мы выдадим вам оружие и патроны, – продолжал Марстон. – Если япошка сюда приплывет и вытащит свою лодку на берег, вы его должны будете пристрелить, хорошо?»
Слушатели соглашались, что именно так и поступят. «Повсюду я встречал лишь самые горячие отклики на мои предложения организовать самооборону, – вспоминал Грининг. – В каждой эскимосской деревне я устраивал общее собрание. Являлись все – мужчины, женщины, дети. Приносили даже младенцев». Если учитывать вспомогательные службы, получится, что в «Партизанские отряды Грининга» вступили около 20 000 коренных жителей Аляски.
Им не выделяли финансирования. Они мало контактировали со своим командованием. А те контакты с военными, которые случались, могли вызывать у аборигенов немалое раздражение. «Я чертовски повеселился, что и говорить», – не без иронии вспоминал Симеон Плетникофф, рассказывая, как солдаты с материка поймали его, грозились расстрелять и хотели притащить к начальнику военной полиции за то, что он прикидывается солдатом.
«Да вы что, спятили, ребята? – удивился Плетникофф. – Я же алеут».
Несмотря на унижения, бойцы территориальной гвардии принялись укреплять север Аляски. Они прокладывали временные дороги, строили арсеналы и укрытия, следили за соблюдением режима светомаскировки, тушили пожары в тундре, вели наблюдение. Когда японцы запускали через Тихий океан зажигательные воздушные шары в тщетной попытке вызвать пожары в Северной Америке, территориальная гвардия обнаруживала их и тушила. Ружья у «партизан» были все той же устаревшей модели времен Первой мировой, что и у филиппинцев, но это не мешало коренным жителям Аляски еженедельно проводить учения с этим оружием.
Майор Марстон вручает винтовку члену Аляскинской территориальной гвардии, показывая, как она действует. Картина Расти Хёрлина, который также тренировал бойцов АТГ
После создания отряды коренных жителей продолжали действовать под эгидой Национальной гвардии Аляски. Запись в них шла куда активнее, чем запись жителей материка в вооруженные силы. Они исполняли свои обязанности без особого шума, но с большим старанием. Это продолжалось даже спустя много лет после начала холодной войны. Один генерал, без предварительного сообщения приземлившийся на острове Малый Диомид[46], поразился, увидев, что его самолет встречают вооруженные люди в форме. Он поинтересовался: «Разве вас оповещали?»
«Нет, – объяснили ему, – просто мы готовы ко всему».
О службе коренных жителей Аляски мало что известно. Но этого нельзя сказать о гавайских американцах японского происхождения, которые вступали в ряды Армии США. В мае 1942 г. появился 100-й отдельный пехотный батальон, сформированный из более чем 1400 бойцов японского происхождения, которые были гражданами США. Журналисты проявили очень большой интерес к этому подразделению «подопытных кроликов из Пёрл-Харбора» «Мы знали, что нужно воевать не хуже белых, – вспоминал один из бойцов. – И мы знали, что нам обязательно потребуется проливать кровь».
Гавайские японцы чувствовали, что находятся в свете прожекторов, и воевали на совесть. Когда в следующем году стали набирать солдат и офицеров японского происхождения для формирования 442-го пехотного батальона, квоты, выделенные для материковых японцев, остались невыбранными (многие по-прежнему находились в лагерях). Зато в призывной пункт явились почти 10 000 японцев с Гавайев. В итоге на долю выходцев с островов пришлось более трех четвертей первоначального состава 442-го батальона.
И полностью гавайский 100-й, и в основном гавайский 442-й (который поглотил 100-й) были отправлены в Европу. Их бойцы сражались там с невероятной отвагой: в данном случае «отвага» – эвфемизм, обозначающий полное пренебрежение личной безопасностью при исполнении долга по уничтожению нацистов.
В конце войны один из этих солдат, Дэниел Иноуэ, проявил почти немыслимую отвагу, сражаясь в итальянской Тоскане. Когда три немецких пулемета прижали его людей к земле, он встал, чтобы ринуться в атаку. Получив ранение в живот, он все же добежал до ближайшего пулеметного гнезда и уничтожил его гранатой. Потом он, по его словам, «шатаясь, взобрался на холм», где находилась вторая огневая точка, и разнес ее двумя гранатами. Когда Иноуэ пробирался к третьей огневой позиции с последней гранатой, немецкая пуля угодила ему в правый локоть «и чуть не оторвала руку». Он схватил гранату левой рукой и бросил ее в третье пулеметное гнездо. Из него выскочили уцелевшие немцы, а Иноуэ сорвал с плеча свой автомат и стал палить в них, держа оружие одной рукой. Лишь после того, как ему в ногу попала еще одна пуля, он все-таки свалился.
«А ну назад, на холм! – крикнул он своим боевым товарищам, когда те бросились к нему на помощь. – Войну никто не отменял!»
Иноуэ лишился руки, но удостоился медали Почета – высшей военной награды Соединенных Штатов. За Вторую мировую войну лишь в четырех дивизиях бойцы получили больше 10 таких наград. Но в 442-м батальоне, ставшем полком (т. е. третьей частью дивизии), удостоенных медали было 20 (даже 21, если считать ветерана войны мистера Мияги из фильма «Парень-каратист»). И почти 10 000 бойцов подразделения (более двух третей общего состава) получили медаль «Пурпурное сердце». По среднему количеству боевых наград в расчете на человека 100-й/442-й – в числе самых героических подразделений в истории США.