Для жителей американских территорий империя была неизбежной повседневной данностью. Они салютовали флагу США, а в школе изучали английский язык и историю США. На их купюрах красовалось лицо Джорджа Вашингтона. Они отмечали американские праздники – День рождения Линкольна, Четвертое июля (День независимости США), а также годовщину начала американской оккупации (в 1938 г. пуэрто-риканские националисты отметили этот праздник, попытавшись застрелить губернатора острова).
Однако империя с легкостью ускользала из сознания жителей материка. Возьмем очень характерный 1930-й г. и посмотрим, какThe New York Times освещала события, связанные с империей. Читателю попадалось вдвое больше статей о Польше или Бразилии, чем о Филиппинах. В том году вышло 13 статей об Албании («Заговор против короля Зогу провалился» и т. п.) – и всего шесть об Аляске. Гавайи появились на страницах газеты семь раз, Гуам не упоминался ни разу. Между тем тогда же The New York Times напечатала 639 статей об Индии, крупнейшей британской колонии. Это в пять с лишним раз превышает число материалов об американских территориях, вместе взятых, хотя на них проживало свыше 10% населения США.
В книжном царстве дела обстояли похоже. Бегло осматривая библиотечные полки, легко заметить известные работы межвоенного периода, посвященные коренным американцам и войнам, шедшим на фронтире, однако книги о заморских территориях, вышедшие в тот же период, редки. Одно из заметных исключений – «Взросление на Самоа» (1928 г.) антрополога Маргарет Мид, чрезвычайно популярный этнографический труд, где откровенно обсуждается сексуальная сторона жизни самоанцев. Эта книга знаменует начало карьеры Мид как одного из самых знаменитых американских ученых. Однако Мид писала о «Самоа», а не об «Американском Самоа» (таково официальное название этой колонии) и вообще избегала упоминания колоний, территорий и империи. Читая «Взросление на Самоа», можно даже не подозревать о том, что «смуглые жители Полинезии», которых она встречала на «одном из островом Южного моря», – это подданные США.
Равнодушию к колониям со стороны культуры соответствовало равнодушие к ним со стороны американского правительства. Британия правила своими владениями из величественных зданий, а в столице Соединенных Штатоввообще не было органа, управлявшего колониями. Школы для подготовки колониальных чиновников тоже не было. Американские территории управлялись в соответствии со случайным, импровизированным набором бюрократических договоренностей между армией, флотом и Министерством внутренних дел.
Это было очень заметно. Те, кого отправляли руководить американскими территориями, в отличие от хорошо подготовленных администраторов, которые надзирали за колониями стран Европы, мало что знали о тех местах. Да и менялись они непрерывной чередой. В период между аннексией Гуама в 1899 г. и Второй мировой войной на посту губернатора острова побывало почти 40 человек. Первый губернатор Пуэрто-Рико из назначенных Франклином Рузвельтом занимал свой пост всего полгода и не говорил по-испански, к тому же у репортеров сложилось стойкое впечатление, что он не знает, где находится остров. На Аляске, площадь которой лишь вдвое меньше Индии, на протяжении нескольких месяцев вообще не было ни одного федерального чиновника.
Разумеется, колониальные подданные роптали, но на материке к ним мало кто прислушивался. Как отметил в 1926 г. один гарвардский выпускник-филиппинец, «невозможно пробудить в американском народе какой-либо интерес к филиппинским делам, выходящий за пределы мимолетного любопытства».
Даже те, комуполагалось ими интересоваться, не слишком заботились об этом. Например, Антиимпериалистическая лига, которая в 1899 г. заявляла, что в ней состоит свыше полумиллиона участников, после президентских выборов 1900 г. сильно усохла. В 1924 г. прогрессисты, сгруппировавшиеся вокруг журнала The Nation, воскресили Лигу. Но в своем новом воплощении она сосредоточилась на других проблемах. Эрнест Грининг, ответственный секретарь журнала, даже предложил дать ей новое название – «Панамериканская лига свободы». Это предложение хорошо отражало новые интересы организации – не защита существующих, формально признанных американских территорий (лишь немногие из которых находились в Северной и Южной Америке), а сопротивление новым вторжениям США в Латинскую Америку. Иными словами, эту организацию заботили не Пуэрто-Рико, Гавайи или Филиппины, а Куба, Гаити и Мексика.
Такая невнимательность со стороны материка всегда создавала напряженность на территориях, а к 1930-м гг. стала попросту опасной для них. То было десятилетие экономического отчаяния и военных угроз, когда «Крепость под названием Америка» воздвигала защитные барьеры против враждебного мира. Но ее колонии получали мало защиты. Вместо этого они наблюдали со стороны, как стены, окружающие материк, вырастают все выше.
Туманная дымка, окутывавшая колониальную политику США, постоянно вызывала жалобы и нарекания. Чтобы прояснить положение, в 1934 г. Франклин Делано Рузвельт учредил центральный орган, контролирующий некоторые американские колонии, – Управление территорий и островных владений, вошедшее в состав Министерства внутренних дел. Впервые Пуэрто-Рико, Аляска, Гавайи и Американские Виргинские острова оказались в подчинении одного ведомства. Не прошло и пяти лет, как его полномочия распространились также на Филиппины и крупные гуановые острова. Единственными неохваченными населенными территориями оставались Гуам и Американское Самоа, продолжавшие свое существование в качестве вотчины Военно-морских сил США.
Главой нового ведомства Рузвельт решил назначить Эрнеста Грининга из возрожденной Антиимпериалистической лиги. Коллеги Грининга по журналуThe Nation пришли в неописуемый восторг. «За все годы, что я пишу для различных изданий, не могу вспомнить, чтобы какое-либо назначение приносило мне больше удовлетворения, – писал редактор журнала. – Вся его карьера словно вела к этой должности».
Что ж, у Грининга вправду была любопытная карьера. Хотя он и учился медицине в Гарварде (увы, не пересекался с Альбису или Роудсом), но стал зарабатывать на жизнь журналистикой и политикой. Будучи (белым) членом бостонского отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, Грининг в свое время возглавил кампанию против показа «Рождения нации» в этом городе. Кроме того, он стал членом-учредителем Американской лиги контроля рождаемости, которая позже переросла в Федерацию планирования семьи. Грининг был главным редактором еженедельной испаноязычной газеты, выходившей в Нью-Йорке, руководил в журналеThe Nation критическим освещением американской оккупации Гаити, а кроме того, написал одну из серьезных книг о Мексиканской революции.
Мало кто из сторонних так хорошо разбирался в карибских делах, как Эрнест Грининг. Однако (что было вполне типично для его поколения антиимпериалистов) он мало что знал о реальных колониях Соединенных Штатов. Понятие «империализм» виделось ему более размытым, относящимся не к официальным территориальным завоеваниям, а к неофициальной травле слабых стран – искусству, которое Соединенные Штаты в совершенстве освоили в Латинской Америке. Хотя до своего назначения Грининг много поездил по миру, он провел в американских колониях всего один день во время краткого визита в Пуэрто-Рико.
А теперь он, по сути, отвечал за всю империю.
Грининг обратился за советом к президенту. Рузвельт выложил свою оценку положения территорий. Гавайи находятся «в довольно неплохой форме». Над Виргинскими островами надо потрудиться. Аляску следует использовать как зону для переселения беженцев из Района пыльных бурь – сюжет для романа «Гроздья гнева на льду»[40]. Что же касается Пуэрто-Рико, продолжал президент, то «это безнадежное, совершенно безнадежное место».
– Это новое ведомство на самом деле – аналог британских колониальных управлений, не так ли, мистер президент? – осведомился Грининг.
– Полагаю, так и есть.
– Видите ли, – осторожно произнес Грининг, прощупывая почву, – у демократического государства вообще-то не должно быть колоний.
Рузвельт улыбнулся и развел руками:
– Возможно, вы правы. Давайте посмотрим, что вы сумеете сделать.
«Давайте посмотрим, что вы сумеете сделать». Такой подход не слишком отвечал заветам отцов-основателей США. Даже для самого Рузвельта это была новая тактика. На заре карьеры он шел по стопам своего дальнего родственника Тедди, когда занимал пост заместителя министра военно-морских сил и тешил себя фантазиями об аннексии карибских земель.
Но времена изменились. Главным импульсом к переосмыслению значения колоний стала глобальная экономическая депрессия. Она породила отчаянные попытки ведущих мировых держав поддержать свою шатающуюся экономику с помощью протекционистских пошлин. Подобные решения отдельных стран в целом имели крайне негативные последствия. Из-за возведения таких барьеров глобальная торговля рухнула – с 1929 по 1932 г. ее объем упал на две трети.
Именно о таком кошмарном сценарии предупреждал Альфред Тайер Мэхэн в 1890-е гг. По мере того как страны захлопывали свои двери, крупным экономикам приходилось все больше полагаться на внутреннюю продукцию. В данном контексте «внутреннее» включало в себя колонии, поскольку одним из основных преимуществ империй являлся неограниченный экономический доступ к далеким землям. Крупнейшие имперские державы – Голландия, Франция, Британия – по-прежнему получали тропические продукты (такие, как натуральный каучук) из своих азиатских колоний. А промышленно развитые страны, не имевшие крупных колониальных владений (Германия, Италия, Япония), лишились такой возможности.
Соединенные Штаты находились в своеобразном положении. У них имелись колонии, но эти колонии не были для них жизненно необходимы. Нефть, хлопок, железо, уголь и многие важные виды минерального сырья, которое теперь было так трудно получить другим индустриальным странам, у Соединенных Штатов в изобилии имелись на их огромном материке. Каучук и олово они по-прежнему могли приобретать в Малайе через своего союзника – Британию. Кое-какие полезные продукты США из своих тропических колоний получали: кокосовое масло с Филиппин и Гуама, манильскую пеньку с Филиппин (из нее делали канаты и прочную бумагу наподобие оберточной; отсюда знаменитые конверты или папки из «манильской бумаги»). Однако Соединенные Штаты независели от своих колоний так же, как другие империи. В 1930-е гг. один специалист заявил, что США в этом смысле «неизмеримо более самодостаточны», чем их соперники.
Основным ресурсом, который Соединенные Штаты получали из своих колоний, был сахар, сырье для которого выращивали на плантациях Гавайев, Пуэрто-Рико и Филиппин. Но даже в этом США не зависели лишь от колоний. Сахарный тростник произрастал в субтропических районах Американского Юга – в Луизиане и Флориде. Кроме того, в качестве сырья можно было использовать сахарную свеклу, так что в начале 1930-х гг. США закупали больше сахара у материковых фермеров-свекловодов, чем у какой-либо из своих территорий.
Однако Великая депрессия ясно показала, что за три десятилетия после войны с Испанией США так и не удосужились что-либо сделать со своей империей. Да, колонии приносили кое-какую пользу, например в качестве морских баз и зон для экспериментов таких энтузиастов, как Дэниел Бёрнем и Корнелиус Роудс. Но колониальные продукты и товары не были неотъемлемой частью экономики Соединенных Штатов.
Более того, они представляли потенциальную угрозу. Поскольку колониальный сахар конкурировал с материковым из тростника и свеклы, материковые фермеры требовали от властей защиты от него. Эрнест Грининг возражал против этой идеи. Дискриминация колониального сахара, заявлял он в конгрессе, будет способствовать распространению представлений о том, что в стране есть «два вида территории» – «континентальная и заморская Америка». Но конгресс все равно ввел квоты на производство сахара. Квоты для Гавайев, Пуэрто-Рико и Филиппин были ограничительными, а для континентальных сахарного тростника и сахарной свеклы – поощрительными. С помощью подобных юридических механизмов материк облегчал свое экономическое положение за счет колоний.
Колонии волновали не только свекловодов Колорадо. Профсоюзы Тихоокеанского побережья США нервно поглядывали на то, как десятки тысяч филиппинцев конкурируют с белыми за рабочие места в сельскохозяйственном секторе. Поскольку филиппинцы считались американскими подданными, закон не запрещал им перебираться на материк. Кроме того, следовало учитывать и военную ситуацию. Япония вторглась в Маньчжурию в 1931 г. и, судя по всему, нацелилась на приобретение колоний в Юго-Восточной Азии. На ее пути стояли Филиппины и Гуам. Должны ли Соединенные Штаты ввязываться в войну из-за этих далеких, малоосвоенных, не слишком прибыльных владений?
Может, воевать и не придется. Через два года после начала Великой депрессии Калвин Кулидж (совсем недавно покинувший пост президента США) отметил «радикальную смену отношения» к идее независимости Филиппин. Целый ряд политиков, в том числе Рузвельт, начинали склоняться к тому, что эта идея не так уж плоха. Вместо того чтобы принимать филиппинские товары и мигрантов, а также защищать архипелаг от Японии, почему бы просто не избавиться от этих островов?
В 1930-е гг., известные как десятилетие протекционизма, Соединенные Штаты установили огромные пошлины, отгораживаясь от остального мира. Казалось, теперь этот политический дух изменит сами границы страны. Политики намеревались выбросить Филиппины за крепостные стены.
В Вашингтоне началась кампания за предоставление Филиппинам независимости, хотя в ее основе лежали не слишком благородные мотивы. «Было бы ужасно видеть, как Соединенные Штаты увязывают свою филиппинскую политику с бухгалтерской ведомостью узкой группы промышленных и сельскохозяйственных воротил», – с укором писала газетаChristian Science Monitor. Анализ примерно 300 основных материковых газет 1931–1932 гг. показал, что 92% изданий выступали против независимости Филиппин, в том числе The New York Times, The Wall Street Journal, Chicago Daily Tribune и San Francisco Chronicle.
Но филиппинцы все равно понимали, что им выпал шанс: особенно ясно это стало после того, как в 1932 г. президентом избрали Франклина Рузвельта, ставшего первым представителем Демократической партии в Белом доме со времен Вудро Вильсона. Столь удачное для филиппинцев стечение обстоятельств (демократы у власти в США плюс Великая депрессия) «наверняка не повторится в обозримом будущем», отмечал президент Филиппинского университета.
Имелся и третий необходимый элемент – Мануэль Кесон, председатель филиппинского сената и незаменимый политический манипулятор колонии. Кесон, искусный политик, умел угождать сразу всем сторонам. Во время войны с США он работал в штабе Агинальдо (в 20-летнем возрасте), но после того, как Агинальдо капитулировал, Кесон вовсю шпионил по заданию колониальных властей и помогал приструнить оставшихся мятежников, не желавших сдаваться. Он возглавлял Националистическую партию, но при этом являлся одним из шести филиппинцев, вошедших в число членов-учредителей Загородного клуба Багио.
Кэмерон Форбс замечал, что Кесон – словно «замечательно обученный охотничий пес, бегающий без присмотра». Если с ним правильно обращаться, он приведет к вам потерявшихся овец. «Но сам по себе или в дурной компании он будет вести себя плохо и в конце концов начнет нападать на ягнят и разорять курятники».
Справедливее было бы сказать, что Мануэль Кесон воплощал противоречия колониализма. В этом человеке умещалось все – и желание добиться одобрения со стороны колонизатора, и требование автономии, и примиренчество, и насилие. Один журналист отмечал, что беседа с ним сродни попытке собрать пролившуюся ртуть вилкой.
Кесон проявлял особое непостоянство в вопросе о независимости. Он сознавал, что большинство филиппинцев страстно к ней стремятся, и получал их голоса благодаря тому, что требовал ее. «Лучше уж адски неэффективное правительство, которым руководят филиппинцы, чем райски эффективное правительство под руководством американцев» – гласил его знаменитый лозунг. Но он яснее других видел опасности, связанные с независимостью. Материк не зависел от Филиппин, но после десятилетий, проведенных под властью США, Филиппины очень сильно зависели от материка. К 1930-м гг. более четырех пятых филиппинского экспорта шло в США. И хотя колониальное правительство сформировало небольшую армию из местных жителей, чтобы подавлять локальные восстания, Филиппинам не позволяли создавать вооруженные силы, способные противостоять иностранному вторжению. Внезапная утрата военной защиты, которую обеспечивали США, в сочетании со столь же внезапной утратой беспошлинного доступа на материковый рынок неминуемо привела бы к катастрофе.
В былые времена Кесону удавалось сглаживать противоречия, публично требуя независимости, а в приватной обстановке заверяя своих собеседников в федеральном правительстве США, что это лишь пустая болтовня. Пока Вашингтон был полон решимости держаться за собственную колонию, эта стратегия работала. Но теперь, в 1930-е, Кесон обнаружил, что ломится в открытую дверь. Законопроект, согласно которому Филиппины получали независимость через восемь лет, благополучно проскочил палату представителей конгресса за 40 минут при единогласной поддержке демократов. Кесон запаниковал, но все-таки сумел устроить так, чтобы закон заблокировали филиппинские законодатели. Правда, это была не слишком подходящая позиция для главы Националистической партии, так что он поддержал почти идентичный законопроект, который конгресс принял в следующем году. Вновь действуя по указке Кесона, филиппинское законодательное собрание единогласно ратифицировало эту версию закона 1 мая 1934 г., в 36-ю годовщину начала американской оккупации.
Могущественная страна отпускает восвояси свою самую крупную колонию, не угрожая ей насилием, – это было неслыханно. Расположенная поблизости Голландская Ост-Индия (ныне – Индонезия) к тому времени пребывала под контролем голландцев уже три сотни лет, и в 1930-х гг. ее генерал-губернатор предрекал, что пройдетеще 300 лет, прежде чем колония увидит независимость. А Филиппины, которым Соединенные Штаты владели примерно десятую часть 300-летнего срока, вот-вот должны были получить свободу.
Справедливости ради заметим, что Закон о независимости Филиппин не даровал им свободу сразу же. Он разрешал филиппинцам создать новое правительство «содружества», как в Австралии и Канаде, которые не покидали Британскую империю. Если конгресс США одобрит конституцию содружества и если содружество за 10 лет выполнит определенные условия, то Филиппинам предоставят независимость.
А до тех пор Филиппины, оставаясь частью Соединенных Штатов, будут «рассматриваться как иностранное государство», чтобы уменьшить потоки иммигрантов в США. Впоследствии Филиппины должны были также начать уплачивать пошлины – вначале низкие, но растущие с годами. Считалось, что в принципе это переходное десятилетие даст им достаточно времени, чтобы реструктурировать свою экономику и создать полноценную армию.
Памятная монета 1 песо (1936 г.) с профилями Франклина Делано Рузвельта и Мануэля Кесона, глядящими вдаль – видимо, в сторону независимости. Крайне необычный дизайн (два лидера вместо одного, американский орел над филиппинским гербом) выражает запутанную природу суверенитета Филиппинского содружества. На аверсе отчеканены слова «Содружество Филиппин», на реверсе – «Соединенные Штаты Америки»[41]
Мануэль Кесон баллотировался в президенты этого нового содружества. Он победил Эмилио Агинальдо, который выдвигался с протестной программой, требовавшей немедленной независимости. Чтобы отпраздновать свою инаугурацию, Кесон устроил пышную церемонию близ здания Законодательного собрания, спроектированного Хуаном Арельяно. Филиппинский флаг, годами запрещавшийся колониальными властями, взвился по флагштоку и остановился на той же высоте, что и американский. Кесону хотелось и салюта из 21 орудия, но Рузвельт не позволил – такие почести полагались только главам суверенных государств, а Филиппины пока оставались колонией. Намекнув на возможную войну и пригрозив бойкотом собственной инаугурации, Кесон согласился на салют из 19 орудий.
Слишком мало пушек. Это станет одним из лейтмотивов грядущих лет.
Филиппины были самой крупной американской колонией. Схожая история разворачивалась и во второй по размерам колонии – в Пуэрто-Рико. Великая депрессия повергла остров в хаос: безработицу, забастовки, насилие (инспирированное Педро Альбису Кампосом). Настоящим потрясением для колониальных властей стало убийство начальника полиции Фрэнсиса Риггса, организованное националистами. Он был своим не только для колониальных властей, но и для сенатора Милларда Тайдингса, главного сторонника Закона о независимости Филиппин в конгрессе США.
Эрнест Грининг страшно разозлился. Он упрашивал Луиса Муньоса Марина, ведущего либерального политика острова, публично осудить убийство Риггса. Но Муньос Марин отказался это делать, поскольку понимал, почему националисты не сдержались, и не хотел идти на конфликт с ними. «Своим молчанием он потворствует убийствам и вообще всей кампании насилия, которую развязали националисты», – негодовал Грининг.
Грининг и Тайдингс, объединив усилия, подготовили еще один законопроект о независимости, основанный на Законе о независимости Филиппин, но предназначенный для Пуэрто-Рико. На первый взгляд текст казался антиимпериалистическим. Но Муньос Марин разглядел за ним мстительные намерения – «месть, замаскированную под политическую свободу». По Закону о независимости Филиппин пошлины на ввоз филиппинских товаров в США предполагалось ввести лишь на шестом году существования переходного правительства с последующим постепенным повышением, а в случае Пуэрто-Рико пошлины должны были обрушиться на остров в полной мере уже через четыре года. Среди пуэрто-риканских лидеров лишь Альбису отнесся к этому проекту с энтузиазмом, но он, как известно, был помешан на идее независимости и не думал почти ни о чем другом.
Тайдингс отозвал свой законопроект через несколько недель, которых хватило, чтобы Муньос Марин и его коллеги осознали угрозу. Сенатор как бы предупреждал пуэрториканцев: если будете настаивать на независимости, мы ее предоставим, но так, что это вам не понравится.
Между тем на Филиппинах хитроумный Мануэль Кесон, размышляя о грядущей независимости, тоже начал нервничать. Будут ли Соединенные Штаты помогать обороне Филиппин после того, как колония обретет независимость? «Взгляните на реальность трезво, – призвал его один из бывших генерал-губернаторов. – Американский народ не станет рисковать своими интересами ради независимых Филиппин, точно так же, как и ради любой чужой страны».
В конце 1930-х гг. даже возникло движение за отказ от независимости, особенно популярное среди филиппинских бизнесменов и чиновников с материка. Верховный комиссар Филиппин (в то время – высшее должностное лицо колонии) призывал «трезво пересмотреть» закон о независимости. «Если здесь спустят американский флаг, Филиппины зальет кровью», – предостерегал он в радиообращении. Выслушав эту речь, Кесон направил ему льстивую записку, поздравительную по тону, заявляя, что его «представление фактов» выглядит «неопровержимым».
Филиппинцев это потрясло. Неужели Кесон, лидер Националистической партии, действительно одобрил призыв к отказу от независимости? Кесон осознал, что зарвался, и уже на другой день пошел на попятную, утверждая, что неправильно понял послание верховного комиссара.
Однако вне публичного пространства Кесон отчаянно бился против независимости, пытаясь действовать во всех возможных направлениях. Он тайно заигрывал с Японией и провозгласил 19 июня «Днем лояльности», демонстрируя «беззаветную и неизменную преданность всех слоев нашего населения Соединенным Штатам» в надежде выжать из конгресса США дополнительные ассигнования на оборону архипелага. Втихомолку Кесон обратился в британское посольство и поинтересовался, может лиБритания аннексировать Филиппины, если Соединенные Штаты от них откажутся.
Одновременно Кесон принялся с бешеной скоростью создавать собственные национальные силы обороны за счет скудных средств бюджета содружества. Для этого он привлек одного из немногих американских чиновников, которые действительно ощущали прочную связь с Филиппинами, – начальника штаба Армии США генерала Дугласа Макартура.
Дуглас Макартур относится к числу исторических аномалий, своеобразных фигур, которые по труднообъяснимым причинам приобретали гораздо больше власти, чем им вроде бы полагалось. В Соединенных Штатах середины XX в. существовало три таких человека на разных уровнях. На муниципальном уровне это был Роберт Мозес, ухитрившийся конвертировать свои полномочия по управлению нью-йоркскими парками (этот пост предполагал, по сути, лишь обслуживание нужд городских любителей понаблюдать за птицами) в безраздельное управление городской политикой на протяжении нескольких десятилетий. На национальном уровне – Эдгар Гувер, руководитель шпионской сети, подчинявший себе президентов. А в сфере международных отношений – Дуглас Макартур, чья реальная власть на этом поприще была, пожалуй, больше, чем у кого-либо еще в истории США.
Психоаналитик с удовольствием разобрал бы особенности каждого представителя этой троицы, но интереснее всего ему был бы случай Макартура. Этот человек проявлял беспечность под неприятельским огнем, но львиную часть взрослой жизни провел, всецело подчиняясь властной матери. Он безупречно одевался, а выправка у него была «как если бы позвоночником ему служил флагшток», однако на этом сравнение с флагштоком заканчивается – если верить его первой жене, то в постели он постыдно разочаровывал. Многие считают его гением военного дела, однако карьера этого человека полна поразительных промахов. Помимо прочего, он предпочитал говорить о себе в третьем лице.
Макартур был дальним родственником и Франклина Делано Рузвельта, и Уинстона Черчилля. Недолгое время он проработал помощником Тедди Рузвельта. Но с этими людьми ему всегда было неуютно. Если орбитой Рузвельта и Черчилля были берега Атлантики, то Макартур двигался по иной траектории, словно подчиняясь особой силе тяготения. В зените славы, с 1937 по 1951 г., он жил исключительно на азиатской стороне Тихого океана. Хотя его часто прочили в президенты США, он за эти 14 лет ни разу не вернулся на материк.
Если у Макартура и имелось что-то вроде родного дома, то это были Филиппины. Его отец, Артур Макартур, был там губернатором во время Филиппинской войны. Первый срок службы в армии Дуглас тоже провел на Филиппинах (в 1903 г.). Именно там он впервые участвовал в бою и впервые пролил чужую кровь, застрелив двух, по его словам, «десперадо» (возможно, это были повстанцы, а может, преступники) на острове Гимарас, где никак не удавалось навести порядок.
Первая жена Макартура (та самая, которая громко выражала недовольство его сексуальными талантами) вначале была спутницей Джона Першинга. Как только она переметнулась к Макартуру, Першинг откомандировал его обратно на Филиппины, наверное, в наказание. Но Макартур там буквально расцвел. Он служил у Леонарда Вуда, провел лето в Багио и обзавелся любовницей-филиппинкой – актрисой театра и кино, которую забрал с собой в Вашингтон, где спрятал в джорджтаунской квартире, подальше от материнского взора.
Из-за тесных связей с Филиппинами Макартур не очень-то ладил с ориентированной на Европу военной верхушкой США. С самого начала XX в. американские военные стратеги предвидели возможность войны с Японией. На этот случай они разработали «Оранжевый план», который был принят в 1924 г. и с тех пор неоднократно пересматривался. Однако, мысленно проигрывая японский сценарий, вашингтонские чиновники сразу же увидели, как трудно будет оборонять тихоокеанские форпосты Соединенных Штатов, особенно Гуам и Филиппины. Чтобы создать там достаточно мощную систему обороны, требовалось гораздо больше средств, чем готово было выделить федеральное правительство, равнодушное к тамошним проблемам: по словам начальника Филиппинского управления Армии США, «совершенно невероятно», чтобы оно расщедрилось на такой проект. Вместо этого в новых версиях «Оранжевого плана» стали рассматривать возможность сосредоточения флота на Гавайях или на Тихоокеанском побережье США, оставив лишь небольшие воинские контингенты на самых западных территориях. Если Япония нападет, она получит западные тихоокеанские колонии, но и после этого (рассуждали авторы стратегии) Соединенные Штаты смогут подготовить контратаку и в конце концов вернуть эти земли обратно.
Макартуру казалась вопиющей сама мысль о том, что Соединенные Штатыпланируют пожертвовать Филиппинами. В 1930 г. его назначили начальником штаба Армии США, так что он получил возможность настаивать на серьезном обсуждении этой проблемы и сполна воспользовался ею. Он предлагал создать крупную филиппинскую армию для того, чтобы сдерживать противника на береговой линии, и задумывался об организации мгновенной массированной поддержки этой армии с Гавайев. Но это была утопия, особенно в эпоху строгих бюджетных ограничений и широко распространенных антивоенных настроений. Начальник Управления военного планирования считал предложение Макартура «в буквальном смысле проявлением безумия».
Одной из причин этой проблемы была апатия жителей материка в отношении колоний. Даже бригадный генерал Хью Драм, один из немногочисленных сторонников Макартура в вопросе о защите территорий, открыто признавал, что «потеря и Филиппин, и Гавайев не скажется серьезно на безопасности континентальных Соединенных Штатов». Опросы общественного мнения говорили о том, что мало кто из обитателей материка поддерживает защиту военным путем чего-либо западнее Гавайев. Когда в 1940 г. журналFortune спросил читателей, какие «страны» Соединенные Штаты должны защищать с оружием в руках, лишь чуть больше половины участников опроса (55%) высказались в поддержку обороны Гавайев, что было гораздо меньше тех, кто выступал за оборону Канады (74%).
Гавайские официальные лица обратились в редакциюFortune с гневным протестом, напоминая, что Гавайи – не «страна», а «неотъемлемая часть Соединенных Штатов».
Еще одна составляющая проблемы заключалась в том, что правительство США попросту не доверяло своим подданным. Для полноценной защиты тихоокеанских земель потребовалось бы вооружить население Гавайев, Американского Самоа, Гуама, Филиппин и Аляски. Но военные стратеги не решались на это. Первые планы, касавшиеся Гавайев, предусматривали депортацию или интернирование всех проживающих там этнических японцев, которые к 1920-м гг. составляли заметно больше трети населения этой территории. Для Филиппин сценарии предполагали участие Вооруженных сил США в подавлении восстания филиппинцев.
Возможно, этот страх перед колонизированными народами имел под собой основания. Не гнушавшееся насилия движение за независимость Пуэрто-Рико в 1930-е гг. всколыхнуло и тихоокеанские колонии США. В конце 1930-х на Гавайях произошла целая серия агрессивных, расово окрашенных забастовок, которые выходили за пределы портов и распространялись на сельские местности. На Филиппинах сдержанный ропот в сельских районах в 1935 г. вылился в «восстание сакдалистов»[42]. Около 10 000 кое-как вооруженных крестьян, которым надоело, что Кесон без конца тянет время, заняли несколько муниципальных зданий и потребовали немедленного объявления независимости. Лидер движения призывал их похитить генерал-губернатора, добыть в арсеналах огнестрельное оружие и отправиться на штурм столицы.
Полицейские и солдаты (все филиппинцы по национальности) подавили восстание сакдалистов, убив 59 мятежников и рассеяв остальных, прежде чем события зашли слишком далеко. Но военные стратеги США с подозрением смотрели даже на этих филиппинцев в форме. И у них были на то основания. В 1924 г. сотни солдат-филиппинцев, служивших в Армии США, взбунтовались из-за того, что им платили меньше, чем белым солдатам. Сам Макартур был председателем трибунала, приговорившего более чем две сотни мятежников к тюремным срокам от пяти до 20 лет.
Иными словами, защита колоний считалась делом рискованным. Но вера Макартура в филиппинцев не поколебалась. По приглашению Кесона он (по-прежнему занимая пост начальника штаба Армии США) отправился из Вашингтона на Филиппины, чтобы, по собственным словам, «в последний момент попытаться создать там военную группировку, способную отразить нападение противника».
Дуглас Макартур притащил с собой любимого адъютанта – Дуайта Эйзенхауэра. Для Макартура работа на Филиппинах была призванием, Эйзенхауэр же воспринимал ее «просто как очередное задание». К тому же он считал, что это «безнадежная затея» с учетом нехватки ресурсов у Манилы и отсутствия интереса у Вашингтона.
Одной из идей Эйзенхауэра была скупка винтовок, оставшихся после ухода Армии США с островов, по номинальной стоимости. Американская армия не нуждалась в этих устаревших винтовках Энфилда, какими пользовались во времена Первой мировой. И все равно Вашингтон колебался. Начальник Управления военного планирования возражал против этого предложения, опасаясь, что вооруженные филиппинцы могут восстать против Соединенных Штатов. И потом, не расценит ли Япония милитаризацию Филиппин как провокацию? Эйзенхауэр сетовал в дневнике на отсутствие «элементарного понимания местных проблем обороны среди чинов Военного министерства». В конце концов армейское командование стало продавать винтовки – осторожно, небольшими партиями. К тому же армия запрашивала цену вдвое выше той, на которую рассчитывал Эйзенхауэр.
Пока Эйзенхауэр возился с бухгалтерской отчетностью, Макартур обживался на островах. Со своей будущей второй женой он познакомился по пути туда. Его единственный сын, Артур Макартур IV, родился в Маниле, причем крестным отцом мальчика стал сам Мануэль Кесон. Приехав на Филиппины, Макартур обосновался в пентхаусе отеля Manila, спроектированного Парсонсом. Он стал привычной фигурой в манильском обществе и даже получил на день рождения поздравительную открытку от давнего отцовского недруга – Эмилио Агинальдо.
Судя по всему, Макартур намеревался и дальше держаться своего курса. Когда Военное министерство США, опасавшееся, как бы организованное американцами укрепление обороны Филиппин не настроило Японию против Соединенных Штатов, в 1937 г. отозвало Макартура на материк, тот предпринял необычный шаг – уволился из армии. Добровольная отставка стала колоссальным самопожертвованием, ведь он, как и отец, прослужил в Армии США много лет. Зато этот шаг позволил ему остаться военным советником Кесона. Если Макартур не может быть американским генералом на Филиппинах, он станет фельдмаршалом армии Филиппинского содружества (красивое звание, выбранное им самим).
Эйзенхауэр страшно негодовал, узнав об этом решении: «Генерал, у вас же были четыре звезды на погонах… Таким званием гордятся. Его удостоились немногие. На кой черт вам фельдмаршальский чин от банановой страны?» Но Макартур не отступил. Он заказал для себя специальную форму: белый китель, красная полоса вдоль отворотов, черные брюки, фуражка с золотым шитьем. И золотой жезл.
Предположительно, эта помпезность предназначалась для поднятия боевого духа филиппинцев. Но, возможно, Макартур хотел тем самым укрепить и собственный боевой дух. С годами его надежды на создание филиппинской резервной армии выглядели все более утопическим. Проблема сводилась не только к дефициту огнестрельного оружия. Те небольшие партии патронов, которые удавалось перевезти с одного острова на другой, часто прибывали на место безнадежно испорченными, так что новобранцы не могли потренироваться в стрельбе.
Макартур обратился к Вашингтону с просьбой выделить по $50 на каждого филиппинца, поступившего на службу в местную армию. Этот запрос не был абсурдным: Национальной гвардии США выделяли из федерального бюджета по $220 на каждого новобранца. Но и эту просьбу отклонили.
Макартур смотрел на Филиппины как на «неотъемлемую часть Соединенных Штатов», а потому считал, что они заслуживают защиты не меньше, чем Нью-Йорк. Однако к 1940 г. ему пришлось признать, что расквартированные там вооруженные силы «совершенно не годятся для отражения атак иностранных государств и служат, по сути, лишь символами суверенитета Соединенных Штатов, который распространяется на эти острова».
В мае 1941 г. крайне разочарованный фельдмаршал отбил в Вашингтон телеграмму, сообщая, что возвращается домой.
Между тем Эрнест Грининг боролся с собственными трудностями и невзгодами. Несмотря на формально огромные полномочия руководителя всех колоний, ему недоставало реальной власти. Его ведомство было очень небольшим и могло, в сущности, заниматься лишь лоббированием интересов колоний. Грининг проводил основную часть времени в Пуэрто-Рико, где занимал другую должность – главного пуэрто-риканского администратора, отвечающего за проведение в жизнь «Нового курса» Франклина Рузвельта[43].
Несмотря на ограниченную власть, Грининг ухитрился обзавестись соперником, которым стал министр внутренних дел Гарольд Икес. У них не было особых политических расхождений, но они то и дело схлестывались с бессмысленной страстностью двух советских аппаратчиков. Как и кремлевская подковерная борьба, дело кончилось ссылкой в Сибирь. Ну, почти в Сибирь: в 1939 г. Эрнеста Грининга неохотно отправили из Вашингтона на Аляску, где ему предстояло занять пост колониального губернатора.
Из Анкориджа, своего нового «наблюдательного пункта», Грининг особенно ясно видел ту угрозу, которая нависла над тихоокеанскими территориями США. Алеутские острова, протянувшиеся на запад от Аляски в сторону Японии, сужали здесь Тихий океан «до размеров паромной переправы», как выразился один журналист. Когда США приобрели Аляску и Алеутские острова в 1867 г., это казалось многообещающей географической особенностью – острова как бы служили дорожкой в Азию. Теперь же казалось более вероятным, что по дорожке пойдут в противоположную сторону и Аляска станет плацдармом для вторжения японцев в Северную Америку.
Подобно Макартуру на Филиппинах, Грининг стал просить о помощи. Он в ней очень нуждался. Хотя Аляска находилась на одном континенте с материком, дороги не связывали эти две громадные части суши (военный министр, видите ли, считал значимость такой дороги «пренебрежимо малой»). У Аляски вроде бы имелись военно-воздушные силы, но в воздух могли подняться лишь шесть не очень новых средних бомбардировщиков и 12 безнадежно устаревших истребителей, к тому же запасы авиационного бензина оказались невелики. Заместитель военного министра отмечал, что армия на Аляске «существует, по сути, лишь номинально». Военно-морских сил там и вовсе не было.
Грининг запрашивал у конгресса финансирование, как это уже не один год делали аляскинцы, однако без особых результатов. Массированные инфраструктурные инвестиции, которые были так характерны для рузвельтовского «Нового курса», обходили Аляску стороной. Она не считалась штатом, а значит, у нее не было конгрессменов, которые лоббировали бы ее интересы в Вашингтоне. И никакие ссылки на военную угрозу не могли изменить положение вещей. «По общему согласию никто не собирался тратить деньги на Аляску», – вспоминал Грининг.
Потребовалось японское вторжение во Французский Индокитай в середине 1941 г., чтобы конгресс перестал отфутболивать такие прошения. Япония выступила в поход, и конгрессмены наконец осознали, что укрепление территории, омываемой Тихим океаном, – мудрое решение. Британцев действия японцев напугали еще больше. Они боялись потерять Сингапур и заклинали Рузвельта заняться обороной азиатских рубежей.
Рузвельт согласился. Макартуру, грозившемуся покинуть Филиппины, приказали остаться. Его с распростертыми объятиями приняла Армия США, на сей раз уже как командующего всеми американскими силами в Азии. Его Филиппинская армия должна была влиться в американскую. Хотя Вашингтон упорно не хотел поставлять филиппинцам современные винтовки, он все-таки отправил в колонию бомбардировщики B–17, прозванные «летающими крепостями». Идея состояла в следующем: получив 128 бомбардировщиков к февралю 1942 г., Макартур должен обрести возможность оборонять не только Филиппины, но и весь Тихоокеанский театр боевых действий, в том числе британские владения. Джордж Маршалл, начальник штаба Армии США, полагал, что эти B–17 станут «решающим элементом сдерживания Японии».
Но бомбардировщики начали поступать лишь в сентябре 1941 г. Мешали другие приоритеты: нужно было вывезти из Юго-Восточной Азии как можно больше каучука, прежде чем война в Тихоокеанском регионе закроет рынки; требовалось перебросить эсминцы через Атлантику, чтобы помогать британцам. Боевая техника, предназначенная для тихоокеанских форпостов, скапливалась в портах. «Скорее же, конгресс! – взывали раздосадованные редакторы одного гавайского журнала. – Прибавь же скорость!»
Если бы в конце 1941 г. вам довелось облететь Тихий океан на самолете, вот что вы увидели бы внизу. Оборонительные рубежи Гавайев впечатляли, однако их не успели завершить, особенно там не хватало дальних бомбардировщиков (в строю находилась лишь дюжина B–17). На Гуаме не было практически ничего – одна куцая база, слишком маленькая, чтобы там смог приземлиться бомбардировщик. Губернатор острова в отчаянии заявлял, что колония «абсолютно беззащитна» и что военные склонны говорить о Гуаме в прошедшем времени. На Аляске дела обстояли ненамного лучше, несмотря на изменение мнения конгрессменов, произошедшее в последнюю минуту. Командующий ее военно-воздушными силами пришел к неутешительному выводу: «даже самое буйное воображение» не в состоянии представить, что аляскинские самолеты смогут «успешно защитить эту территорию от массированной атаки».
На макартуровских Филиппинах ситуация складывалась неоднозначно. Там имелся небольшой регулярный контингент Армии США численностью 31 095 человек, свыше трети которых были этническими филиппинцами. Плюс полусформированная резервная армия Макартура, в которой состояли около 120 000 филиппинцев. Впрочем, эти резервисты были почти не обучены и плохо экипированы: парусиновые туфли, кокосовые шлемы, винтовки устаревшего образца, артиллерийские орудия 1898 г. выпуска, слишком мало боеприпасов. Многие ни разу не стреляли из своей винтовки. Более многообещающе выглядели растущие военно-воздушные силы: благодаря сосредоточенным здесь истребителям и дальним бомбардировщикам Филиппины были районом с самой большой концентрацией американских самолетов за пределами материка. Тем не менее новые самолеты поступали сюда в час по чайной ложке. К концу 1941 г. прибыло всего 35 из запланированных 128 летающих крепостей.
Макартур сохранял оптимизм, во всеуслышание заявляя, что «Филиппины можно защитить – и, Богом клянусь, мы их защитим». Но конфиденциальный доклад верховного комиссара архипелага предупреждал о «вопиющих прорехах» в филиппинской обороне. Там же приводилось признание Кесона, сделанное в приватной обстановке: если сюда придет война, то она застанет здешнее население «неподготовленным и незащищенным».
Этот доклад был отправлен 30 ноября. А через неделю филиппинцы заметили в небе чужие самолеты.