Завоевание Пуэрто-Рико прошло для США сравнительно безболезненно – «легче легкого», как выразился один журналист. Но если пуэрториканцы избежали ужасов войны, то на следующий год на них обрушилось не меньшее бедствие – ураган четвертой категории. Кофейные плантации целиком смывало со склонов гор. Тысячи людей погибли, еще большее число местных жителей осталось без крова.

Как полагал Бейли Эшфорд, помощник хирурга, это был сущий Дантов ад. Эшфорд работал в Понсе, родном городе Педро Альбису Кампоса. Он своими глазами видел, как ураган разрушает дома, срывает листву с деревьев, поднимает в воздух металлические крыши. Он смотрел, как «орды мертвенно-бледных беженцев», спасающихся из горных районов, пытаются найти пищу, жилье, медицинскую помощь.

Эшфорд был для них настоящей находкой. Его врачебные таланты отмечал даже Леонард Вуд. Тот сдружился с Эшфордом и способствовал его профессиональному развитию: именно благодаря этому Эшфорд и очутился в Пуэрто-Рико. Однако, в отличие от Вуда, он не сторонился колонизированного народа, выучил испанский и влюбился в пуэрториканку, с которой у него было трое детей – Малон, Маргарита и Глория Мария. Помимо прочего, он тесно сотрудничал с местными врачами, особенно с доктором Педро Гутьерресом Игаравидесом. Эшфорд прожил на острове большую часть жизни и стал считать себя пуэрториканцем, а не пришельцем с материка.

Но все это произошло позже. Пока же у Эшфорда имелись более насущные заботы, связанные с теми самыми беженцами. Он с тревогой смотрел на их «дряблую плоть и чудовищную бледность». Жена, местная уроженка, объяснила ему, что это не только результат урагана, а следы, оставленные многими столетиями. Так уж выглядят здешние крестьяне. Они слабые и малокровные. Они мрут как мухи.

Решив, что проблема в плохом питании, Эшфорд стал кормить их мясом, бобовыми и рыбой. Но они оставались бледными и продолжали умирать. Анализ крови подтвердил диагноз, поставленный его женой: у них обнаружилось острое малокровие. Но врач не понимал, как такое может быть. Эпидемия анемии, затронувшая целый социальный класс? «Это было немыслимо».

Эшфорд изучил под микроскопом кал одного из пациентов и разглядел нечто любопытное – «овальное включение с четырьмя мохнатыми серыми шариками внутри». Яйцо. Скорее всего, яйцо червя-паразита. Он сверился со справочником тропических болезней и понял, что перед ним яйцо глиста-анкилостомы.

Это стало настоящим откровением – «словно подняли завесу». Ну конечно, крестьяне выглядят так не просто из-за недоедания вследствие угнетения. Как выяснилось, почти все пуэрториканцы (по оценкам, около девяти десятых жителей сельской местности) страдали от кишечных паразитов.

•••

Как и большинство паразитов, анкилостомы ведут по-своему удивительную, но глубоко омерзительную жизнь. Личинки развиваются в затененной, влажной, теплой почве и ждут, пока на них наступит человек. Затем они проникают под кожу (обычно между пальцами ног), а оттуда – в кровеносную систему, в легкие, а после того, как жертва закашляется и проглотит мокроту, – в верхнюю часть тонкого кишечника. Там личинки поселяются и живут шесть или семь лет, питаясь кровью. При сильном поражении (количество червей в кишечнике может превышать 2000) люди становятся вялыми и бледными, теряют мышечную массу. Кроме того, с экскрементами из организма выходят сотни тысяч яиц, которые, попав в подходящую среду, превращаются в личинок и заражают новых людей.

Анкилостомы паразитируют в тонком кишечнике человека около 12 000 лет в результате одомашнивания собак. Но поскольку паразиты обычно ослабляют, а не убивают свою жертву, а наиболее подверженное заражению население Африки обладает определенным иммунитетом к этим паразитам, анкилостомы оставались незамеченными вплоть до XIX в. Западные врачи впервые осознали их опасность в 1880 г., когда профессор Туринского университета обнаружил летальную форму анкилостомоза у рабочих, прокладывавших в Альпах туннель между Италией и Швейцарией. В туннеле было жарко и влажно, люди работали в стесненных условиях и здесь же справляли естественные потребности – идеальные условия для анкилостом. Рабочие не просто несли в себе несколько паразитов – их количество зашкаливало, жертвы постоянно извергали яйца червей и ежедневно заражались вновь.

Трудно вообразить более благоприятную для анкилостом среду, чем туннель в Альпах, однако условия на Пуэрто-Рико отличались от нее не очень сильно. Остров был густонаселен, к тому же около двух третей населения проживали в горной местности – на кофейных плантациях, где не хватало уборных, а крестьяне ходили босиком и собирали урожай в сезон дождей.

Анкилостомы настолько распространились на кофейных плантациях острова, что не просто подрывали здоровье работавших там людей, а убивали их. К рубежу XIX–XX вв. малокровие стало главной причиной смерти в колонии: на его долю приходилось от 20 до 30% смертности.

Однако, как обнаружил Эшфорд, пуэрто-риканские черви не походили на обычных. В отличие от паразитов, описанных в его книге, у них не было «зубов». Он вернулся в Вашингтон «с бутылочкой драгоценных червей» и показал находку своему бывшему преподавателю, работавшему в Джорджтаунском университете, – Чарльзу Уорделлу Стайлзу. Тот пришел к выводу, что это неизвестный науке вид, и дал ему драматичное названиеNecator americanus («убийца американский»).

К счастью для Эшфорда и его пациентов, сNecator americanus оказалось легко справиться. Чтобы вывести паразитов из организма, хватало дешевой (хотя и вызывающей тошноту) таблетки, а заметное улучшение наступало уже через несколько дней. Вернувшись в Пуэрто-Рико, Эшфорд вместе со своим коллегой Педро Гутьерресом Игаравидесом устроил в городе Утуадо специальную клинику. Вначале пациентов было немного, но вскоре они пошли потоком. Дошло до того, что Эшфорд, Гутьеррес и их коллеги принимали сотни больных в день. Врачи снабжали их лекарством и рассказывали о гигиене, объясняли, как важно носить обувь и сооружать уборные с выгребными ямами.

В 1905 г. законодатели Пуэрто-Рико выделили средства на национальную программу по борьбе с этим паразитом под руководством Эшфорда и Гутьерреса. По их оценкам, к 1910 г. было вылечено около 30% населения, причем затраты составили менее $1 на пациента.

•••

Пока Бейли Эшфорд сражался с анкилостомой в Пуэрто-Рико, его профессор, Чарльз Уорделл Стайлз, продолжал размышлять об этом паразитарном заболевании. В 1908 г. Стайлз проехал на поезде по Северной Каролине вместе с Уолтером Хайнсом Пейджем, великим журналистом Американского Юга, и Генри Кантуэллом Уоллесом, специалистом по сельскому хозяйству из Айовы (и отцом будущего вице-президента США Генри Эгарда Уоллеса). Уоллес показал на бледного сгорбленного человека, околачивавшегося возле одной из станций. «Это еще что?» – спросил он, поскольку у себя в Айове таких не видел. Пейдж объяснил, что это один из белых бедняков, которых на Юге, увы, развелось слишком много. Там их прозвали «землеедами».

Стайлз вмешался в разговор и сказал, что этот человек явно страдает от заражения анкилостомой. Его бледность и скрюченность – следствие малокровия. Страдающие острой анемией часто едят землю или глину, поскольку в организме не хватает железа. Но беднягу можно вылечить «всего за полсотни центов».

– Бог ты мой! Это вы серьезно, Стайлз? – воскликнул Пейдж.

Так произошло еще одно откровение. Может, именно в этом кроются истоки стереотипного образа «ленивого белого южанина»? Может, именно поэтому многие белые жители Юга выглядели так странно – тощими, бледными, вялыми? Пейдж познакомил Стайлза с помощником Джона Рокфеллера, который убедил нефтяного магната пожертвовать $1 млн на избавление южан от заражения паразитами. Это стало одним из первых филантропических деяний Рокфеллера, которое в конечном итоге привело к учреждению Фонда Рокфеллера.

Руководитель антипаразитарной кампании, развернутой Рокфеллером, отправился в Пуэрто-Рико, чтобы проконсультироваться с Эшфордом. Идея состояла в том, чтобы применить пуэрто-риканский опыт на Американском Юге при активном участии профессора Стайлза. Пока Эшфорд сражается с анкилостомой в колониях, его бывший наставник займется ею на материке.

Но при всей дешевизне противоглистных таблеток в Америке кампания продвигалась с трудом. Стайлз, уроженец Нью-Йорка, обнаружил, что белые южане прямо-таки ощетиниваются, когда он заводит разговор на деликатную тему – об их туалетных привычках (порой на него набрасывались чуть ли не с кулаками). После того как профессор выступил в одной из южных школ с лекцией об опасности паразитарного заражения, местный шериф настоял на том, чтобы приставить к заезжему ученому охрану, пока тот благополучно не покинет город. Редактор газеты, выходившей во флоридской Тампе, пригрозил профессору линчеванием. Война Севера и Юга завершилась, но прошло не так уж много времени, чтобы южане спокойно слушали, как северный докторишка объявляет их регион патологически ленивым и негигиеничным. Им очень не понравился такой диагноз.

Марк Твен, наблюдавший за этим со стороны, язвительно смеялся над нелепостью происходящего. Он написал сатирический рассказ, в котором представил библейских персонажей страдающими от этого вечного недуга («6000 лет тому назад Сим, сын Ноя, страдал от глистов»).

Впрочем, немногие разделяли чувство юмора Твена. Судя по всему, пуэрто-риканская элита относилась к этому вопросу так же высокомерно, как и белые жители Юга США. Некоторые высмеивали врачей, сомневались в справедливости их аргументации, активно сопротивлялись антипаразитарным мерам. Однако характер двух кампаний – в Пуэрто-Рико и на Американском Юге – был прямо противоположным и наглядно демонстрировал, как ведутся дела в колониях.

В ходе кампании на Юге люди Рокфеллера очень старались не задеть чувства публики. Вместо того чтобы отправлять собственных врачей, они прибегали к помощи советов здравоохранения штатов и через них нанимали местных докторов – сплошь белых. Организаторы кампании обхаживали редакторов газет. К тому же они взяли на вооружение знакомую южанам культурную форму – молитвенные собрания под тентами. Подобно бродячим проповедникам, борцы с паразитами обращались к местным воротилам, заручались их благословением и уже потом проводили «шоу» в городе. Устраивали ланчи на траве, исполняли хоровые духовные песнопения в стиле госпел, демонстрировали «испытавших преображение» («Прежде я был слеп, но теперь прозрел; прежде у меня были черви, теперь же…»). Передвижные аптеки бесплатно раздавали лекарство (за пять лет они обеспечили им 440 000 пациентов-южан) и не особенно напирали на строгие поучения.

Эшфорд с Гутьерресом, конечно, были бы рады провести свою кампанию в таком духе. Им хотелось бы иметь сеть клиник и армию помощников-энтузиастов из числа местных жителей, которым доверяют крестьяне.

Но для этого требовалось финансирование, а значит, нужно было выбивать средства у колониальных властей. Южная кампания началась с миллионного гранта Джона Рокфеллера, тогда как пуэрто-риканская – с жалких $5000, которые соизволило выделить колониальное казначейство. После того как Эшфорд и Гутьеррес продемонстрировали, что антипаразитарное лечение работает, они стали выпрашивать средства на полное искоренение паразитарного заболевания в Пуэрто-Рико. Им выделили кое-какие деньги, но (по их мнению) «совершенно недостаточные»: даже в самый лучший в смысле финансирования год они довольствовались половиной необходимого, а затем эта доля снизилась до трети. В 1908 г. правительство вообще не выделило средств на эту программу, так что бесплатные аптеки закрылись более чем на три месяца (впрочем, некоторые продолжали работать неофициально, используя запасы лекарства и труд волонтеров).

Поскольку Эшфорд и Гутьеррес не могли позволить себе заниматься убеждением (на это не хватало денег), они попытались перейти к принуждению. Они заклинали владельцев плантаций заставлять работников носить обувь, выступали за то, чтобы по всей колонии «законодательно вводили санитарный режим». При устройстве на работу крестьянам следовало предъявлять свидетельство о том, что у них нет паразитов. Гутьеррес признавал, что такие меры ограничивают «свободу гражданина», однако дело того стоило.

Но необходимые законы так и не приняли. Даже если бы их приняли, не вполне понятно, как колониальные власти обеспечили бы их соблюдение. В конечном счете это уже не имело значения. Гутьерреса отстранили от руководства антипаразитарными мероприятиями в Пуэрто-Рико (Эшфорд к тому времени уже ушел сам). Теперь все было в руках единственной фигуры – назначаемого Вашингтоном комиссара здравоохранения. Кампания быстро сошла на нет.

Что же получилось в результате? Распространенность заболевания на Американском Юге существенно снизилась, что дало долгосрочный экономический эффект – главным образом благодаря тому, что дети теперь могли учиться в школе дольше (им не приходилось раньше времени начинать работать). Итоги южной кампании оказались столь обнадеживающими, что Фонд Рокфеллера взялся за более амбициозный проект – борьбу с анкилостомой во всех тропических регионах, которые ей поражены, – это была первая в истории всемирная кампания в области здравоохранения.

Между тем в Пуэрто-Рико Эшфорд, Гутьеррес и их коллеги излечили сотни тысяч пациентов и спасли немало тяжелобольных. Лечение от анкилостомы и проводившиеся военными параллельные кампании по борьбе с желтой лихорадкой и оспой резко и, судя по всему, навсегда снизили уровень смертности в Пуэрто-Рико. Однако Эшфорд и Гутьеррес раздосадованно наблюдали, как их пациенты заражаются повторно. Лечение помогало снизить смертность, но антипаразитарные таблетки и бесплатные аптеки не могли изменить общую ситуацию – большинство пуэрториканцев были бедными, работали под открытым небом, без обуви и уборных, а их правительству не хватало ресурсов, а может, и желания для принятия серьезных мер.

Медицина снизила в Пуэрто-Рико смертность от анкилостомного заражения, но не распространение этого недуга. В 1930 г. остров в этом смысле находился примерно в таком же положении, как и тремя десятилетиями раньше, когда туда впервые прибыл Эшфорд. Болезнь, так сказать, перешла из острой фазы в хроническую, но от нее по-прежнему страдали в среднем восемь-девять из десяти жителей сельских районов Пуэрто-Рико.

•••

В 1930 г. анкилостома была лишь одной из множества проблем Пуэрто-Рико. За два года до этого по острову пронесся еще один ураган, самый мощный из всех, какие случались в этом регионе в современную эпоху. Тысячи человек погибли, общая сумма ущерба исчислялась десятками миллионов долларов. Стихийное бедствие уничтожило почти всю кофейную отрасль. На следующий год, в 1929-м, началась Великая депрессия, в результате которой резко снизились и цены на сахар, и заработная плата. С 1930 по 1933 г. уровень дохода жителей Пуэрто-Рико упал примерно на 30%. Между тем цены на товары росли, торговля резко сокращалась, безработица охватила более половины работающего населения. Забастовки вспыхивали повсюду – в портах, на швейных фабриках, на плантациях табака и сахарного тростника.

Причины несчастий Пуэрто-Рико были многочисленными и сложными. Многие из них объяснялись небрежным контролем властей за соблюдением законов о владении землей и с запутанным налогообложением производства и продажи сахара. Однако наблюдатели на материке концентрировались на иной проблеме – перенаселении. Именно перенаселенность Пуэрто-Рико тревожила их еще в 1898 г., когда говорили о том, что чересчур большое небелое население испанских колоний не позволяет спокойно аннексировать их.

Плотность населения в Пуэрто-Рико действительно была высокой и служила одной из причин широкого распространения анкилостомы. Однако в 1930 г. она не превышала плотность населения, например, Нью-Джерси. Но жители материка все равно укоризненно кивали в сторону карибского острова. Его губернатор полагал, что ограничение рождаемости «среди низших классов и наиболее невежественных элементов населения – единственное спасение для острова». Позже президент Франклин Делано Рузвельт мрачно шутил в разговоре с одним из советников (по крайней мере, я надеюсь, что это была всего лишь шутка): мол, «единственное решение – прибегнуть к тем методам, которые так эффективно применял Гитлер».

«Все делается очень просто и безболезненно, – продолжал он. – Люди проходят через узенький коридорчик, где потрескивает электрический аппарат. Они остаются в нем всего 20 секунд и становятся стерильными до конца жизни».

Экономическая депрессия, болезни, обвинения в перенаселенности – таково было положение дел в Пуэрто-Рико, когда туда прибыл еще один материковый врач – Корнелиус Паккард Роудс, которого друзья называли Дасти. После окончания Гарварда (где он мог ненадолго застать Альбису) он начал работать в Институте Рокфеллера в Сан-Хуане, столице Пуэрто-Рико, как участник глобальной рокфеллеровской программы по борьбе с анкилостомой. По горькой иронии судьбы Пуэрто-Рико, пионер антипаразитарных мер, оказалось под прицелом этой новой кампании. Но жители острова до сих пор массово страдали анемией, и Отдел международного здравоохранения Фонда Рокфеллера надеялся, что там можно опробовать экспериментальные методы лечения.

Корнелиус Роудс очень отличался от Бейли Эшфорда. В ситуациях, когда Эшфорд охотно шел на сотрудничество, в том числе и с пуэрториканцами, Роудс становился несговорчивым. Это был «прямодушный, зачастую грубовато-откровенный» человек, как писалаThe New York Times, с «ястребиным взором ярко-голубых глаз, которые сверлили вас сквозь круглые линзы очков в стальной оправе». «Человек резкий и немногословный» – вот как описывал его один из пуэрто-риканских коллег.

Его методы тоже отличались от эшфордовских. Эшфорд всегда был крайне осторожен в своих медицинских экспериментах. Впервые применив новую антипаразитарную таблетку, он всю ночь не смыкал глаз, «до рассвета каждые полчаса навещал» своего пациента, пока не убеждался, что лекарство не принесло вреда. А вот Роудс словно рассматривал Пуэрто-Рико как лабораторию размером с целый остров. Он воспринимал имперские окраины во многом так же, как Дэниел Бёрнем, видя в них полигон, где можно обкатывать новые идеи, почти не опасаясь последствий.

Роудсу предоставили карт-бланш, и тот постарался выжать из своих полномочий все возможное. Он отказывался лечить некоторых больных анемией, чтобы увидеть, как болезнь протекает у них по сравнению с пациентами, получающими лечение. Он пытался намеренно вызывать анемию у других (и называл их «подопытными “животными”»). «Если ничего не произойдет, то у них явно лошадиное здоровье», – беспечно отмечал он.

Но даже при той свободе, которую ему предоставили, Роудс устал от Пуэрто-Рико. Через пять месяцев после его прибытия произошел такой случай. Он отправился на машине в гости, а когда вышел с вечеринки, обнаружил, что из машины исчезли некоторые вещи. Через несколько дней Роудс написал письмо бостонскому коллеге. Начинается оно довольно легкомысленно, с обсуждения служебных дрязг, хотя в тексте и сквозят нотки обиды:

Дорогой Ферди!

Чем больше я думаю о назначении Ларри Смита, тем больше отвращения оно у меня вызывает. Ты не слышал, какие для этого приводят основания? Более чем странно, что такой пост доверили человеку, который рассорился со всей бостонской группой, которого уволил Уоллач и который, насколько я знаю, начисто лишен научной репутации.

Далее следует смена темы:

Я могу получить здесь чертовски удобную работенку, меня так и тянет принять это предложение. Она была бы идеальной – если бы не пуэрториканцы: несомненно, это самая грязная, ленивая, дегенеративная и вороватая раса из всех, которые когда-либо населяли земной шар. Когда живешь на одном острове с ними, это очень неприятно – до тошноты. Они даже примитивнее итальянцев. Этому острову нужна не работа в сфере общественного здравоохранения, а хорошее цунами или еще что-нибудь такое, чтобы полностью истребить местное население. Тогда на этом острове можно будет жить. Я делаю все возможное, чтобы способствовать процессу истребления: восьмерых я прикончил, еще нескольким подсадил раковые клетки. Этот последний эксперимент пока не дал ни одного летального исхода. Здесь никто не заботится о благополучии пациентов – наоборот, все врачи только радуются издевательствам и пыткам, которым подвергаются несчастные подопытные.

Обязательно сообщи, если узнаешь еще какие-нибудь новости.

Закулисные злодейства, саморазоблачительное письмо – прямо как в романе XIX в. Еще один показательный момент: Роудс писал свое послание за столом больничной стенографистки ислучайно оставил его там. Оно быстро пошло по рукам сотрудников-пуэрториканцев. Луис Бальдони, один из лаборантов, отправил украденное письмо на свой домашний адрес – в Утуадо (до которого было четыре часа езды на машине).

Узнав об этом, Роудс пришел в ужас. Он сам поехал в Утуадо, тщетно пытаясь застать там Бальдони. Вернувшись в больницу, он прочувствованно извинился перед персоналом, заявляя, что писал письмо «в минуту гнева», и подчеркивая, что не отправил его. «Я высокого мнения о пуэрториканцах», – настаивал он. Роудс даже навязал Бальдони «кредит». А потом уехал в Нью-Йорк и больше не возвращался.

Роудс явно надеялся, что его извинения и поспешный отъезд положат конец неурядицам: то, что происходило в Сан-Хуане, там и остается. Возможно, так оно и было бы. Только вот Бальдони сохранил злосчастное письмо и передал его человеку, который знал, как с ним поступить.

Он передал его Педро Альбису Кампосу.

•••

Со времен Первой мировой Альбису сильно изменился. Не попав на Парижскую мирную конференцию, он доучился в Гарварде и получил диплом юриста. Его энтузиазм по отношению к Соединенным Штатам угас. В 1898 г. пуэрториканцы мечтали, чтобы их остров стал процветающим штатом США, равноправным со штатами материка. К 1930 г. стало ясно, что эта мечта не более чем фантазия. Вильсонизм не принес изменений, уровень бедности не снизился, а жители материка с откровенной враждебностью смотрели на своих сограждан из Пуэрто-Рико.

Вернувшись на родину, Альбису вступил в небольшую политическую партию под названием «Националисты». На его взгляд, для процветания Пуэрто-Рико требовалась свобода.

Нищий народ Пуэрто-Рико нетрудно было увлечь такой идеей. Либеральная партия тоже выступала за независимость и показывала хорошие проценты в социологических опросах. Разница была лишь в предлагаемых темпах. Либералы, чьим наиболее ярким представителем был редактор газеты Луис Муньос Марин, восходящая звезда местной политики, стремились к управляемому переходу. Альбису и «Националисты» требовали немедленного и полного разрыва с США.

Педро Альбису Кампос, председатель Националистической партии

Разногласия, в частности, вызывал вопрос, можно ли доверять Соединенным Штатам. Альбису полагал, что нельзя. Письмо Роудса было важным аргументом в пользу такой позиции. Альбису разослал его копии в газеты, в Лигу Наций, в Ватикан, в Американский союз защиты гражданских свобод. В сопроводительной записке, которую написал один из его коллег, объяснялось, что Соединенные Штаты намерены истребить пуэрториканцев точно так же, как до этого истребили североамериканских индейцев.

Действительно ли Корнелиус Роудс убил восемь своих пациентов? Вопрос остается открытым по сей день. Роудс и его защитники предлагали многочисленные и зачастую противоречащие друг другу оправдания: он разозлился, он шутил, он был пьян. Но губернатор колонии отнесся к делу серьезнее. Он счел письмо «признанием в убийстве» и назначил расследование.

В результате на свет появилосьеще одно письмо – «даже хуже первого», по мнению губернатора. Но власти не стали его публиковать, и оно пропало. В группе испытуемых при Комиссии Рокфеллера действительно скончались 13 пациентов (все происходило в больнице, а там такое случается), но они не были исключительно пациентами Роудса, а изучение их историй болезни не выявило ничего подозрительного. Самым весомым доказательством, предъявленным следователям, стало заявление Бальдони о том, что Роудс не стерилизовал шприцы, хотя и оно оспаривалось. В конце концов прокурор пришел к выводу, что Роудс – человек «душевнобольной или недобросовестный», но все-таки не убийца.

Расследование 2003 г., проведенное весьма уважаемым йельским специалистом по биоэтике Джеем Кацом, пришло к схожим выводам: поведение Роудса предосудительно, однако нет никаких доказательств, что он кого-либо убил.

В любом случае правительственное расследование, в котором уничтожается изобличающее доказательство и не требуется участие обвиняемого, трудно назвать справедливым или тщательным. Изыскания 2003 г., понятное дело, основывались на тех документах, которые остались в распоряжении исследователей. По сей день многие пуэрториканцы убеждены, что Роудс виновен, а власти покрывали его преступления.

В 1930-е гг. многие тоже так считали. Пуэрториканцы чувствовали снисходительно-презрительное отношение жителей материка. До них доходили разговоры о «перенаселенности» острова. А тут еще и письмо, содержащее недвусмысленное признание убийцы, которого и не думают судить. Эта история, казалось, лишь подтверждала худшие опасения островитян насчет американского империализма. Многие считали вполне правдоподобным, что врач может убивать своих пациентов из расовой ненависти.

История с Роудсом стала поворотным моментом в пуэрто-риканской политике. До его письма «Националисты» были маргинальной группой. После него они стали заметной политической силой. Остров веками переносил колониальный режим, не оказывая ему почти никакого прямого сопротивления. Но теперь, когда Пуэрто-Рико терзали болезни и бедность, когда появились, как многим казалось, доказательства желания колониальных властей истребить пуэрториканцев, ситуация изменилась. Теперь гораздо труднее стало отмахиваться от настояний Альбису, что независимость необходимо захватить немедленно, и притом силой.

•••

На выборы 1932 г. Альбису повел Националистическую партию, размахивая письмом Роудса. Но тогда он не добился успеха – верх взяли либералы. Это была первая и последняя попытка Альбису участвовать в той политике, которая определяется выборами. В том же году он составил проект конституции Республики Пуэрто-Рико и создал Армию освобождения. Похоже, у этой «армии» не было самого необходимого – ее новобранцы осваивали приемы обращения с оружием, используя деревянные винтовки. Однако они все-таки тренировались.

«Когда тирания – закон, революция – единственный выход», – провозглашал Альбису.

В загородном поместье губернатора взорвалась бомба, но никто не пострадал. Позже начальник островной полиции Фрэнсис Риггс обнаружил четыре динамитных шашки в саду при губернаторском особняке; их подрыву помешал лишь дефектный взрыватель.

Это было только начало. В 1934 г. забастовка работников сахарных плантаций почти парализовала то, что осталось от экономики. Показательно, что бастующие выбрали своим представителем Педро Альбису Кампоса. Забастовки, бомбы, бедность, бойцы Альбису, марширующие по улицам, – пришельцы с материка чувствовали, что колония ускользает из их рук. «Ситуация с каждым днем ухудшается, – писал Риггс сенатору Милларду Тайдингсу. – Не продержусь долго!» «Помогите!!!!!!» – добавлял он в нижней части листка. (Пять дней спустя: «Ситуация все хуже и хуже… Всюду хаос и анархия!!!!»)

«Общественный порядок держится на волоске», – предупреждал Луис Муньос Марин.

Следующий, 1935 г. ознаменовался взрывами: в здании National City Bank (сегодня это Citigroup), в почтовых отделениях, в полицейских участках. Взрывы происходили в праздники (в первый день нового года, а также Четвертого июля) или сразу после завершения очередного выступления Альбису. Жертв не было, как и официально получивших приговор за эти акции, однако всякий мог догадаться, кто за них в ответе.

«В одну из ночей мы восстанем, – обещал Альбису в радиообращении. – В руку каждого пуэрториканца должен быть вложен кинжал – оружие, с помощью которого он сумеет отстоять права своей страны».

В том же выступлении Альбису порицал студентов Университета Пуэрто-Рико за то, что они перенимают материковые обыкновения. Он называл студентов-мужчин женоподобными, а студенток – проститутками. Когда группа студентов устроила акцию протеста против Альбису, пять националистов отправились к университету на машине. Неясно, что они намеревались сделать, но полиция, перехватившая их, уверяла, что они планировали взрывы в кампусе. Кто-то из задержанных открыл стрельбу, и полиция убила четырех из них и одного случайного прохожего.

Фрэнсис Риггс, шеф полиции, пригрозил, что его ребята на этом не остановятся. Он сулил «бесконечную войну» против «преступников».

«Война будет», – согласился Альбису. Но это будет «война против янки».

Когда воскресным утром Риггс возвращался с церковной службы, его застрелили два националиста. Полиция поймала убийц, доставила их в участок и расстреляла. По официальной версии, они «пытались бежать».

Беспорядки продолжались. Полицейские и националисты вели перестрелки на улицах. Взрывались новые и новые бомбы. Луис Бальдони, известный нам лаборант, тоже ввязался в перестрелку с полицией. Один американский конгрессмен потребовал, чтобы ему дали отряд морских пехотинцев: он прибудет с ними на остров и за неделю «разберется» с этой «пуэрто-риканской ситуацией». Войска не выделили, но Эдгар Гувер направил в Пуэрто-Рико агентов ФБР для организации слежки за Альбису. Так начались три десятилетия постоянного наблюдения за ним.

Никто не удивился, когда Альбису арестовали. Ему предъявили обвинение в заговоре с целью свержения правительства – такое обвинение требовало суда на федеральном уровне. Аарон Сесил Снайдер, прокурор США в Пуэрто-Рико, описывал Рузвельту этот процесс как «самое важное уголовное дело, которое когда-либо рассматривалось в Пуэрто-Рико». Когда присяжные, семеро из которых были пуэрториканцами, не вынесли обвинительный приговор, Снайдер назначил на следующую неделю второй суд, на сей раз тщательно отобрав жюри и включив в него лишь двух пуэрториканцев. Хитрость сработала. Судья упрекнул Альбису за неразумное применение гарвардского образования и приговорил его к 10 годам заключения в федеральной тюрьме Атланты.

В Вербное воскресенье 1937 г., когда Альбису томился за решеткой, Армия освобождения прошла маршем по улицам Понсе, его родного города. Демонстранты не имели оружия, в отличие от своих противников. Небольшой гарнизон города получил подкрепление – более сотни полицейских, вооруженных винтовками, гранатами со слезоточивым газом, револьверами, дубинками и автоматами системы Томпсона. Полицейские окружили националистов. Едва демонстранты двинулись, началась стрельба. Полиция в течение нескольких минут поливала их огнем со всех сторон. Погибли 18 протестующих и зевак. От пуль своих коллег полегли два полицейских. Раненых насчитывалось более 150.

Трупы случайных прохожих лежат на улице после стрельбы в Понсе

Правительство утверждало, что националисты открыли огонь первыми. Но агент ФБР, отряженный для слежки за Альбису, в секретном донесении сообщил Эдгару Гуверу о том, что полиция «почти на 100% виновна в этом». В независимом расследовании, которое возглавили члены генерального совета Американского союза защиты гражданских свобод, отмечались вопиющие нестыковки в правительственной версии и указывалось, что речь идет не о печальном стечении обстоятельств, а о «бойне».

Родной город Альбису, когда-то «так и пылавший энтузиазмом» по отношению к Соединенным Штатам, теперь врезался в память многих как место «Бойни в Понсе». По сей день это событие считается самой кровавой полицейской операцией с применением огнестрельного оружия в истории США.

•••

В Пуэрто-Рико 1930-х гг. продолжалось брожение: покушение на судью, приговорившего Альбису, покушение на губернатора, новые бомбы, новые забастовки… Но все это происходило без Альбису, которого отправили в Атланту, где ему предстояло провести почти весь остаток жизни за решеткой.

Для Корнелиуса Роудса все обернулось иначе. Новости о скандале добрались вместе с ним до материка, пусть и приглушенно.The Washington Post сообщала, что Роудс написал «шуточное письмо», содержание которого чрезмерно раздули пуэрто-риканские националисты. Журнал Time перепечатал это послание, однако по настоянию консультантов семейства Рокфеллеров по связям с общественностью опустил наиболее сомнительные фразы и назвал письмо пародией. Всячески превознося исследования Роудса, журнал предрекал, что полгода, проведенные врачом на острове, впоследствии станут восприниматься как «едва ли не лучшее, что когда-либо происходило с местным населением».

Такое внимание к его деятельности тревожило Роудса, но не сказалось на карьере. Он так и не попал под суд, его даже не уволили и позволили продолжить работу в Институте Рокфеллера. В 1940 г. его назначили директором Мемориальной больницы в Нью-Йорке, а в 1942 г. избрали президентом Нью-Йоркской медицинской академии. А вскоре (Соединенные Штаты ведь уже вели войну) Роудсу присвоили чин полковника и направили в действующую армию.

Война открывала новые возможности для человека с его опытом. С тех пор как Фриц Габер использовал хлор в сражении при Ипре в 1915 г., угроза применения химического оружия постоянно маячила на горизонте. Рузвельт официально заявил, что Соединенные Штаты не станут первыми применять отравляющие газы в боях Второй мировой, но военные все равно готовились к химической войне. А это означало не только производство ядовитых газов, но и их испытание. Начальником медицинского управления Химической службы стал не кто иной, как Корнелиус Роудс.

Это была важная должность. Хотя Химическая служба проводила опыты на животных (предпочитая коз), она настаивала, чтобы газы и снаряжение рано или поздно начали проверять на людях. Испытуемыми становились солдаты, которых завлекали, предлагая скромное поощрение вроде внеочередного отпуска или взывая к патриотическим чувствам.

Солдаты принимали участие в испытаниях трех типов. В ходе капельных тестов отравляющие вещества (в жидкой форме) наносили на кожу. В ходе полевых тестов их обрызгивали с самолета. В ходе камерных тестов (некоторые называли их «испытаниями на прочность») участников запирали в замкнутом помещении и подавали газ, пока они не отключатся. Вдыхавших газ обычно снабжали защитным снаряжением, но концентрация ядовитого вещества часто превышала ту, с которой оно могло справиться. Иногда речь шла о нескольких днях в газовой камере – или в джунглях, с постоянно падающими сверху газовыми бомбами. Тем участникам, которые хотели уйти посреди испытаний, грозили трибуналом.

За время войны американские военные протестировали отравляющие газы и защитное снаряжение более чем на 60 000 своих бойцов.

Тесты проводились в режиме секретности. Они редко отражались в солдатском или офицерском послужном списке, а участникам запрещали говорить о них. В целом запрет соблюдался. Хотя подопытные страдали от ужасающих последствий (онкологических заболеваний, болезней легких, проблем со зрением, кожных патологий и психологических нарушений), масштабы этой программы оставались неизвестными широкой публике вплоть до 1990-х гг. Некоторые участники экспериментов рассказали о них родным лишь на смертном одре.

За раскрытием информации об испытаниях последовали и другие откровения: некоторые из экспериментов имели расовую подоплеку. Организаторы проверяли, может ли иприт действовать на афроамериканцев, американских японцев и пуэрториканцев иначе, чем на белых.

Химическая служба экспериментировала на пуэрториканцах не только в расовых тестах, но и в опытах на своем полигоне в джунглях на острове Сан-Хосе близ побережья Панамы. Весь остров использовался для испытаний химического оружия. Пуэрториканцев доставляли туда не из-за их расы, а из-за доступности. Кадровое управление Вооруженных сил США отказывалось направлять на здешние испытания достаточное количество людей «из континентальных пределов», но охотно посылало сюда пуэрториканцев. Один солдат, участвовавший в испытаниях на острове Сан-Хосе (позже у него развился рак желудка и гортани), отмечал, что больше двух третей его товарищей по этим тестам имели испанские фамилии и не понимали приказы, которые отдавались по-английски.

Джей Кац, йельский специалист по биоэтике, который в 2003 г. расследовал дело Роудса, принял участие и в современном изучении этих испытаний химического оружия. Он заключил, что в основе экспериментов лежал принцип «легкодоступности людей», причем организаторы мало заботились о минимизации ущерба, наносимого испытуемым. Солдатами «манипулировали», их «эксплуатировали и предавали». Он назвал эти испытания «бессовестными».

•••

Какую же роль в этом играл Корнелиус Роудс? Одну из ключевых. Как начальник медицинского управления, он был самым высокопоставленным медиком из всех, кто проводил испытания. В его полномочия входило официальное разрешение тех или иных опытов на людях. Именно он должен был принимать решения по поводу безопасности, а в конечном счете – решения, связанные с медицинской этикой. Однако, изучая архивы Химической службы, я не нашел никаких свидетельств того, что он хоть раз испытывал сомнения и не сразу решался одобрить проведение эксперимента. Похоже, он все делал с большим энтузиазмом: создавал посты медицинского тестирования, в том числе и на острове Сан-Хосе; договаривался о доставке испытуемых туда, где их подвергали воздействию отравляющих газов; давал рекомендации, какие газы использовать и как их применять. Роудс также делал заключения после испытаний, в частности отмечал, как люди с разным цветом кожи реагируют на химические ожоги.

В конце войны Роудс получил орден «Доблестного легиона» за «борьбу с отравляющими газами и другими современными средствами химической войны».

Роудс полагал, что это только первый шаг. Ученые с самого начала войны знали, что иприт и его производные (это были основные отравляющие вещества, с которыми работал Роудс) воздействуют главным образом на лимфоидную ткань и костный мозг. Может быть, их можно использовать для лечения лимфомы? На такую мысль наводили результаты экспериментов, проводившихся в годы войны. Но пока шли боевые действия, приоритет отдавался другим исследованиям.

Ученые планировали вернуться к этому вопросу, когда бои закончатся, и использовать сведения, полученные во время войны. У военных остались запасы отравляющих веществ, которые можно было применить для мирных исследований. Роудс возглавил комиссию, которой предстояло решить, как распорядиться этими запасами. Он распределил их между тремя больницами, одной из которых стала его собственная.

Роудс также привлек почти всех сотрудников Химической службы, занимавшихся испытаниями во время войны, к проходящим теперь под его руководством исследованиям иприта и его производных, но на сей раз с целью разработки новых лекарств. Новый исследовательский центр был создан благодаря $4-миллионному гранту от Альфреда Слоуна, президента General Motors. Роудс занимал очень выгодное положение, будучи одновременно и директором манхэттенской Мемориальной больницы, и главой Института Слоуна-Кеттеринга, находившегося рядом с ней. Он получил огромную лабораторию и деньги. А еще у него имелась больница, полная онкологических пациентов на терминальной стадии болезни, которые охотно шли на опробование экспериментальных методов лечения.

Роудс, по его выражению, предпринял «лобовую атаку всеми силами» на рак, испытывая новые и новые вещества. При его несокрушимой воле, значительных ресурсах и нетерпимости к альтернативным подходам немудрено, что представленная им исследовательская повестка стала господствующей. ЖурналScience объявил Роудса «одним из самых выдающихся американских исследователей-медиков» своего времени.

«Корнелиус Роудс, борец с раком»: Роудс, первый директор Института Слоуна-Кеттеринга, на обложке журналаTime, 1949 г.

Сегодня Корнелиус Роудс живет в памяти пуэрториканцев как отъявленный злодей. Однако на материке его вспоминают иначе – как одного из пионеров химиотерапии.

Не только вспоминают, но и чествуют. С 1980 г. Американская ассоциация исследования рака ежегодно присуждала на средства анонимного благотворителя престижную Мемориальную премию Корнелиуса Роудса молодым ученым, чьи работы в области изучения онкологических заболеваний считались наиболее перспективными. Многие лауреаты премии затем стали лидерами в этой научной сфере, а один получил Нобелевскую премию. Информационная сегрегация Пуэрто-Рико оказалась настолько всеобъемлющей, что премию вручали на протяжении 23 лет, прежде чем услышали возражения относительно ее названия со стороны одного из биологов Университета Пуэрто-Рико. Американской ассоциации исследования рака не было известно о скандальных деталях биографии Роудса. «Мы были шокированы, внезапно получив вал сообщений от жителей Пуэрто-Рико», – заявил глава Ассоциации. Даже филантроп, который финансировал премию, ничего не знал о сомнительном пуэрто-риканском наследии Роудса.

Вот как надо прятать империю, господа.