На рубеже XIX–XX вв. американские перспективы выглядели неплохо, если смотреть из Вашингтона. Соединенные Штаты разгромили Испанскую империю, а их промышленность стремительно развивалась. США стали крупнейшей экономикой в мире. Два самых богатых американца, Джон Рокфеллер и Эндрю Карнеги, по некоторым оценкам, имели самые крупные личные состояния в истории.
Однако наблюдатели по-прежнему отмечали, что народные массы все так же страдают от бедности. Небоскребы, бросавшие вызов земному тяготению, говорили о том, что в стране идет быстрое накопление капитала. Но в тени этих зданий находились грязные трущобы, переполненные несчастными, которых захлестнула волна индустриализма.
Трудно было примириться с мыслью, что в богатейшей стране мира столько людей влачат жалкое существование. Пресса изобиловала предложениями о том, как упорядочить хаос, очистить города – в общем, починить то, что сломано. Одним из бестселлеров того времени стал научно-фантастический роман Эдварда Беллами «Через сто лет» (1888 г.). Герой романа засыпает в Бостоне в 1887 г. и просыпается в 2000-м, в прекрасном будущем, в эпоху, когда всеработает.
Пророчества Беллами очень воодушевляли современников. Автор предсказывал, что люди больше не будут покупать товары в магазинах. Они станут делать заказы через пневматические трубы (с помощью «кредитных карт») и по этим же трубам получать покупки. За небольшую плату можно будет даже «доставлять» на дом музыку, словно воду через водопровод.
«Мне кажется, – дивился путешественник во времени (этот фрагмент сегодня может показаться забавным), – если бы мы нашли способ поставлять в неограниченных количествах на дом музыку идеального качества, соответствующую настроению, начинающуюся и прекращающуюся по желанию слушателя, человеческое счастье достигло бы возможного предела, дальше которого и стремиться-то не стоит».
Но больше всего поражал воображение сам город. Герой Беллами едва мог узнать Бостон 2000 г. Он ахал при виде «широких улиц, протянувшихся на многие мили», «обширных площадей, усаженных деревьями», «невиданных в мое время общественных зданий колоссальных размеров и изумительного архитектурного великолепия». Чистота, простор, вдумчивое планирование – полная противоположность Бостону позолоченного века.
Прежде никто не видел современного города такого типа. Но через пять лет после выхода романа публика получила возможность взглянуть на нечто подобное одним глазком. В 1893 г. состоялась Колумбова выставка в Чикаго, приуроченная (правда, с запозданием на год) к 400-летнему юбилею первого плавания Колумба. Строительство ансамбля зданий для размещения выставочных экспозиций организаторы мероприятия поручили архитектору и градостроителю Дэниелу Бёрнему, прославившемуся как один из первых создателей небоскребов.
Бёрнему нравилось работать над масштабными проектами. Его зачаровывали крупные объекты. Луис Салливан, его коллега-архитектор, язвительно поставил Бёрнему диагноз «мания ко всему самому большому, самому высокому, самому дорогостоящему и сенсационному». В распоряжение Бёрнема предоставили 686 акров[33] болотистых парковых угодий на южной стороне Чикаго, так что он мог не ограничиваться придумыванием отдельных зданий, а создать собственный город.
Конечно, это был город временный, сделанный не из камня, а из гипса. К тому же Бёрнему пришлось привлечь к работе других архитекторов, но он все равно оставил на всем свой неизгладимый отпечаток. Неоклассические конструкции города отличались колоссальными размерами, и все они были белыми, согласно инструкциям Бёрнема.
Выставочный город нашел отклик в душах американцев. Посетители купили более 21 млн билетов – и это во времена, когда население страны недотягивало до 70 млн. Толпы зрителей были «потрясены», вспоминал Луис Салливан: «Они увидели то, что стало для них настоящим откровением в области архитектурного искусства. Это был апокалипсис, послание свыше».
Белый город Бёрнема и в самом деле изумлял. Но главное впечатление производили не здания по отдельности, а весь ансамбль в целом – более 200 строений, выдержанных в едином стиле, выкрашенных в один и тот же цвет, аккуратно расположенных в соответствии с генеральным планом.
Выставочный город поражал воображение, поскольку строители того временине могли такое соорудить в реальности. Осуществление мечтаний Беллами об эффективности, рациональности и гигиене стало отражением одного из главных желаний ведущих общественных и политических деятелей того времени. Однако такого рода крупномасштабное «социальное вмешательство» неизбежно наталкивалось на сопротивление. В сущности, не так уж сложно проложить «широкие улицы» и обустроить «обширные площади» из книги «Через сто лет» где-нибудь в заброшенном парке, как это сделал Бёрнем. Однако в реальном городе подобное строительство неминуемо разорвало бы тесно сплетенную урбанистическую ткань. Пришлось бы убеждать экономически заинтересованные круги, уламывать политиканов из основных партий, куда-то переселять местных жителей, упорно цепляющихся за родной дом.
Вот как это происходило в те времена, названные в США Эрой прогрессивизма[34]. В одном углу воображаемого ринга находились реформаторы, намеренные навести порядок. В другом – огромное количество разнородных групп населения, чьи интересы зачастую не совпадали. И речь шла не только об архитектуре. Сражения велись на самых разных фронтах – в области политики, здравоохранения, условий труда на промышленных предприятиях.
Однако на одной площадке, где шла существенно менее справедливая борьба, социальные инженеры, несомненно, имели весомое преимущество. Этой площадкой была империя за пределами метрополии. Хотя заморские территории незаметно исчезли с американских карт, для определенного типа профессионалов они оставались чрезвычайно интересными местами. Их превратили в своего рода лаборатории, где можно было проводить дерзкие эксперименты и опробовать идеи практически без сопротивления, надзора или неприятных последствий. И вот, как выразился один реформатор, «пылая жалостью и праведным гневом, наши люди устремились на Острова подобно “Белокрылой бригаде”[35], начав своего рода крестовый поход против невежества, суеверий, болезней и грязи».
В 1904 г. Бёрнем сам вступил в ряды участников этой священной войны. Он согласился подготовить градостроительные планы для Манилы и новой «летней столицы», которую правительство намеревалось устроить в горном районе Багио.
Белый город теперь готов был прийти на Филиппины.
Приглашение Бёрнему прислал Кэмерон Форбс, внук Ральфа Уолдо Эмерсона[36]. Форбс прибыл на Филиппины в качестве комиссара торговли и полиции. Эта должность предполагала широкие полномочия, от прокладки дорог до подавления восстаний. В 1909 г. Форбс стал генерал-губернатором архипелага. «Кто, кроме безумного мечтателя, мог бы подумать о такой карьере? – вопрошал он в дневнике в день своего 40-летия. – Из бостонской бухгалтерской конторы меня забросило в Южные моря, и здесь в свои 40 я управляю таким обилием рас, языков, обычаев и расхождений во взглядах, какое только можно отыскать среди 8 млн жителей Филиппинских островов».
В отличие от Британии и Франции, Соединенные Штаты не могли похвастаться большим числом колониальных карьеристов. Как правило, американские чиновники, служившие в колониях, сменялись быстро: они воспринимали работу на территориях как тяжкую повинность, которая помогала взлететь повыше на родине (и надеялись, что такой взлет произойдет как можно скорее).
Однако находились и такие, кто принимал на себя роль сагиба и исполнял ее идеальным образом. На Филиппинах таким человеком стал Кэмерон Форбс. Он наслаждался жизнью в тропиках: экзотический Восток, внимательные слуги, томно-расслабленное существование. Он обожал и самих филиппинцев. Впрочем, это обожание, по замечанию лидера местных националистов Мануэля Кесона, «ничем не отличалось от того, как рабовладельцы обожали своих рабов-негров».
Форбс заполнял страницы дневника рассказами об игре в поло, бейсбол и гольф, хотя даже в них частенько ощущается расистский душок. Одному из своих любимых коней, на которых он играл в поло, Форбс дал кличку Ниггер. Свою бейсбольную команду он окрестил в честь наряда игоротов (одной из народностей горных районов Лусона) – «Набедренные повязки». «Помню, как-то раз я играл в гольф, а помощником у меня был бесштанный игорот, – писал Форбс. – Я пробормотал себе под нос: “На какой я лунке, интересно?” И мальчишка ответил: “Вышли на пятую”. Я так поразился, словно со мной заговорило дерево».
Форбс не ожидал, что филиппинцы будут при нем раскрывать рот, – во всяком случае, он не ожидал услышать от них что-либо значимое. Он знал об их стремлении к независимости, но писал, что «они тянутся к ней, как младенец тянется к горящей свечке, – потому что она яркая и маячит перед носом, остается только схватить». Он сомневался, что филиппинцы «понимают, о чем идет речь». В любом случае Форбс считал, что «она им не нужна», и полагал, что их интересы лучше обслуживают великодушные люди с материка.
Т. е. как раз такие люди, как Дэниел Бёрнем.
Бёрнем мог начинать с Манилы. Если Бостон почти XXI в., воспетый в утопии Беллами, был сладкой мечтой, то тогдашняя Манила представляла собой кошмарный сон. Этот «дряхлый рассадник заразы» (по словам одного реформатора) славился скученностью населения, распространенностью всевозможных болезней и бедностью жителей. «Здесь вы увидите самые кривые улицы из всех, какие только можно встретить в каком-либо городе», – утверждал путеводитель.
Пришельцы с материка винили во всем этом филиппинцев, однако Манила, какой ее увидел Бёрнем в 1904 г., оказалась сильно истерзанной историческими невзгодами. Ее краткая хронология читается как одна из книг Ветхого Завета: 1899 г. – война; 1901 г. – бубонная чума; 1902 г. – холера и чума скота; 1903 г. – «Великий пожар». Нелли Тафт, жена генерал-губернатора Уильяма Говарда Тафта, вспоминала, как они жили «в постоянном ужасе» и чувствовали, что «надвигается чудовищная катастрофа».
Однако то, что с точки зрения обычного человека воспринималось как катастрофа, градостроителю казалось заманчивой перспективой. Огромные участки города были расчищены войной, болезнями и разрушительными кампаниями по «охране здоровья», которые им сопутствовали (так, под предлогом борьбы с холерой американские войска однажды сожгли целый городской район). Недвижимость была дешевой, к тому же лучшая земля находилась в руках правительства: военные власти заграбастали ее еще в начале войны.
«Перед Манилой открываются возможности, уникальные в современной истории, – заявил Бёрнем. – Здесь можно создать город, равный своим величайшим собратьям в западном мире».
При поддержке Форбса градостроитель погрузился в работу. Он намеревался сохранить преобладавший в городе архитектурный стиль испанских католических миссий, но радикально изменить структуру и очертания города. При испанцах главным средоточием власти был Интрамурос – замкнутый, утыканный церквями город в городе, обнесенный мощными стенами и рвом. Бёрнем решил засыпать ров (из соображений санитарии), проделать в стенах проемы для транспорта и даровать городу новый центр.
Его внимание привлекла Лунета, расчищенный район у воды, где по вечерам выступали музыканты. Если перенести все это на 300 метров западнее и окружить правительственными зданиями, то получится отличный административный центр Манилы. От него будут, как спицы колеса, расходиться широкие авеню, пересекая сетку других улиц. Почему именно такое расположение? «Потому что все кварталы столицы должны с почтением взирать на символ национальной власти», – объяснял Бёрнем.
Бёрнем хотел, чтобы могущество колониальных властей производило на филиппинцев зримое впечатление. Впрочем, в конечном счете мнение филиппинцев заботило его меньше, чем потребности людей с материка. Его мало трогало то, что множество кварталов в предыдущие годы были сожжены или сметены снарядами, он просто воображал, как рассечет их бульварами. Что его заботило, так это отсутствие в Маниле отелей мирового класса. Он предложил разместить такой отель («курортный комплекс, который прославится на весь мир») рядом с Лунетой. Среди правительственных зданий Лунеты Бёрнем также предусматривал место для загородного клуба, яхт-клубов и казино. Все это строилось не для филиппинцев; более того, в некоторые места их вообще отказывались пускать. Эти заведения предназначались для иностранцев: Бёрнем видел в них «продолжение славных времен», надежду на то, что «те, кто сколачивает здесь состояния, останутся, а вслед за ними придут другие».
Форбсу подобный подход очень нравился. Он ликовал: план «судя по всему, повсюду встречают с одобрением».
«Если у вас есть капитал и продуманный план, все осуществится само», – уверенно заявил Бёрнем в тот год, когда воздвиг свой Белый город в Чикаго. Но последующий опыт показал ему, что это легкомысленная и самонадеянная точка зрения (если, конечно, он придерживался ее на самом деле). Планы не «осуществляются сами». За их исполнением нужно внимательно следить.
Бёрнем научился относиться к этой проблеме серьезно. Примерно в то же время, когда шла разработка планировки будущей Манилы, он занялся еще одним масштабным урбанистическим планом – для Чикаго. Вообще Чикаго и Манила стали его наиболее амбициозными проектами. Сегодня это два города, которые отчетливо несут на себе отпечаток его идей.
Любой мегаполис – чудовищно сложное образование, и его градостроительное планирование следует вести очень вдумчиво и осторожно. В Чикаго, где Бёрнем долго жил и работал, он действовал методично и рассылал по всему городу запросы специалистам. У девяти ведущих фирм, занимающихся водными перевозками, архитектор выяснял, каковы габариты их судов; у врача, работавшего в одной из чикагских больниц, спрашивал, откуда поступают его пациенты; в Северо-Западном и Чикагском университетах интересовался составом студентов. На разработку плана Чикаго ушло два года, над ним трудились десятки людей – в разделе «Благодарности» Бёрнем выразил признательность 312 помощникам.
Бёрнему неслучайно требовалось такое содействие. План Чикаго был работой коллективной, как по замыслу, так и по осуществлению, для которого потребовалось не одно десятилетие. Процесс его реализации возглавила специальная комиссия из 400 видных граждан. Она спонсировала лекции и сняла фильм в надежде добиться большей поддержки плана. Комиссия договорилась, чтобы книгу о плане – «Уэкер объясняет план Чикаго»[37] – включили в программу восьмых классов государственных школ города (скорее всего, в расчете на то, что дети донесут идеи Бёрнема до родителей).
В значительной мере план удалось осуществить. Однако некоторые его фрагменты так и остались нереализованными, например лунетоподобный комплекс общественных и административных зданий на Конгресс-стрит и Халстед-стрит. С 1912 по 1931 г. чикагские избиратели одобрили 86 выпусков облигаций, связанных с осуществлением плана, на общую сумму $234 млн.
На Филиппинах все сложилось иначе. Там не было избирателей, которых требовалось убеждать. Бёрнем провел в колонии всего шесть недель, а до прибытия туда почти ничего не знал об архипелаге. Вместе с Форбсом он проехался по Маниле, побеседовал с некоторыми городскими чиновниками, но его контакты с филиппинцами (за исключением прислуги) были весьма ограниченными. Ни один филиппинец не удостоился упоминания в его письмах, дневнике или в самом плане. В общей сложности на создание манильского плана у Бёрнема ушло полгода с учетом деловых и туристических поездок и работы в Багио, которую он вел в тот же период.
В Чикаго ему никогда не позволили бы так спешить. Но для Манилы это считалось нормальным. Уже через три дня после того, как правительство одобрило его план (без каких-либо поправок), началось строительство.
Все делалось так быстро потому, что вся власть в сфере строительства на Филиппинах находилась в руках одного человека – архитектора-консультанта (первоначально его именовали островным архитектором). На материке такой должности не существовало. Однако на Филиппинах, откровенно разъяснял Форбс, «мы устроили так, чтобы островной архитектор готовил планы для всех общественных зданий на уровне острова, провинции или муниципалитета». Маленькие города не могли без одобрения архитектора-консультанта изменить даже стены или парка. К тому же закон гласил, что архитектор-консультант «отвечает за интерпретацию Плана Бёрнема».
Мало того что Бёрнем получил в помощь архитектурного диктатора, он еще и смог выбрать подходящего кандидата на эту должность. Вняв его рекомендации, правительство назначило на этот пост Уильяма Эдварда Парсонса, архитектора, прошедшего обучение в Йеле и парижской Школе изящных искусств. Он занимал эту должность с 1905 по 1914 г. Парсонс называл свою работу «мечтой любого архитектора». Ему предоставили безраздельный контроль над всеми общественными зданиями колонии. Кроме того, он с одобрения Форбса стал управлять частной архитектурной фирмой, что позволило ему сооружать коммерческие здания под стать общественным.
Парсонс рьяно взялся за дело и возвел немало зданий, которые стали достопримечательностями Манилы, в том числе Army-Navy Club (только для белых), Elks Club (то же самое), отель Manila (де-факто – только для белых), здание Ассоциации молодых христиан (отдельный вход для белых), Центральную школу на Тафт-авеню, зал Филиппинского университета, железнодорожный вокзал и Филиппинскую больницу общей практики. Кроме того, он – по лекалам Бёрнема – разработал собственные градостроительные планы для Себу и Замбоанги.
Но вскоре Парсонс стал беспокоиться о «большом и стремительно растущем числе зданий», оказавшихся под его надзором. Одним из возможных решений было делегирование полномочий другим. Но Парсонс предпочел пойти по пути стандартизации. Он посчитал, что школы, рынки, больницы, даже здания законодательных органов провинций можно проектировать просто методом дублирования. Его контора рассылала анкеты для сбора основной информации о местах предполагаемого строительства, а затем выдавала соответствующие чертежи.
В этом был определенный смысл. В конце концов, так ли уж необходимо, чтобы рынок в Давао архитектурно отличался от рынка в Баланге? Но когда конгресс, очень заботившийся об эффективности, предложил стандартизированную архитектуру для материка, раздался хор протестов. Критики настаивали, что каждое место уникально: нельзя просто тыкать одинаковые здания повсюду.
На материке, может, и нельзя. А вот на Филиппинах Парсонс вытворял что ему заблагорассудится. Этот факт его материковые коллеги подметили с интересом и с немалой долей зависти. «Сомневаюсь, чтобы данный метод оказался плодотворным, если бы его применили к планам усовершенствования наших собственных городов, где все зависит от решений неповоротливых законодательных органов, – отмечал корреспондент журналаArchitectural Record. – Когда железная диктаторская рука действует ради общественного блага, она становится мощным оружием».
Кэмерон Форбс держал Дэниела Бёрнема в курсе манильского строительства и заверял, что «его план для них священен и неукоснительно выполняется». Несомненно, градостроителю было приятно слышать это. Однако его больше заботила не Манила. По прибытии на Филиппины он объявил, что испытывает «куда более глубокий интерес к проекту летней столицы» – города, который он планировал возвести в Багио. В Маниле у него была относительная свобода действий, а Багио предстояло построить с нуля как Белый город. Там ему виделся шанс «сформулировать планы, не ограничивая себя никакими условиями, кроме природных».
Идея летней столицы была не нова. Европейские колонизаторы успели к тому времени выстроить целый ряд резиденций, самой знаменитой из которых стала индийская Симла, где проводил лето Редьярд Киплинг и откуда британцы в жаркие месяцы правили своей колонией. Американские колониальные чиновники, опасаясь пагубного влияния филиппинского климата на свою хрупкую конституцию, стремились найти подходящее место для собственной резиденции. Они выбрали Багио, поселение, расположенное в 90 километрах к северу от Манилы, на высоте 1500 метров над уровнем моря. В 1903 г. правительство официально провозгласило Багио летней столицей Филиппин, а в 1904 г. Форбс поручил Бёрнему заняться проектированием этого пока не построенного города.
Но перед тем, как начать строительство, требовалось проложить туда дорогу. До Багио можно было добраться лишь по длинной извилистой тропе, которая шла вверх по осыпающемуся краю ущелья, так что путешествие по ней считалось делом нешуточным и чуть ли не подвигом. Когда тучный Уильям Говард Тафт совершил его, он гордо рапортовал в Вашингтон: «Перенес поездку хорошо. Добирался верхом 15 километров до высоты 1500 метров. От амебной дизентерии, надеюсь, вылечился. Вообще отличная провинция».
«А как ваша лошадь?» – поинтересовался жестокосердный военный министр.
Колониальные власти прямо-таки помешались на идее строительства настоящей дороги в Багио. Из-за здешних крутых склонов и регулярных оползней проект поглощал несметные ресурсы. Это было нечто вроде масштабного фильма о борьбе человека с природой в стиле Вернера Херцога. В разгар строительства здесь трудились около 4000 человек, представлявших десятки стран и народов. «Филиппинцы пока работают хуже всех, – жаловался Форбс. – Боятся высоты и камни катать тоже боятся».
Основания для опасений у них было достаточно. Рабочие срывались со скал, умирали от дизентерии, малярии и холеры, гибли под обломками мостов, которые из-за оползней соскальзывали со склонов. Часть тропы прозвали «Дьявольским спуском» – она убила множество людей. «Мало какие дни обходятся без погибших и раненых», – отмечал Форбс в дневнике.
Но Форбс считал, что награда стоит этих усилий. Багио мог считаться раем на земле: вечная весна, прохладный туман, плавные очертания холмов, множество благоухающих сосен. «Все это очень разгоняет кровь», – писал он.
Бёрнем, со своей стороны, едва сдерживался. Ему выпал шанс построить большой город (настоящий, не гипсовый) на голом месте. Такое случается всего раз в жизни, если случается вообще. Собственно говоря, земля здесь не была ничейной – значительная ее часть находилась в руках игоротов, филиппинских горцев. Однако Верховный суд Филиппин, где заправляли пришельцы с материка, постановил: игороты не имеют права владеть землей, поскольку являются дикарями. Правительство объявило своей собственностью 14 000 акров этой земли – в 20 с лишним раз больше, чем та территория, которую некогда отвели Бёрнему для его Белого города. Градостроитель буквально истекал слюной. Если город построить как надо, он «может сравняться с лучшими аналогами в истории».
Бёрнем ничем себя не ограничивал: здесь будут огромные правительственные корпуса, бескрайние виды, большая архитектурная ось, которая пройдет по багианскому горному лугу. Самые важные сооружения он разместил на склонах, окаймлявших луг. Градостроитель признавал, что все это обойдется недешево, но если построить их в долине, то потеряются «уникальные монументальные возможности» района. По представлениям Бёрнема, правительственные здания следовало разместить так, чтобы они «явно господствовали над всем, что видно вокруг».
Форбс, проникшись этим духом, присмотрел местечко и для себя – 12-акровый[38] участок на вершине холма, с видом на весь Багио. Он стал планировать открытие Загородного клуба Багио, с полноценным – на 18 лунок – полем для гольфа, «равным лучшим шотландским, где благодаря чистоте здешнего воздуха не будет неудачных ударов клюшкой и слишком далеко улетающих мячей».
Горная империя: правительственный центр Багио, откуда открывается вид на долину в соответствии с планом Бёрнема, который хотел, чтобы «монументальные здания визуально занимали господствующее положение»
Подчеркивающая власть архитектура плюс гольф: эта формула отлично выражала суть проекта. Хотя Багио должен был стать командным центром – эдакой временной столицей крупнейшей азиатской колонии Соединенных Штатов, он замышлялся и как место отдыха. Форбсу он представлялся как «благословенная передышка после Манилы», города, куда «устремляется устрашающее количество народа. Сюда же являются лишь те, за кем специально посылают, или же те, чьи дела достаточно срочны, чтобы привести на эти холмы».
Судя по всему, мало какие дела заставляли проделывать этот путь. Филиппинская комиссия, этот назначаемый материком законодательный орган колонии, собиралась лишь «раз в три дня» (записал Форбс в дневнике), «и мы быстренько рассматривали все вопросы за час или даже меньше». Реальным средоточием здешней жизни служил Загородный клуб Багио, где можно было вести откровенные беседы во время игры в гольф. Изначально в клубе состоял 161 человек, но среди них было всего шесть филиппинцев.
Избавившись от жары, от дел и (по большей части) от филиппинцев, генерал-губернатор Форбс находил время для других занятий: «Я встаю, когда захочется, делаю очередную запись в дневнике, короткую, чтобы не впадать в ненужное многословие; затем – несколько карточных партий, чтобы освежить разум». Днем Форбс тратил «час или около того» на чтение подготовленных для него газетных вырезок, но в четыре часа прекращал и это – чтобы «отправиться куда-нибудь верхом или поиграть в поло – в зависимости от погоды».
«И пусть большой мир проносится мимо меня», – писал он. В этих его словах сквозят удовлетворенно-мурлыкающие интонации.
Все это обходилось недешево. Затраты на одну лишь дорогу к моменту ее открытия в 1905 г. составили $2 млн – десятую часть той суммы, за которую Соединенные Штаты некогда приобрели Филиппины у Испании. И это без учета дорогостоящих ремонтных работ, которые требовались всякий раз, когда муссон смывал участки дороги. Не забудем и сам город, построенный под руководством Парсонса согласно плану Бёрнема. То был триумф современного инженерного дела, словно сошедший со страниц утопии Беллами: широкие улицы, превосходная система канализации, завод по производству льда (полезная вещь в жарком климате). К 1921 г. сюда провели электричество от гидроэлектростанции. К этим инвестициям, которые намного превосходили вложения в любой другой равнинный филиппинский город, добавлялись затраты на перевозку всей верхушки правительства в горы на четыре месяца.
Даже британский корреспондент, которому такого рода вещи, надо полагать, были не в новинку, невольно «восхитился дерзостью» людей, которые, невзирая на терзающие архипелаг недуги и войну, все еще бушующую на юге, построили сказочные дворцы.
Самих филиппинцев это восхищало куда меньше: на их глазах средства, предназначенные для послевоенного восстановления островов, текли вверх по холмам, питая многомесячный курортный отдых правительства, которое местные жители даже не избирали. «Скупое по отношению к народу и безудержно расточительное по отношению к себе, правительство без малейших угрызений совести тратит деньги, которые ему не принадлежат», – возмущалась одна газета. В 1913 г. (в том самом, когда Форбс покинул архипелаг) Филиппинская комиссия наконец уступила давлению общественности и согласилась работать летом в Маниле, хотя Багио продолжал служить неофициальным «нервным центром» правительства.
Возвращение Маниле функции круглогодичной столицы стало поворотным пунктом в колониальной политике США. Оно примерно совпало по времени с избранием Вудро Вильсона и соответствовало его политике передачи местной власти в руки филиппинцев. В 1914 г. более четверти постов в правительстве архипелага занимали пришельцы с материка. К 1921 г. их доля составила меньше одной двадцатой.
Уильям Парсонс, протеже Бёрнема, счел кампанию филиппинизации, проводимую Вильсоном, совершенно неприемлемой. Высшие должности в штате его сотрудников занимали люди с материка, и он не горел желанием изменять это положение. «Не понимаю, как человек, принимающий близко к сердцу благополучие филиппинского народа, может мириться с нынешней политикой», – написал он в заявлении о своей отставке.
Но Парсонс уходил с ощущением, что его работа здесь выполнена. Он гордо сообщал, что основные контуры бёрнемовской Манилы «воплощены в капитальных общественных и других зданиях». Фундамент заложен. Его последователям остается лишь продолжать строительство.
Так уж случилось, что главный последователь Парсонса прибыл на архипелаг в том же году, когда уехал Парсонс. Но этот человек был в городе не впервые. Хуан Арельяно родился в Маниле.
Хуана Арельяно можно считать представителем одной из самых необычных семей на Филиппинах. Один его брат, Аркадио, был первым архитектурным консультантом-филиппинцем, которого наняли на работу Соединенные Штаты. Другой, Мануэль, стал одним из самых известных фотографов в колонии. Хосе Пальма, двоюродный брат Хуана, написал национальный гимн для Филиппинской республики Агинальдо (сегодня у страны тот же гимн). Еще один двоюродный брат, Рафаэль Пальма, был одним из тех шести филиппинцев, которые в самом начале стали членами Загородного клуба Багио, и впоследствии занял пост президента Филиппинского университета.
Хуан был художником и входил в число первых филиппинских импрессионистов. Одну из своих ранних работ, под названием «Женщина, спускающаяся по лестнице», он отправил на Всемирную выставку, проходившую в Сент-Луисе в 1904 г.: то была одна из множества материковых выставок, горделиво демонстрировавших американскую империю. К своему немалому разочарованию, премии он не удостоился.
Три года спустя Арельяно решил поучаствовать в другой выставке – Джеймстаунской. На сей раз он преуспел, однако не как художник, а как один из туземных «живых экспонатов», составлявших основу популярности таких мероприятий. На протяжении семи месяцев Арельяно расхаживал там в рубахе из ананасовых волокон перед посетителями, которые изумлялись, когда он отвечал на вопросы на безупречном английском.
Однако Арельяно приехал на материк учиться, а не для того, чтобы его самого изучали. Скопив достаточно денег благодаря работе в Джеймстауне, он перебрался в Пенсильванию и поступил в филадельфийскую Академию изящных искусств. Там Арельяно удостоился ежегодной премии за лучшую картину, что дало ему право в следующем году претендовать на престижную Римскую премию. Впрочем, в последнюю минуту его дисквалифицировали, когда кто-то обратил внимание, что он филиппинец, т. е. не гражданин США.
Затем Хуан Арельяно обратился к архитектуре, где его тоже ждали премии. Он стал обладателем дипломов филадельфийского Института Дрекселя и нью-йоркской Школы изящных искусств. Ему удалось получить работу в Нью-Йорке и в конце концов устроиться к Фредерику Лоу Олмстеду-младшему, одному из соратников Дэниела Бёрнема. Именно Олмстед разбудил в Арельяно интерес к градостроительству.
Иными словами, Арельяно являлся универсалом вроде тех, какими славилась эпоха Возрождения: это был и художник, и архитектор, и градостроитель. По возвращении в Манилу первым порученным ему архитектурным проектом стала работа над зданием Законодательного собрания в ядре общественно-политических сооружений, которое Бёрнем наметил вокруг Лунеты. Его фундамент заложил Ральф Харрингтон Доан, последний архитектор-консультант с материка. Арельяно расширил здание, снабдил его классическим фасадом и сделал одним из самых больших строений в колонии.
Здание Законодательного собрания, спроектированное Хуаном Арельяно. Строительство завершено в 1926 г.
Это был грандиозный проект, обошедшийся примерно в такую же сумму, что и дорога до Багио. Но здесь символизм был противоположным. Здание находилось в Маниле, а не в горах и предназначалось для заседаний Законодательного собрания Филиппин – единственного выборного элемента колониального правительства. Еще важнее то, что его спроектировал филиппинец.
Местной прессе это очень понравилось. «Самое великолепное и впечатляющее здание из всех, какие когда-либо воздвигали на Филиппинах», – восторгался манильский журнал. «Перед нами более убедительный и долговечный аргумент в пользу талантов филиппинской расы, – писала одна газета. – Пессимисты, утверждавшие, будто филиппинцы ни на что не способны, посрамлены».
Здание Законодательного собрания и в самом деле стало своеобразной отповедью империалистам вроде Форбса, сомневавшимся, что филиппинцы способны к самоуправлению. Однако, победив империалистов на их поле, Арельяно все-таки играл по их правилам. Хотя позже он и сожалел об этом, факт остается фактом: здание было выстроено в стиле чикагского Белого города, а не в испанском стиле, который в свое время лихо принял Бёрнем и даже Парсонс. Ник Хоакин, один из самых известных историков Манилы, считал здание Законодательного собрания «архитектурным символом, разделяющим испанскую и американскую эры». Иными словами, именно здание Арельяно, а не одно из творений Парсонса обозначило полномасштабный переход к неоклассическому стилю, который, по мнению Хоакина, «с тех пор господствует в наших общественных строениях».
Арельяно на этом не остановился. Он стал ведущим архитектором колониальных Филиппин и в конце концов получил пост архитектора-консультанта, который некогда занимал Парсонс. Арельяно спроектировал внушительный манильский почтамт. Он определил облик зданий законодательного собрания для трех провинций. А офис верховного комиссара Филиппин[39] в Маниле? Это еще один арельяновский проект – ныне в нем размещается посольство США. В 1930-е гг. правительство рассматривало вариант переноса столицы из Манилы на север, в Кесон-Сити – еще один тщательно распланированный мегаполис с бёрнемовскими площадями-плазами и радиальными бульварами. Арельяно состоял в его градостроительной комиссии.
Если бы Дэниел Бёрнем прожил дольше и вернулся на Филиппины в конце 1930-х, то наверняка пришел бы в восторг от увиденного. В Чикаго он годами бился за то, чтобы воплотить свои мечты на практике (его союзники десятилетиями продолжали его дело уже после смерти архитектора). А вот на Филиппинах хватило полугода поспешной работы (он провел в самой стране лишь шесть недель) для того, чтобы полностью переделать один город и построить с нуля другой.
Таковы были радости имперской жизни. Для энтузиастов вроде Бёрнема колонии служили своего рода полигонами, где можно воплощать идеи, не тревожась о противодействии, которое так сковывало на родине. Здесь пришельцы с материка могли изымать землю, перенаправлять налоги, не щадить жизней рабочих, чтобы строить райские уголки в горах.
Филиппинцев же при этом оттесняли в сторону. Главную роль в планах Бёрнема играли сегрегированные пространства, не предназначенные для местных жителей, хотя именно их налоги шли на оплату всех этих затей. Местное население могло надеяться разве что на малую толику власти, зарекомендовав себя как ценных работников в глазах колонизаторов. В царстве архитектуры Хуан Арельяно реализовывал планы Бёрнема более ревностно, чем Уильям Парсонс.
Таким образом, эстафета перешла от Бёрнема к Парсонсу, а от него – к Арельяно. Оглядываясь назад, биограф Бёрнема заключает, что представления и мечтания Бёрнема обрели «наиболее успешное архитектурное воплощение» не на материке, а именно на Филиппинах.