Администрация Мак-Кинли надеялась, что, сокрушив испанскую колониальную тиранию, завоюет приверженность бывших подданных Испании. В случае Филиппин такая надежда оказалась слишком самоуверенной. Американских солдат встретили не ликующие толпы, а Освободительная армия под командованием Эмилио Агинальдо, и в итоге война растянулась на многие годы.
Подобная надежда все же имела под собой основание. Когда американские части высадились в Пуэрто-Рико, толпы местных жителей действительно собирались, чтобы приветствовать их. Пуэрториканцы кричали ¡Viva los Americanos![31] и одаривали солдат сигарами, фруктами и цветами. Местные стали именовать себя «пуэрто-риканскими американцами», а муниципальные чиновники принялись переименовывать улицы в честь Вашингтона и Линкольна.
Многие пуэрториканцы полагали, что немало приобретут, перейдя от Испании к Соединенным Штатам. Их маленький остров гораздо больше зависел от торговли, чем Филиппины. Экономическая выгода была налицо: владычество США предоставило бы острову выход на более привлекательные рынки. Что касается политической стороны дела, то пуэрториканцы рассчитывали получить более широкую автономию, чем при испанцах. Соединенные Штаты виделись им как одна огромная федерация – «республика республик». Они надеялись присоединиться к ней на равных правах, как это произошло с западными территориями. Политики создали две партии – Partido Republicano и Partido Federal. Обе выступали за предоставление Пуэрто-Рико статуса штата США. Сторонникам федералистской платформы Пуэрто-Рико представлялось в будущем «счастливой страной, процветающей под сенью американского флага».
Все это наверняка произвело большое впечатление на Педро Альбису Кампоса, который был тогда еще мальчишкой. Он вырос в городе под названием Понсе – центре американской оккупации. По словам одного американского журналиста, жители города были «самыми дружелюбными ребятами в мире» и буквально «пылали энтузиазмом» в отношении Соединенных Штатов.
Отец мальчика отправился в порт, чтобы вместе с другими горожанами радостно встретить прибывающие части. Вскоре он устроился при новом правительстве таможенным чиновником. Альбису мало общался с отцом, но мальчик тоже, судя по всему, относился к американцам с восторгом. Он «казался большим любителем всего американского», отмечал директор его школы. Учителя вспоминали, как Альбису оставался после уроков, чтобы поговорить с преподавателями, прибывшими с материка, и отмечали, что он иногда бывал у них дома. В конце концов директор выхлопотал для него стипендию, чтобы Альбису смог отправиться на материк и учиться в Вермонтском университете.
Оттуда Педро Альбису перевелся в Гарвард, где получил диплом бакалавра, а потом и магистра права. Он буквально расцвел в этой среде. Пит, как его называли англоязычные друзья, пользовался популярностью среди студентов и приобрел репутацию талантливого оратора. Он вступил в несколько клубов, среди которых стоит отметить Cosmopolitan Club – организацию для гарвардских студентов-иностранцев и студентов университета, настроенных на развитие международных отношений.
Клуб Cosmopolitan котировался намного ниже, чем гарвардские Porcellian или Hasty Pudding Club, завсегдатаем которых был Тедди Рузвельт. Однако именно Cosmopolitan, по мнению тогдашнего президента Гарварда, был самым интересным из всех клубов, действовавших в университете. В нем состояли выходцы из самых разных уголков мира – Китая, Германии, Кореи, Франции, Либерии, Японии, Южной Африки, Британской Гвианы и многих других.
Считаясь чужаками в американском Кеймбридже, где находится Гарвардский университет, полном белых англосаксонских протестантов, эти люди – в ту пору сплошь мужчины – входили у себя на родине в суперэлиту. Когда Педро Альбису в 1914 г. избрали одним из двух вице-президентов клуба, другим вице-президентом был Т. В. Сун, которого впоследствии называли самым богатым человеком на свете[32]. Одна из сестер Суна тогда вот-вот должна была выйти замуж за Сунь Ятсена, вождя Китайской революции. Другая же была замужем за Чан Кайши, главой Китайской республики (вначале она находилась на материке, а затем на Тайване) с 1928 по 1975 г.
На последнем курсе Альбису стал президентом клуба. Это был почетный пост, но момент оказался неподходящим, поскольку США вступили в Первую мировую войну.
Членам Cosmopolitan, этим пацифистам и иностранцам, в эпоху все более воинственного американского национализма пришлось нелегко. Кругом агрессивно искоренялись любые признаки лояльности другим странам. В близлежащем городе творились странные вещи с Бостонским симфоническим оркестром: дирижера (уроженца Германии) депортировали, десятки музыкантов-немцев интернировали, изгонялись даже произведения немецких композиторов.
В клубе Cosmopolitan состояло множество немцев. Хуже того – одним из его самых преданных сторонников среди преподавателей был психолог Гуго Мюнстерберг, гражданин Германии, чьи высказывания в защиту своей родины (многим казавшиеся чрезмерно пылкими) обратили несчастного профессора в национального злодея и позор кампуса. Несомненно, администрация университета испытала большое облегчение, когда в 1916 г. Мюнстерберг скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг.
Мало того что Альбису являлся президентом Cosmopolitan, он еще и публично объявлял себя пацифистом. Он открыто выступал против занятий студентов Гарварда в летних лагерях военной подготовки и к тому же входил в совет «Клуба международной политики», мирной организации, которая пригласила считавшегося изгоем Мюнстерберга выступить с политической речью.
В то время Соединенные Штаты лишь наблюдали за ходом войны. Когда же они в нее вступили, Альбису оказался перед суровым выбором: либо и дальше держаться пацифистской линии, либо поддержать свою страну, т. е. США.
Он изложил свои мысли по этому поводу в письме, направленном в университетскую газетуHarvard Crimson. «Когда разразилась Испано-американская война, пуэрториканцы взирали на эту страну как на освободительницу, и нашу родину захлестнула волна американизма, – писал он. – Мы приветствовали американский флаг в 1898 г., поскольку верили, что он является символом демократии и справедливости. Мы продолжаем в это верить».
Таким образом, Альбису ясно определил свой дальнейший путь. «Джентльмены, позвольте мне заверить вас и весь американский народ в нашей преданности Соединенным Штатам, – продолжал он. – Мы ненавидим германскую тиранию и германскую спесь и надеемся хорошо проявить себя в реальном добровольном военном сотрудничестве с Соединенными Штатами».
Через три недели Альбису вступил в ряды Армии США.
Вера Педро Альбису Кампоса в Соединенные Штаты казалась поразительной, но у нее были основания. Хотя в 1898 г. страну охватила имперская лихорадка, теперь она вроде бы шла на спад. Скандальные эпизоды Филиппинской войны и ее продолжительность утомили даже самых рьяных империалистов. В 1907 г. сам Теодор Рузвельт назвал Филиппины «ахиллесовой пятой» США и предложил Тафту готовить колонию к независимости. Даже Эмилио Агинальдо соглашался с тем, что к этому времени Соединенные Штаты начали «смотреть на вещи более трезво».
И в самом деле, глядя из таких мест, как Кеймбридж, штат Массачусетс, можно было подумать, что имперская фаза существования США – это нечто вроде длительного запоя, который вызывает немалое сожаление и о котором лучше не упоминать в приличном обществе. В 1898 г. о колониях постоянно трубили на первых полосах газет. Но к 1910-м гг., хотя в Мороленде еще шли бои, новости об имперских окраинах попадались в лучшем случае на последней странице. В 1913 г. журналThe Outlook, твердо придерживавшийся империалистских взглядов (его главным редактором был сам Теодор Рузвельт), сообщая о битве при Буд-Багсаке, счел нужным признать, что читателей могут удивить сообщения о продолжающейся войне.
Контраст с Британией был в этом смысле разительный. После того как в 1901 г. умерла королева Виктория, по всей Британской империи в день ее рождения стали отмечать День империи. В 1916 г. его сделали официальным праздником. В колониях и на Британских островах проводили шествия и парады, исполняли гимны, произносили речи. «Учителя постоянно напоминали нам, что 24 мая – День империи, – вспоминала одна жительница Дерби. – Нам с гордостью показывали те части карты мира, которые закрашены красным». Дети одевались в традиционные наряды жителей колоний.
У Соединенных Штатов тоже имелся патриотический праздник. Поначалу его отмечали в школах, а потом, как и День империи, в 1916 г. объявили официальным праздничным днем. Но День флага, как его назвали, не был посвящен прославлению империи. Как объяснял президент Вудро Вильсон, этот праздник давал возможность «жителям нашей страны… на время оставить повседневные дела и собраться вместе, продемонстрировав свое чувство принадлежности к единому народу», показать, что «Америка нераздельна». Британских детей призывали рассматривать карту мира, а американских – преклоняться перед государственным флагом, где каждый штат был обозначен звездочкой, но для территорий никаких обозначений не нашлось.
Если в этот день американские учителя и доставали карты (многие, несомненно, так и поступали), не вполне понятно, что на них можно было показать. Карты «Больших Соединенных Штатов», которые были в такой моде десятилетием раньше, все еще висели на стенах некоторых классов, но ближе к 1916 г. интерес к ним заметно уменьшился. Картографы вернулись к карте-логотипу, показывающей лишь штаты.
По мере приближения Первой мировой войны страну все больше охватывал национализм. А с распространением понятия нации как союза штатов, разделяющих одну культуру, один язык и одну историю, колонии казались все более далекими и туманными. Они в буквальном смысле исчезали с карт и со страниц атласов. Для гуановых островов это исчезновение стало не только символическим. Госдепартамент перестал настаивать на том, что эти необитаемые острова принадлежат США, и позволил многим из них незаметно перейти в иностранные руки. Другие территории попросту требовали меньшего внимания со стороны Вашингтона и материка в целом.
Как выразился Вильсон, они находятся «за пределами зачарованного круга нашей национальной жизни».
Скрыть существование империи помог и тот факт, что аннексии по большей части прекратились. Недавние споры империалистов и антиимпериалистов были столь ожесточенными отчасти из-за того, что те и другие представляли границы страны до 1898 г. как плотину, прорыв которой породил бы нескончаемый поток завоеваний. Чтобы не допустить этого, антиимпериалисты в конгрессе добились принятия закона, строго ограничивающего действия Соединенных Штатов в отношении Кубы. Он запрещал устанавливать «суверенитет, юрисдикцию или контроль» над островом – «за исключением случаев, когда это необходимо для умиротворения».
В случае Кубы экспансионистов осадили, но это не стало для них полным разгромом. Закон запрещал устанавливать американскую юрисдикцию над Кубой за одним исключением: это допускалось в целях «умиротворения». А кто определит, когда Куба умиротворена?
Как выяснилось, ответ на этот вроде бы риторический вопрос существовал. Определить степень умиротворения Кубы мог ее военный губернатор – не кто иной, как Леонард Вуд, товарищ Рузвельта по «Мужественным всадникам», а позже – организатор Резни при Буд-Дахо на Филиппинах. С точки зрения Вуда, умиротворение на Кубе могло наступить лишь с появлением там стабильного правительства. А какое правительство стабильно? То, при котором «можно занимать деньги под разумные проценты и под управлением которого люди готовы инвестировать капитал в страну», по определению Вуда. Он писал Мак-Кинли: «Когда меня спрашивают, что я понимаю под стабильным правительством, я отвечаю: “Возможность заимствовать под 6% годовых”».
Вообще-то администрации Мак-Кинли хотелось большего. Ей хотелось добиться, чтобы имущественные притязания США были защищены, а это представляло проблему, учитывая, что кубинские революционеры сожгли множество сахарных плантаций. Кроме того, ей хотелось иметь право вмешаться, если кубинская политика начнет выглядеть шатко. Используя угрозу продолжения военной оккупации как рычаг давления, Вуд вынудил кубинских законодателей согласиться с обоими требованиями, причем не просто принять их, но и закрепить в законодательстве. На протяжении 30 с лишним лет кубинская конституция содержала немыслимый пункт, предоставлявший Соединенным Штатам право вторгаться на Кубу (что США впоследствии делали четыре раза).
Власти Кубы также согласились (в обмен на то, чтобы Вуд убрался с острова) предоставить Соединенным Штатам в аренду участок площадью 28 квадратных километров для использования в военных целях. Залив Гуантанамо, как именовалась эта территория, технически считался кубинской территорией, однако Соединенные Штаты получали «полную юрисдикцию и контроль» над ним.
Это была, мягко говоря, очень необычная сделка. Она давала Соединенным Штатам множество преимуществ, которые обычно приносит колонизация, но без той ответственности, которую несут колонизаторы. Никто специально не стремился к такому положению вещей – оно стало результатом обходного маневра, придуманного администрацией Мак-Кинли для того, чтобы обойти ограничения, которые вписали в закон антиимпериалисты конгресса. В итоге появилась своего рода историческая развилка: Филиппины, Гавайи, Пуэрто-Рико, Американское Самоа и Гуам двинулись по одному пути, а Куба – по другому.
Чем дольше тянулась Филиппинская война, тем привлекательнее выглядел кубинский путь в глазах потенциальных империалистов. Номинально Куба сохраняла независимость, однако ее легко включили в сферу влияния США. Североамериканцы владели ее плантациями сахарного тростника, шахтами, табачной промышленностью, банками и огромной частью земли. Молодые кубинцы учили английский и играли в бейсбол.
Более того, Куба сумела избежать массового насилия, которое оставило горький след на Филиппинском архипелаге. По крайней мере, она избежала такого насилия со стороны Соединенных Штатов. В 1912 г., накануне того года, когда войска Джона Першинга истребили сотни моро на склонах Буд-Багсака, на Кубе появилась своя группа недовольных подданных, прежде довольно робких. Афрокубинцы, которых не допускали к участию в государственной политике, взялись за оружие и стали уничтожать имущество и нарушать производство в одной из провинций.
Прислушавшись к чаяниям американских инвесторов, опасавшихся за свою собственность на Кубе, президент Тафт направил в залив Гуантанамо морскую пехоту и сосредоточил в этом районе крупную военно-морскую группировку. Впрочем, корабли и морпехи так и не вступили в бой. С восставшими афрокубинцами расправилась Кубинская армия, уничтожившая тысячи человек в ходе войны, которая длилась не один месяц.
Кубинская модель пришлась США по вкусу. Когда администрация Рузвельта задумалась над созданием трансокеанского канала, который напрямую соединил бы атлантические торговые пути с тихоокеанскими (объем тихоокеанской торговли США сильно вырос к тому времени, поскольку Гавайи, Филиппины, Гуам и Американское Самоа стали американскими территориями), она обратила взор на Панамский перешеек, тогда принадлежавший Колумбии. Но США не стали покупать или завоевывать его. Вместо этого правительство Рузвельта убедило панамских националистов отделиться от Колумбии, а затем уже с ними провело переговоры о выделении небольшой зоны, где будет проложен канал. США взяли эту зону в бессрочную аренду. В пределах зоны договор предоставлял Соединенным Штатам «все права, власть и полномочия», какими они обладали бы, «если бы эта территория находилась под их суверенитетом». Однако, как и в случае с заливом Гуантанамо, теоретически Соединенные Штаты не обладали суверенитетом над Зоной Панамского канала.
Это были лишь первые шаги Рузвельта по новому пути. В 1903 г. в Доминиканской республике случился финансовый кризис. Президент страны Карлос Моралес дал понять, что готов приветствовать аннексию со стороны Соединенных Штатов (уже во второй раз страна откровенно предлагала себя северному соседу). Десятилетием раньше Рузвельт охотно ухватился бы за предложение Моралеса, но теперь, измотанный Филиппинской войной, он не проявил интереса к этой идее. «Мое желание аннексировать эту страну примерно такое же, как у наевшегося до отвала удава, которому предлагают проглотить дикобраза, подобравшись к нему сзади», – заметил Рузвельт.
Вместо этого он решил провернуть такую же сделку, как с Кубой. Его правительство получало временный контроль над доминиканскими финансами (тем самым гарантировав, что страна расплатится по кредитам, которые взяла в американских банках) в обмен на предоставление правительством Моралеса защиты от повстанцев и внешних врагов. Это обеспечивало охрану интересов США, но Доминиканская республика сохраняла независимость.
Такую хитрость вновь и вновь использовали в разных странах Карибского бассейна. Соединенные Штаты захватывали финансовые и торговые рычаги управления, однако формально оставляли чужой суверенитет ненарушенным. Эту тактику скромно именовали «долларовой дипломатией», хотя существовал и более точный (и не столь эвфемистичный) термин «дипломатия канонерок». Чтобы обеспечить политическую и финансовую «стабильность», войска США в период с 1903 по 1934 г. входили на Кубу (четыре раза), в Никарагуа (трижды), в Гондурас (семь раз), в Доминиканскую республику (четырежды), в Гватемалу, в Панаму (шесть раз), в Коста-Рику, в Мексику (три раза) и на Гаити (дважды). Соединенные Штаты помогали усмирять народные восстания, при необходимости меняли правительства и давали странам «советы», подкрепленные силуэтом линкора у берегов. Аннексированию же за это время подверглась лишь одна территория – Американские Виргинские острова: их США мирно купили у Дании в 1917 г.
В своем письме в университетскую газетуHarvard Crimson Альбису выражал надежду, что Пуэрто-Рико сумеет обрести независимость и стать чем-то вроде Кубы.
Надежды Альбису опирались главным образом на одну фигуру – Вудро Вильсона, избранного президентом США в 1912 г. Демократ-южанин Вильсон сильно отличался от трех республиканцев-империалистов, которые были его предшественниками на этом посту: Уильяма Мак-Кинли, Теодора Рузвельта и Уильяма Говарда Тафта.
Наиболее ярким был контраст с Рузвельтом. Еще мальчишкой Тедди Рузвельт радостными криками встречал солдат Союза, когда они шли через Нью-Йорк по пути на мятежный Юг, который намеревались усмирить. В зрелом возрасте Рузвельт стал наиболее воинственным и империалистически настроенным президентом в истории США. В противовес этому первые детские воспоминания Вильсона были связаны с армией Конфедерации, которую вот-вот разгромят войска Севера: раненых и умирающих бойцов-южан привозили в церковь его отца, которая служила госпиталем. Повзрослев, Вильсон совершенно не разделял страсть Рузвельта к завоеваниям. Своим госсекретарем он назначил Уильяма Дженнингса Брайана, выдающегося антиимпериалиста.
Когда Вильсона избрали президентом, около 10 000 филиппинцев торжественно прошествовали по улицам, отмечая это событие. Им было чему радоваться. Платформа Демократической партии на выборах 1912 г. осуждала империализм как «непростительную ошибку, которая втянула нас в непомерные расходы, ослабила вместо того, чтобы укрепить, и поставила нашу страну перед лицом обвинения в том, что она отказалась от фундаментальной доктрины самоуправления». В ходе предвыборной кампании Вильсон призывал дать Филиппинам независимость. Он заявил конгрессу, что колонии «больше нельзя эгоистично эксплуатировать» и что «привычные права и привилегии» американских граждан надо распространить и на обитателей этих колоний.
Это были не пустые слова. Вильсон положил конец военному положению на Филиппинах и заменил филиппинцами многих чиновников, прибывших туда с материка. В 1916 г. он поддержал законопроект о предоставлении этой колонии независимости в ближайшие четыре года. В сенате этот текст прошел с перевесом в один голос, но палата представителей его не одобрила. Вместо этого конгресс принял более слабый и туманный законопроект, обещающий Филиппинам свободу, когда они выполнят важнейшее, но подозрительно неопределенное условие – обзаведутся пресловутым «стабильным правительством».
Но Вильсон все равно добился многого. В 1917 г. на фоне давления, связанного с разворачивающейся войной, он поддержал еще один важный законопроект, на сей раз касающийся Пуэрто-Рико. Пуэрториканцев объявляли гражданами США и предоставляли им право избирать законодательные органы (хотя губернатор, назначаемый из Вашингтона, все равно мог накладывать вето на принимаемые законы). Это было не полной независимостью, однако, как с удовлетворением отмечал Альбису, «представляло собой форму автономии». Законопроект приняли.
Альбису писал, что все пуэрториканцы «верят в Соединенные Штаты и в то, что в их стране возобладает дух справедливости».
Понятно было, почему южанин Вудро Вильсон пытался умерить имперские амбиции США. Его симпатии к колонизированным народам, несомненно, подпитывались гневом по поводу того, как Север после войны с Югом обошелся со своими «завоеванными владениями» (как их именовал Вильсон), т. е. с бывшими штатами Конфедерации.
Однако в «южности» Вильсона имелась и другая, более темная сторона. Он был не просто сыном Юга, а сыном пастора-южанина, который некогда выступал в защиту рабства и даже написал брошюрку «Взаимоотношения хозяев и рабов согласно библейскому учению». Вильсон так и не избавился от этого мировоззрения в полной мере. Будучи президентом Принстона, он возражал против зачисления темнокожих студентов. Став президентом Соединенных Штатов, с одобрением посматривал на то, как министры его кабинета занимаются сегрегацией в обширных сегментах федерального правительства.
В отличие от некоторых фигур из своего окружения, Вильсон не считал небелых недочеловеками, но рассматривал многих из них как «детей», которых необходимо «натаскать», прежде чем они сумеют управлять собой. А если «дети» получат власть, которой они не готовы распорядиться? Такое развитие событий виделось ему как полный кошмар. Он вспоминал бывших рабов, которые получали политические посты сразу после окончания Войны Севера и Юга. Как писал Вильсон, то было время, когда «белые люди Юга» оказались «под пятой у негров». На его взгляд, это была катастрофа, «подлинное ниспровержение цивилизации». Он полагал, что недолгое участие афроамерикацев в политике оставило рану «несравненно более глубокую и трудно заживающую», чем сама война.
Такие взгляды не были чем-то мимолетным. Они заняли немалое место в пятом томе «Истории американского народа» Вильсона (1902 г.). Благодаря публикации этого труда (по мнению историка Фредерика Джексона Тёрнера, его современника) Вильсон стал «первым ученым-южанином со знаниями и талантом, позволившими рассмотреть американскую историю в целом». Другие рецензенты разделяли восхищение Тёрнера историческим многотомником Вильсона, однако им бросались в глаза неприкрытые симпатии автора к ку-клукс-клану, организации, миссию которой Вильсон описывал как «защиту наших южных краев от уродливейших опасностей, возникающих во время революции». Вильсон порицал куклуксклановцев за излишнюю горячность, но выступал в защиту их мотивов. Как он писал, они действуют исходя «исключительно из инстинкта самосохранения».
Точно так же относился к ку-клукс-клану и Томас Диксон-младший, близкий друг и бывший одноклассник Вильсона, написавший собственный труд на данную тему – роман «Куклуксклановец», который быстро превратили в театральную пьесу. В 1915 г. Диксон и режиссер Д. Гриффит использовали этот роман как основу для сценария фильма «Рождение нации». Это было эпическое повествование о том, как ку-клукс-клан мстит за поражение южан в войне. Фильм, конечно, был немой, но в титрах, появлявшихся на экране, цитировались высказывания Вильсона.
Черные активисты, опасавшиеся пагубного влияния «Рождения нации» на их дело, настаивали, чтобы города Восточного побережья запретили выход фильма в своих кинотеатрах. Диксон обратился за помощью к Вильсону, и президент устроил специальный показ в Белом доме. Если верить Гриффиту, после просмотра картины президент заметил, что «она учит истории сурово, словно удар молнии», хотя и отказался высказаться о ней публично. Тем не менее Диксон и Гриффит использовали это неявное одобрение президента, чтобы убедить муниципальных чиновников дать разрешение на показ фильма.
Фильм «Рождение нации» стал самым популярным в стране. Ку-клукс-клан, который к 1915 г. уже не действовал, отчасти возродился. Его вербовщики пользовались фильмом для привлечения миллионов новых членов.
Через пять месяцев после премьеры Вильсон практически воспроизвел сюжет «Рождения нации», отправив морскую пехоту в черную республику Гаити, чтобы перехватить управление страной у ее «нестабильного» правительства. Оккупация продолжалась долго и не ограничилась президентским сроком Вильсона. Она завершилась лишь в 1934 г.
Итак, существовали два Вильсона – Вильсон-освободитель и Вильсон-расист. Непонятно было, какой кому достанется.
С приближением Первой мировой войны Вильсон все больше подчеркивал свою антиимпериалистическую сторону, пытаясь выставить Соединенные Штаты подлинным светочем свободы. Когда большевики взяли власть в России и их вождь Ленин призвал к «освобождению всех колоний», Вильсон не возражал. «Дни завоеваний и территориальных захватов ушли в прошлое», – заявил он, выступая в конгрессе с речью о целях войны. Эти цели – «Четырнадцать пунктов» Вильсона – включали в себя «свободный, непредубежденный, абсолютно беспристрастный пересмотр всех колониальных притязаний».
Правительство США поспешило оповестить весь мир об этих «Четырнадцати пунктах». В Китае текст речи Вильсона использовали на уроках английского. Многие китайские школьники и студенты выучили «Четырнадцать пунктов» наизусть.
Возможно, они заметили намеренную туманность вильсоновских формулировок. Речь президента, безусловно, не походила на решительные требования Ленина немедленно положить конец империям. Но Ленин был всего лишь главой страны-изгоя, а Вильсон управлял богатейшим государством планеты. Поэтому слова Вильсона нашли куда больший отклик по всему миру. Сотни националистов из разных уголков Земли направляли ему просьбы о поддержке. Они надеялись, что война, пожирающая Европу, может ослабить хватку европейских империй и что Вильсон способен помочь этому.
Альбису тоже думал в подобном ключе. По его словам, Вильсон «недвусмысленно намекнул пуэрториканцам, что независимость Пуэрто-Рико будет признана». Альбису надеялся, что, вступив в ряды Армии США, поможет добиться этого. На его взгляд, участие в войне должно было «принести огромную пользу пуэрто-риканскому народу». Ему казалось, что «30 000 или 40 000 искалеченных пуэрториканцев», вернувшихся на родину после героического участия в европейских сражениях, станут весомым вкладом в борьбу Пуэрто-Рико за самоуправление. Это были не такие уж необычные рассуждения. В Индии даже пацифист Махатма Ганди призывал соотечественников участвовать в европейской войне, чтобы благодаря этому в конечном счете добиться автономии от Британии.
Националисты надеялись, что смогут пожать плоды этого самопожертвования в результате послевоенного урегулирования, детали которого обсуждались на Парижской мирной конференции 1919 г., когда вырабатывался Версальский мирный договор. Там-то и должны были появиться правила нового международного порядка. Прежде всего нужно было решить, что делать с колониями побежденных держав – Германии и Оттоманской империи, а потом возникал и более масштабный вопрос о судьбе имперского миропорядка в целом.
Националисты всего мира стремились добраться до Парижа – и до Вильсона. Индийский национальный конгресс проголосовал за то, чтобы отправить Ганди выражать требования этой партии. Египетские националисты выбрали своим эмиссаром Саада Заглула, одного из ведущих реформаторов страны. Заглул начал брать уроки английского, надеясь, что сумеет встретиться с Вильсоном. Он писал американскому президенту: «Египетский народ сильнее всех прочих ощущает радость от рождения новой эры, которая, благодаря вашим энергичным и плодотворным действиям, вскоре распространится на всю вселенную». Сторонники Заглула даже создали новую политическую партию, чтобы обеспечить его участие в Парижской мирной конференции. Они назвали свою партию «Вафд» (в переводе с арабского это слово означает «делегация»).
Менее известные националисты тоже рвались к Вильсону. Нгуен Тат Тань, 28-летний кухонный помощник родом из Французского Индокитая, проживавший в Париже, подготовил документ, где вкратце перечислялись требования его колонии. Он подписал его «Нгуен-Патриот» и прошел по коридорам Парижской конференции, раздавая копии направо и налево. Одну он вручил помощнику Вильсона, пообещавшему, что покажет текст президенту.
Альбису тоже хотел попасть в Париж. Но ему не повезло – Военное министерство США задержало его в Пуэрто-Рико, где он тренировал солдат. Прежде чем его подразделение отплыло в Европу, война закончилась.
Впрочем, у Альбису появился еще один шанс. Из массачусетского Кеймбриджа пришла телеграмма от нового президента гарвардского клуба Cosmopolitan, в которой сообщалось, что американские университетские клубы Cosmopolitan отправляют совместную делегацию на Парижскую конференцию. Гарвард выдвинул своим представителем Альбису. Неясно было, гарантировало ли это поездку Альбису, но его сокурсники, похоже, считали, что да. В феврале 1919 г. они организовали танцевальный вечер с платным входом, чтобы собрать $200, необходимые для его отправки в Париж.
Лидеры колонизированного мира засобирались к Вудро Вильсону, надеясь заручиться его поддержкой. Но их ждало глубочайшее разочарование. Британцы, контролировавшие перемещения в пределах своей империи, не разрешили Ганди отправиться в Париж. Они арестовали Саада Заглула и выслали его на Мальту (он в конце концов все-таки добрался до Парижа, но к тому времени Вильсон уже уехал).
Педро Альбису Кампоса ждали свои невзгоды. Подобно многим пуэрториканцам, он считал себя белым человеком. Однако в его роду были коренные пуэрториканцы и темнокожие (будущая жена приняла его за уроженца Южной Азии, когда впервые с ним встретилась). Армейское командование направило его в отдельный черный полк – сегрегация цвела пышным цветом. Альбису возражал и настаивал на своей принадлежности к белым. Он наверняка испытал немалое унижение, когда специальная врачебная комиссия после его обследования заключила, что это не так.
Узнав о возможности попасть на Парижскую конференцию, Альбису поспешил на материк, чтобы отправиться во французскую столицу оттуда. Однако он не мог добраться из Пуэрто-Рико напрямую до американского Севера – ему пришлось сойти на берег в техасском Галвестоне и проехать через Юг. Письменных свидетельств об этом путешествии не сохранилось, но его путь как «черного» человека, по американскому Югу времен законов Джима Кроу, судя по всему, оставил у него в памяти глубокий след: он до конца жизни выступал против расизма «южного» типа. Так или иначе, странствия Альбису по Югу сильно замедлили его передвижение. Когда он добрался до массачусетского Кеймбриджа, было уже поздно ехать на мирную конференцию.
Подобно Ганди и Заглулу, Альбису не сумел встретиться с Вильсоном. Но даже если бы ему это удалось, не вполне понятно, что он смог бы сделать. Вильсон очень красноречиво выступал от лица малых стран, рассуждая об их праве на самоопределение, но при этом имел в виду страны Юго-Восточной и Центральной Европы – Югославию, Чехословакию, Польшу, Венгрию и т. п. Пуэрто-Рико в его списке не было.
Вильсон ничего не предпринял для освобождения Пуэрто-Рико. Более того, он воспользовался войной как поводом длярасширения американской империи. В 1917 г. его правительство купило Датскую Вест-Индию – небольшую группу карибских островов близ Пуэрто-Рико, ценную не столько своим населением (около 26 000 человек), сколько перспективой размещения военно-морских баз. Эта колония, Американские Виргинские острова, стала первой населенной колонией, полученной США со времен территориальных приобретений 1898–1899 гг.
Что касается националистов из колонизированного мира, то нет никаких доказательств, что Вильсон вообще читал их многочисленные петиции. Нгуен-Патриот не дождался от него ответа. Единственным неевропейским националистом, сумевшим достучаться до Вильсона в Париже, стал Ян Смэтс, который вскоре стал премьер-министром Южно-Африканского Союза. Он стремился к созданию международной системы, позволяющей усилить контроль белых над югом Африки.
Смэтс добился чего хотел. Имперский порядок устоял, и все колонии держав-победительниц остались в неприкосновенности. Колонии проигравших стран не стали освобождать, а распределили между победителями. Единственным новшеством стало то, что теперь их классифицировали как «подмандатные территории» под общим управлением Лиги Наций (именно это предлагал Смэтс). Мандаты раздавались согласно явно расовой иерархии: ближневосточные территории находились в ней наверху («Класс А» – к нему относили земли, находящиеся на пути к независимости), а африканские и островные тихоокеанские – ниже («Класс B» и «Класс C»).
Японская делегация предложила включить в статью Версальского договора, где говорилось об учреждении Лиги Наций, положение о расовом равенстве. Это предложение поддержали большинством голосов: французская делегация даже сочла его «бесспорным». Однако Вильсон блокировал его, отказавшись в принципе допустить появление принципа расового равенства.
Трудно переоценить последствия этого краха надежд для колонизированной части мира. Для колоний 1919-й стал годом перелома, когда националистические движения отбросили тактику деликатных петиций. Именно в этом году Ганди перестал надеяться, что Индия может стать равным партнером в рамках британской конфедерации, и нацелился на независимость. Это был год, когда у британцев в Индии, казалось, все выходит из-под контроля: именно к этому времени относятся и начало кампаний ненасильственного сопротивления, организованных Ганди, и усиление репрессий со стороны колониальных властей («Амритсарская бойня»), и вторжение с территории Афганистана, и восстание индийских мусульман, которое быстро распространилось на всю Индию.
В Египте арест Заглула и других националистов породил волну протестов, которую впоследствии назвали Революцией 1919 г. Двенадцатилетний мальчик, увлеченный этим водоворотом, впоследствии вспоминал, как «полный энтузиазма» ходил по мечетям и залам собраний, произносил страстные речи и декламировал стихи. Корейцы провозгласили независимость от Японии в том же 1919 г. и вышли на улицы («Движение первого марта»). В Китае произошло похожее народное восстание (в его центре было «Движение четвертого мая»), вспыхнувшее как реакция на передачу Японии германских территорий Китая в рамках парижских соглашений. Один китайский протестующий с отвращением назвал лидеров союзнической коалиции, заседавших в Париже, «шайкой грабителей, намеренных заграбастать территории и получить контрибуции».
Подобная враждебность не слишком заботила тогдашних лидеров США, которым было мало дела до таких мест, как Египет или Корея. Но позже она обрела куда большую значимость. Китайским протестующим, который жаловался на собравшихся в Париже «грабителей», был не кто иной, как Мао Цзэдун. Нгуен-Патриот тоже прославился, хотя и под другим именем – Хо Ши Мин. Египетский мальчишка, читавший стихи и произносивший речи, Сейид Кутб, стал одним из ведущих исламистских мыслителей и главным вдохновителем Усамы бен Ладена.
Ну а что же Альбису? Педро Альбису Кампос стал самым активным из внутренних антиимпериалистов, с которыми имели дело Соединенные Штаты.