Открытие выставки «Большая Америка» 1 июля 1899 г. стало пышным мероприятием. Тысячи зрителей стекались в Омаху, чтобы увидеть «Всемирный съезд красавиц», Мавританский дворец, электрический фонтан со струями всех цветов радуги, выступление филиппинского оркестра и реконструкцию триумфа Дьюи в Манильской бухте. Ветераны войны с Испанией, в том числе один из кавалерийских взводов «Мужественных всадников», промаршировали по аллеям выставки под приветственные крики публики.

Последними шли солдаты 1-го добровольческого полка Небраски, и зрители поглядывали на них с недоумением. КорреспондентDenver Evening Post не мог не отметить, что «выглядели они довольно жалко»: форма рваная, все изранены, вообще вид потрепанный.

Все объяснялось тем, что они прибыли прямо с Филиппин.

•••

Мало кто предполагал, что все обернется именно так. Война начиналась с многообещающего альянса – Соединенные Штаты и Филиппины против Испании. Коммодор Дьюи хозяйничал на море, а Эмилио Агинальдо добивался новых и новых побед на суше, так что события развивались быстро и благоприятно для союзников. Дьюи осуществлял морскую блокаду и снабжал Агинальдо оружием, а тот, в свою очередь, использовал это оружие для вытеснения испанцев.

Для Агинальдо, вождя неудавшегося восстания против Испании в 1896 г., появление Дьюи стало подарком судьбы. «Американцы, не из корыстных побуждений, а из соображений человечности, вняв жалобам множества гонимых, сочли уместным взять под свое крыло нашу возлюбленную родину, – гласило воззвание агинальдовской хунты, адресованное филиппинскому народу. – Повсюду, где только увидите развевающийся американский флаг, собирайтесь вокруг него. Они – наши спасители!»

Веру Агинальдо в Соединенные Штаты подпитывали неоднократные заверения Дьюи и других официальных представителей США в том, что по окончании войны филиппинцы получат независимость, к которой так стремятся. Агинальдо с некоторым опасением отмечал, что эти посулы носили исключительно устный характер, но не сворачивал с пути. В июне 1898 г. он учредил правительство (назначив себя «верховным правителем») и выпустил от его имени декларацию независимости Филиппин, где говорилось: «Находясь под защитой могущественного и человечного государства, Соединенных Штатов Америки, мы настоящим провозглашаем от имени и по воле народа Филиппинских островов, что он свободен и независим».

Вновь созданное правительство тут же занялось государственным строительством. Всего за несколько месяцев оно разработало проект конституции, начало издавать газету, открыло школы, основало университет, стало выпускать свои деньги, назначило дипломатов, принялось собирать налоги. Придумали и государственный флаг. Согласно Декларации независимости, он был красно-бело-голубым, «в знак почтения к флагу Соединенных Штатов Северной Америки и нашей глубокой благодарности этой великой стране за бескорыстную защиту, которую она нам предоставила».

Трения начались в августе. Осада Манилы, которую совместно предприняли Армия США и Филиппинская освободительная армия, завершилась, когда испанцы сдали город, но одним лишь Соединенным Штатам. После того как американские войска вступили в город, не пустив в него своих братьев по оружию, Мак-Кинли выпустил собственную декларацию. Из его слов следовало, что не будет «никакой совместной с повстанцами оккупации» и что филиппинцы «должны признать власть военной администрации и правительства США».

Так началось противостояние, в котором ни одна из сторон долго не могла одержать верх. Соединенные Штаты заняли Манилу и распоряжались на море. Правительство Агинальдо заявляло, что контролирует всю остальную страну, хотя на менее населенном юге, в культурном отношении сильно отличавшемся от севера, его власть была номинальной.

Филиппинские части, еще недавно осаждавшие Манилу, теперь выжидали, удерживая позиции в пригородах. Американские солдаты выжидали внутри города, коротая время по-солдатски. На главной торговой улице открылось множество баров, в результате чего оккупанты любовно прозвали ее «Пивным желобом янки». Проститутки устремились в Манилу из России, Румынии, Австрии, Гонконга, Сингапура, Индии и Японии. Для секс-работниц это было нечто вроде эпохи золотой лихорадки.

Шло время, и войска с обеих сторон испытывали все большее нетерпение из-за вынужденного бездействия. Противники осыпали друг друга бранью. Надежды на дипломатическое решение вопроса рухнули в декабре, когда правительство Мак-Кинли подписало с Испанией пресловутый договор о покупке Филиппин за $20 млн. Эта новость «прозвучала как гром среди ясного неба в революционном лагере», писал Агинальдо.

Мак-Кинли издал распоряжение, чтобы военное правительство Манилы «как можно скорее взяло под контроль всю уступленную нам территорию». Агинальдо в ответ заявил, что отвергает этот «насильственный и агрессивный захват» Филиппин. Он учредил новое правительство, на сей раз республиканское, и принес присягу в качестве первого президента Филиппин. Затем устроил роскошный инаугурационный банкет в европейском стиле, с меню, написанным по-французски.

Чем больше Мак-Кинли и Агинальдо упорствовали в своих притязаниях на суверенитет над островами, тем сильнее тревожились манильцы. В первую неделю января 1899 г. около 30 000 жителей бежали из города. Две недели спустя один китаец пытался дать пинка псу, принадлежавшему испанцу, но слетевший с ноги деревянный башмак случайно угодил в лицо филиппинцу, оказавшемуся рядом. В другом месте это прошло бы незамеченным, ну разве что завязалась бы драка. Но в Маниле нервы у всех были так напряжены, что это событие стало искрой, упавшей на сухой трут. Все стали захлопывать и запирать двери, доставать пистолеты и ружья. Жители города спешили укрыться кто где мог. «На 15 квадратных километрах не осталось мужчины, женщины или ребенка, которые не знали бы, что соседи бегут, спасаясь от неведомых, но страшных монстров, – сообщала одна газета. – Всех охватил ужас, побуждающий в панике уносить ноги».

Этот международный собачье-башмачный инцидент все-таки сошел на нет с минимальным кровопролитием. Единственной жертвой стал несчастный пес (в суматохе его кто-то пристрелил). Но две недели спустя события раскрутились по-настоящему. Рядовые Уильям Грейсон и Орвилл Миллер из 1-го добровольческого полка Небраски (того самого, бойцы которого хромали на параде во время выставки «Большая Америка» пять месяцев спустя), патрулируя в ночное время пригороды Манилы, наткнулись на трех или четырех филиппинских солдат. Грейсон скомандовал им: «Стой!» Но кто он такой, чтобы тут распоряжаться? Филиппинцы ответили ему тем же приказом: «Стой!»

«Я решил, что нужно открыть огонь», – вспоминал Грейсон. Что он и сделал. Они с Миллером застрелили трех филиппинцев и побежали за подкреплением. «Подъем, ребята! – кричал Грейсон. – Тут во дворах полно негритосов».

Конечно, этому предупреждению было далеко до знаменитого «Англичане идут!».[26] Но как призыв к бою оно подействовало. Уже через несколько часов Соединенные Штаты пошли в наступление. Война началась.

•••

Наблюдавшему за этой войной издалека могло показаться, что силы противоборствующих армий примерно равны. Американский контингент в Маниле и ее окрестностях насчитывал около 20 000 человек. Численность бойцов Освободительной армии оценить труднее, оценки варьируют от 15 000 до 40 000. Американцы были лучше вооружены, зато филиппинцы знали местность.

Однако уже первый полный день боевых действий показал, насколько различаются сражающиеся стороны. В сражении 5 февраля, ставшем самым кровопролитным в этой войне, число погибших и раненых с американской стороны составило 238 человек, а с филиппинской – несколько тысяч. В официальном отчете сухопутных сил США говорится о 4000, однако это чистое предположение.

Причиной такой огромной разницы в потерях отчасти стало вооружение. У людей Агинальдо имелись кое-какие орудия, но снарядов у них было мало. Треть бойцов, окружавших Манилу, не имела даже винтовок. Одно подразделение сражалось копьями, другое (противостоявшее артиллерийской батарее штата Юта) – луками и стрелами. Существовал даже «батальон», собранный из детей, которые должны были швырять в противника камни.

Острая нехватка огнестрельного оружия сильно ограничивала возможности филиппинских сил на протяжении всей войны. Бойцам Агинальдо приходилось довольствоваться тем, что удавалось контрабандой ввезти из других районов Азии (а этот канал был сильно ограничен из-за морской блокады, устроенной американцами) или захватить в бою. Они собирали выброшенные американскими солдатами консервные банки и пытались делать из них патроны, плавили церковные колокола, чтобы изготовить пули, использовали серу со спичек, делали порох на основе древесной смолы. На более поздних этапах войны борцы за независимость отправляли ловцов жемчуга на поиски боеприпасов, которые могли сбросить в воду отступающие испанцы.

Но дело было не только в оружии. Ведение войны – если не наука, то как минимум искусство, требующее практики. Американские солдаты были хорошо подготовлены, а многие уже поучаствовали в боях. Генералы, которые ими командовали, часто имели за плечами опыт сражений в войне Севера и Юга или стычек с индейцами. В 1898 г. большинству из них шел уже шестой или седьмой десяток.

У филиппинской стороны ситуация была иной. Как колонизированные подданные Испанской империи, филиппинцы не имели собственной армии. Многие из тех, кто приобрел боевой опыт в ходе восстания 1896 г. или войны 1898 г., погибли, так что в распоряжении Агинальдо была лишь, как он выражался, «остаточная армия», «пестрая компания необученных новобранцев и добровольцев». Большинство из них не имели даже базовых навыков обращения с огнестрельным оружием.

К тому же их вожди были невероятно молоды. В 1898 г. генералу Артемио Рикарте, «отцу Филиппинской армии», исполнилось 32 года, а генералу Эмилио Хасинто, считавшемуся мозгом революции, – 24 года. В числе основных командиров были также генерал Антонио Луна (32 года), генерал Мариано Нориэль (32 года), генерал Мигель Мальвар (33 года), генерал Грегорио дель Пилар (23 года) и самый молодой генерал Мануэль Тинио (21 год). В 1896 г. Тинио бросил школу, чтобы принять участие в революции, и уже через два года дослужился до генерала. Его адъютанту было 15.

Самому Агинальдо в 1898 г. исполнилось 29 лет. Он прожил долгую жизнь и умер в 1964 г.

Эта неоперившаяся армия, конечно, не могла выстоять против вооруженных сил Соединенных Штатов. Война началась в феврале 1899 г. В марте американцы захватили Малолос, столицу Филиппинской республики, потеряв всего лишь одного человека. Агинальдо сумел бежать и перенес свое правительство в Сан-Исидро. Когда пал и этот город, революционер перебросил правительство в Кабанатуан, а затем – в Тарлак, свою четвертую столицу. Тарлак пал в ноябре на 10-м месяце войны. Агинальдо скрылся в горах, отказавшись сообщать свое местонахождение даже собственным полевым командирам.

Генерал Артур Макартур (отец более известного Дугласа Макартура), командовавший американскими силами на Филиппинах, заключил, что война закончена, поскольку «не осталось организованных повстанческих формирований, по которым можно нанести удар».

Но Макартур ошибался. В последующие месяцы столкновения между двумя сторонами стали происходить вдвое, а затем и втрое чаще, чем прежде. То, что Макартур принял за конец войны, на самом деле стало началом использования филиппинцами новой стратегии. Осознав, насколько велико военное превосходство противника, Агинальдо перестал учреждать столицы и вести бои традиционного типа. Он велел своим последователям стать партизанами.

Это была неплохая идея. Если детально спланированные операции классического типа обнажали слабые места филиппинских войск, то партизанские бои позволяли использовать сильные стороны армии Агинальдо – знание местности, популярность его идей в народе. Инсурректос, как их прозвали, могли нападать из засады на американские патрули, а потом, спрятав оружие, растворяться среди мирного населения. Они могли получать еду, убежище и информацию даже в тех городах, которые официально находились под контролем США.

Один очевидец, который в те годы был еще мальчишкой, вспоминал, как покупательницы на рынке, торгуясь с продавцами, сообщали свои наблюдения о численности и передвижениях американских частей в виде тех сумм, по которым они купили бы манго и гуайяву, а торговцы фруктами передавали эти данные партизанам. Он рассказывал также, как дети, завидев приближающийся американский патруль, предупреждали об этом партизан, «случайно» кидая мяч в открытые окна их домов.

Все это требовало поддержки населения, и Агинальдо не стеснялся прибегать к силе, чтобы заручиться такой поддержкой. Впрочем, в 1899 г. ему не нужны были особые меры убеждения. «Мне пришлось, пусть и неохотно, принять тот факт, что филиппинцы в своей массе лояльны по отношению к Агинальдо», – признавался Макартур.

•••

Агинальдо беспокоили не филиппинцы, во всяком случае поначалу. Его заботили избиратели, которые принимают участие в выборах американского президента. Он видел цель партизанской войны не в разгроме американской армии (конечно же, никто не рассчитывал, что он сможет это сделать), а в том, чтобы измотать ее. Если бы удалось продолжить бои на протяжении ноября, то это, на его взгляд, могло бы повлиять на исход выборов 1900 г.

Разумеется, филиппинцы не имели права голоса на этих выборах. Но они могли оказать воздействие на их результаты иначе. Мак-Кинли снова выдвинул свою кандидатуру, на сей раз в компании Рузвельта в качестве предполагаемого вице-президента, так что от Республиканской партии не следовало ждать помощи. Агинальдо больше интересовал демократический оппонент Мак-Кинли – Уильям Дженнингс Брайан, который проиграл президентскую гонку в 1896 г. и теперь баллотировался вновь. Брайан заявлял, что намерен дать Филиппинам свободу.

Для Агинальдо это была война за сердца и умы. Он делал ставку на то, что американским избирателям неуютно в роли колонизаторов и что картина гибели филиппинцев за свою независимость произведет на них достаточно сильное впечатление, так что итоги выборов 1900 г. окажутся иными, чем в 1896 г.

Может быть, в национальный характер американцев и в самом деле вплетено глубинное неприятие идеи империи? Может быть, у них со времен Войны за независимость сохранились антиимпериалистические настроения? Историки уже много десятилетий спорят об этом. Отличным доводом в пользу ответа «да» является случай Сэмюэла Клеменса, известного под псевдонимом Марк Твен.

Твен был необычной личностью. Он отвергал чопорные условности Викторианской эпохи, не стеснялся в выражениях и затрагивал табуированные темы. Из-за этого современники считали его своего рода придворным шутом, стоящим в писательской иерархии куда ниже таких почтенных авторов, как Уильям Дин Хауэллс и Генри Уодсворт Лонгфелло. Однако сегодня их мало кто помнит, тогда как Твена оказалось невозможно забыть. Он кажется более «американским», чем не только они, но и почти все прочие писатели США.

В этом смысле лучше всего сравнивать Твена не с Хауэллсом или Лонгфелло, а с его британским современником Редьярдом Киплингом. Обоих по сей день высоко чтут как авторов, писавших обыденным языком о провинциальной жизни. Марка Твена, пожалуй, больше всего помнят благодаря роману «Приключения Гекльберри Финна» (1885 г.) – о белом мальчике и темнокожем мужчине, отправившихся в плавание по реке Миссисипи. Киплинг, считавший Твена «самой крупной фигурой своего времени», прочел «Гека Финна» с восхищением. Затем он написал собственный роман «Ким» (1901 г.) – об одиссее белого мальчика и мужчины-азиата в колониальной Индии. Твен перечитывал «Кима» каждый год.

Однако эти два писателя очень непохожи, что объясняется, пожалуй, серьезным различием культур Британии и Соединенных Штатов. Киплинг был одним из главных проповедников имперского духа. Он дружил с Рузвельтом и увлеченно наблюдал, как разгорается конфликт на Филиппинах. Свои советы он изложил в виде стихотворения, которое приобрело фантастическую популярность. Сигнальный экземпляр был отправлен Рузвельту, а выход стихотворения в свет по невероятному стечению обстоятельств совпал с днем, когда война разразилась всерьез. Оно называлось «Бремя белых: Обращение к Соединенным Штатам» и начиналось так:

Сегодня, когда империализм нигде не в почете, стихотворение Киплинга кажется интеллектуальными развалинами, оставшимися с ушедших времен. Это самый памятный гимн империи среди всех, какие были написаны на английском языке.

В момент публикации стихотворения Твен, возможно, разделял выражаемые в нем чувства. Он сам вспоминал, что был тогда «рьяным империалистом»: «Я хотел, чтобы американский орел с победным криком ринулся в Тихий океан». Однако, наблюдая за тем, как разворачивается филиппинский конфликт, Твен обнаружил, что уже не может придерживаться имперской линии. В 1900 г. он объявил себя «антиимпериалистом».

Твен был не просто антиимпериалистом, а самым известным антиимпериалистом своей страны. Он стал вице-президентом Нью-Йоркской антиимпериалистической лиги и уничижительно-саркастическим хроникером войны, масштабы которой неуклонно расширялись. «Видимо, существуют две Америки, – размышлял он. – Одна освобождает пленника, другая отбирает у пленника свободу, которую он только что обрел, и затевает с ним беспричинную стычку, а потом убивает его, чтобы занять землю».

Твен предлагал второй Америке внести поправку в Декларацию независимости: «Источник справедливой власти правительств – согласие управляемых имибелых людей». Он придумал и новый вариант флага – красно-черно-синий с черепом и костями вместо звезд.

Звучит резко, чего уж там. Впрочем, важно отметить, что даже Твен оказался в этом вопросе не главным радикалом. Как и надеялся Агинальдо, Филиппинская война всколыхнула антиимпериалистические настроения, бродившие в крови многих американцев. Даже Демократическая партия (в эпоху законов Джима Кроу не самая леворадикальная организация) порой впадала в антиимперский раж, рассуждая на эту тему. В ее программе 1900 г. утверждалось, что война – это «преступная агрессия», порожденная «жаждой наживы», и она наверняка погубит Соединенные Штаты. «Никакая страна не может долго существовать в смешанном состоянии полуреспублики и полуимперии, – предостерегали авторы программы. – Империализм за границей быстро и неизбежно приведет к деспотии на родине».

Сторонники имперского духа взяли верх на выборах 1900 г. Киплинг, понятно, голосовать на них не мог – он не был гражданином США. Марк Твен отказался в них участвовать, хотя в шутку признался, что любой кандидат, разделяющий платформу придуманной им «Антипончиковой партии», может рассчитывать на его поддержку. Что же касается остальной страны, то судьбу заморской империи впервые позволили решать избирателям. А поскольку подборка основных кандидатов не изменилась с прошлых выборов, это был неплохой барометр для оценки настроений американцев в отношении имперского вопроса.

Антиимпериалисты провалили это испытание. В 1896 г. Мак-Кинли набрал 51% голосов избирателей. В 1900 г. избиратели отдали ему 52% голосов, а доля проголосовавших за него выборщиков выросла с 61% (в 1896 г.) до 65%. Народ одобрил его имперский курс. Имперская политика с тех пор не выносилась на публичное обсуждение в качестве серьезного предвыборного вопроса.

Марк Твен чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он продолжал обличать империализм, но самые едкие тексты клал в стол, так как теперь не видел возможности опубликовать их. После его смерти в 1910 г. литературные душеприказчики предпочли их скрыть. Лишь в 1960-е гг., когда его размышления об империи увидели свет и стали использоваться противниками войны во Вьетнаме, читающая публика осознала всю глубину ненависти Твена к имперской политике.

•••

Между тем на Филиппинах американские войска перестали миндальничать. Предвыборная кампания в США заставила американцев обратить особое внимание на войну, и генерал Макартур по указанию Мак-Кинли старался не предпринимать действий, которые демократы могли бы представить как зверства. Теперь, когда этот прожектор общественного внимания выключили, Макартуру хотелось побыстрее покончить с войной. Он выпустил новую серию приказов. Взятых в плен мятежников разрешалось казнить. Города, которые оказывают им поддержку, разрешалось уничтожать. Излюбленным методом стало их сожжение, а поскольку почти все города на севере Филиппин оказывали помощь повстанцам, любой из них мог стать местом большого пожара.

Американских солдат не нужно было особенно подталкивать к выполнению таких приказов. Макартур отлично знал, что его ребята воспринимают филиппинцев не как своих соотечественников-американцев, а как докучливых «аборигенов». Когда Уильям Говард Тафт, в ту пору – главный законодатель этой колонии, называл филиппинцев «нашими смуглыми младшими братьями», солдаты лишь презрительно посмеивались. Они часто распевали песенку, которая хорошо отражала их взгляд на вещи:

Американские солдаты и в самом деле редко употребляли слово «брат» применительно к филиппинцам. Они предпочитали слово «гугу»: специалисты по этимологии считают, что впоследствии от него произошло слово «гук», которым американские бойцы часто называли местных жителей во время войн в Корее и во Вьетнаме. Белые солдаты, расквартированные на Филиппинах, также использовали привычное домашнее слово «ниггер». Они даже включали его в тексты своих песен вроде баллады с красноречивым названием «Не выношу я ниггеров, приятель».

Темнокожие солдаты, воевавшие на Филиппинах в составе войск США, лишь морщились, слыша это. Они связывали расизм, так пронизавший войну, с тем расизмом, который оставили на родине: 1890-е гг. ознаменовались расцветом практики линчевания. Инсурректос тоже заметили эту связь и стали выпускать пропагандистские листовки, где говорилось, что черным американским солдатам стоит задуматься, не перейти ли на сторону противника.

Любопытно, что один из них так и поступил. Дэвид Фейген из 24-го пехотного полка согласился занять должность в армии Агинальдо. Командование Армии США, полное решимости в зародыше пресечь такую практику, назначило за голову Фейгена вознаграждение $600 – эквивалент трехлетнего жалованья рядового. И получило желаемое: голову Фейгена (или, по крайней мере, якобы принадлежавшую Фейгену) принес в холщовом мешке филиппинский охотник.

Но Фейген был исключением. По большей части американские солдаты сплотились вокруг идеи борьбы с аборигенами. Впрочем, чтобы перетянуть филиппинцев на свою сторону, они развернули масштабную кампанию по устройству водопровода и канализации, строительству дорог, просвещению населения в тех районах, которые контролировали войска США. В тех же районах, которые они не контролировали, американцы провели серию рейдов, расстреливая мятежников и сжигая деревни.

Солдаты пользовались и кнутом, и пряником, но ассоциировали себя именно с кнутом. Если американские бойцы времен Второй мировой воспринимали себя как G. I. Joes – простых парней, служащих стандартными винтиками громадной бюрократической машины, – то воевавшие на Филиппинах американцы видели себя «странниками», пробирающимися по враждебной территории в поисках партизан. Сегодня можно встретить памятники «Страннику» в десятках американских городов. Это наиболее заметные монументы, посвященные той войне.

«Походы странников» наносили врагу огромный урон, но сами по себе не могли погасить восстание. Множество партизан оставалось на свободе, и города продолжали их подкармливать. Возможно, филиппинцы помогали мятежникам, так как горячо поддерживали дело Агинальдо, а возможно, просто считали, что инсурректос гораздо лучше умеют выявлять и наказывать предателей, чем Армия США. Как бы там ни было, все отлично понимали, что неспособность американцев отличать друзей от врагов сильно мешает им вести успешные боевые действия. Один полковник описывал Армию США как «слепого великана», который «достаточно могуч, чтобы сокрушить противника, однако не в состоянии отыскать его».

Неуклюжей американской армии никак не удавалось искоренить восстание с помощью скальпеля, и она взялась за косу. В рамках политики «реконцентрации» американцы сгоняли сельское население в укрепленные города или лагеря – где его можно было держать под наблюдением. С армейской точки зрения это вносило ясность в туманную ситуацию. Находившиеся в зоне реконцентрации считались «усмиренными». Те же, кто оставался за ее пределами, усмиренными не считались, и с ними можно было поступать соответствующим образом: перекрывать поставки продовольствия, сжигать жилища или просто расстреливать.

Как ни крути, реконцентрация была повторением той тактики, которую Испания некогда применяла против кубинцев, т. е. именно того, что побудило Соединенные Штаты заняться «освобождением» Кубы. Это «звучит ужасно», сознавался в дневнике один американский чиновник. И добавлял: «Но работает это великолепно».

Казалось, война и в самом деле подходит к концу. Разочарование итогами американских выборов 1900 г. и просто общая измотанность мятежников давали о себе знать. Богатые образованные филиппинцы начали приспосабливаться к американскому владычеству. Через месяц после выборов 1900 г. более сотни представителей колониальной элиты сформировали Федералистскую партию, которая, как следует из названия, стремилась к включению Филиппин в состав Соединенных Штатов с последующим обретением статуса штата. К тому же чем более туманно выглядели перспективы национальной независимости, тем меньше филиппинцы горели желанием поддерживать повстанцев.

В марте 1901 г. последовал еще один удар – американцы взяли в плен Агинальдо. Он не только сдался, но и принес клятву верности Соединенным Штатам. «Пусть остановятся потоки крови, – писал он в очередной прокламации. – Положим конец слезам и горестям». Многие другие высокопоставленные командиры Освободительной армии сдались вслед за ним. Удовлетворенно решив, что война завершилась, Мак-Кинли вывел основную часть Филиппин из-под контроля американских военных властей и передал ее гражданскому правительству Тафта. Это произошло 4 июля 1901 г. – аккурат в День независимости США.

Джордж Фрисби Хоар, ведущий антиимпериалист конгресса, лишь покачал головой: «Мы своими руками уничтожили единственную республику в Азии».

•••

Идея завоевания чужой земли всегда сводилась к одному: одолей вождя – и страна твоя. Соединенные Штаты на собственном опыте убедились в порочности такого подхода, когда купили Филиппины у Испании и обнаружили, что сражаются с Филиппинской освободительной армией. Теперь им предстояло еще раз усвоить тот же урок.

Филиппинский архипелаг включал в себя более 7000 островов. Война против Агинальдо шла главным образом на самом крупном из них – северном острове Лусон, где располагалась Манила и проживала половина населения страны. Испанцы управляли колонией с Лусона, мятежник Агинальдо управлял с Лусона – и теперь Соединенные Штаты намеревались действовать так же.

Одолей вождя – и страна твоя.

Но чем дальше на юг, тем менее значимыми казались события, происходящие на Лусоне. Особенно капитуляция Агинальдо. По идее, она должна была означать конец существования Филиппинской республики. Однако, при попытке взять под контроль Самар, третий по величине остров архипелага, американцы обнаружили, что местные жители по-прежнему верны идеалам национализма. В мае 1901 г. Макартур приказал принять «решительные меры» для «очистки» Самара «как можно скорее».

Такого рода решительные меры стали к тому времени стандартной практикой: прекращение торговли, сжигание сельскохозяйственных культур, переселение гражданских, «походы» против партизан. Но гражданское население стало сопротивляться. Группа из 5000 жителей города Балангига, увидев, как их продовольствие уничтожают, сельскохозяйственные орудия конфискуют, а соседей сажают за решетку, неожиданно атаковала лагерь американских военных США. За один день они убили 45 солдат.

«Резня в Балангиге», как ее стали называть, вселила ужас в сердца колонизаторов. «Половина наших знакомых, с которыми мы встречались, говорила об одном – они убеждены, что весь архипелаг вот-вот запылает, как вулкан, и всех нас скоро перебьют в собственных постелях», – вспоминала Нелли, жена Тафта.

Армия США вновь активизировала свои действия. «Они посеяли ветер, – заявил один армейский капитан. – Что ж, они пожнут бурю».

На месте «Резни в Балангиге» сегодня находится большая скульптурная группа, прославляющая героизм жителей города: здесь они показаны врывающимися в одну из палаток американцев

Буря явилась в лице майора Эдвина Гленна, который распорядился провести полномасштабное расследование. Сам он был любителем допросов с пристрастием и предпочитал метод, который к тому времени набрал популярность в американской армии. Если допрашиваемые, в числе которых были городские чиновники и священники, не давали удовлетворительных с точки зрения майора ответов, то Гленн прибегал к «водолечению». Вот как один из солдат описывал этот метод: «Человека кладут на спину, держат за руки и ноги, вставляют в рот палку и льют из ведра воду в рот и в нос, а если он не сдается – выливают еще ведро. Он от этого дела раздувается, что твоя жаба».

В организации бури участие принял также генерал Джейкоб Смит. Он когда-то участвовал в Бойне на ручье Вундед-Ни, где американские солдаты перебили множество индейцев племени лакота, в том числе женщин и детей, а теперь действовал теми же методами на Филиппинах. «Пленных не брать, – якобы велел Смит одному из подчиненных. – Убивайте и жгите. Чем больше убьете и сожжете, тем больше вы меня порадуете». По требованию генерала солдаты захватывали запасы риса, а местных жителей мужского пола старше 10 лет, которые отказывались признавать власть американского правительства, расстреливали. Его приказ (опять же, по слухам) сводился к одной короткой фразе, написанной каллиграфическим почерком: «Все внутренние районы острова Самар превратить в разоренный край».

Смит так и не реализовал эту чудовищную цель, но операция на острове Самар продемонстрировала худшие черты той войны. Кроме того, она показала, что независимо от картины, которую рисовали в Вашингтоне, война не закончена. В действительности она продолжалась даже на Лусоне. Там угли восстания тоже полыхали жарко: провинция Батангас открыто сражалась с оккупантами – повстанцы наносили удары по всему острову.

Чем дольше шла война, тем грязнее становились ее методы. Филиппинские националисты, столкнувшись с трудностями в получении поддержки городов, перешли к тактике террора: они похищали, пытали, казнили «коллаборационистов», порой весьма изощренными способами. Армия США, со своей стороны, расширяла сферу реконцентрации. Американские солдаты, хотя это и было запрещено командованием, продолжали пытать пленных. Подобно персонажам адского мюзикла, бойцы выразили свои чувства в очередном музыкальном номере. Один из них сочинил бодрую песенку под названием «Водолечение на Филиппинах»:

На материке скандальные новости об этих зверствах вызвали возмущение. Майор Гленн попал под суд за применение пыток. Генерала Смита, отдавшего приказ о массовом уничтожении местных жителей, судили не за преступления против филиппинцев, а за «поведение, повлекшее за собой нарушение должного порядка и воинской дисциплины».

Действия Смита нельзя считать характерными для тогдашних американских операций на Филиппинах. Они явно ставили администрацию США в неловкое положение, но вряд ли шли полностью вразрез с высшими целями войны. Сам Рузвельт, автоматически ставший президентом после убийства Мак-Кинли, давно воспринимал борьбу с «дикарями» как форму боевых действий, «где к мирному населению не проявляют снисхождения, где слабых безжалостно преследуют, где с побежденными обращаются сурово и немилосердно». Тем не менее он полагал, что это «наиболее праведная из всех войн».

Гленна в итоге оштрафовал и на месяц отстранили от боевых действий (от его водолечения «никто серьезно не пострадал», как настаивал Рузвельт). Смиту объявили выговор и отправили в отставку. «Если рассматривать его деятельность в совокупности, то она была полезной американской армии, а значит, и всей стране, – размышлял Рузвельт. – Достойно глубокого сожаления, что в данном случае он повел себя именно так: это помешало ему в дальнейшем приносить пользу родине».

•••

Какое бы «глубокое сожаление» ни выражали по поводу этой жестокой тактики, когда она выплыла на свет, не приходилось сомневаться в ее мрачной действенности. Американские власти предоставляли местным жителям работу по благоустройству страны, что подрывало поддержку мятежников горожанами. Тех же, кто упорно продолжал сопротивляться, ждали пытки, поджоги и лишение продовольствия. Конгрессмен-республиканец, совершивший в 1902 г. поездку по Лусону, в одной из газет написал об увиденном так: «Мы прошли по стране победным маршем и очистили ее самым решительным образом. Наши солдаты не брали пленных, не вели записей, а просто сметали все на своем пути и убивали филиппинцев, которых удалось захватить».

Читая такие рассказы, можно подумать, что большинство умерших тогда филиппинцев пали от рук рьяных «странников», как если бы война велась лишь на острове Самар. Несомненно, от пуль и факелов погибли десятки тысяч человек. Однако причины смертности филиппинского населения в те времена значительно сложнее. Как часто бывало в XIX в., большинство жертв войны скончались не от пуль, а от болезней.

Еще больше осложняет картину тот факт, что заболеваемость выросла еще при испанцах. Конец XIX в. оказался для Филиппин бурным временем: люди активно перемещались по архипелагу, к тому же при этом часто разрушался давний экономический уклад. Миграция и экономическая нестабильность привели к гибельным эпидемиологическим последствиям. Самым заметным событием стала эпидемия холеры 1882–1883 гг., унесшая жизни сотен тысяч людей, и вспышка чумы рогатого скота в 1887 г., уничтожившая девять десятых поголовья. Перед глазами Дьюи еще не появились огни Манильской бухты, а всадники апокалипсиса уже присматривались к Филиппинам.

Как только грянула война с Соединенными Штатами, на архипелаг обрушились холера, малярия, дизентерия, бери-бери, чума скота, туберкулез, оспа и бубонная чума. «Все напасти, которые только могли приключиться со страной, уже произошли или продолжали происходить», – вспоминала Нелли Тафт.

Войска обеих сторон, наступая или отступая, несли с собой болезни. Переносчиками заболеваний становились и проститутки, устремившиеся в Манилу, и бесчисленные беженцы, согнанные с места войной. Люди, перемещавшиеся с невиданной прежде интенсивностью, попадали в малярийные зоны или покидали их, унося инфекцию в крови. От малярии страдал сам Агинальдо, не говоря уже о бойцах, которые ушли вместе с ним в горы.

Болезни распространялись не только из-за миграции, но и из-за скученности. С эпидемиологической точки зрения реконцентрация была особенно ужасающей тактикой, в результате которой люди с разным иммунитетом и с разными заболеваниями оказывались в одном и том же тесном пространстве, где царила антисанитария. К тому же реконцентрация отрывала филиппинцев от родных полей, вынуждая полагаться на привезенную пищу (зачастую на бедный витаминами рис из Сайгона), а то и просто голодать. Плохое питание повышало восприимчивость к множеству болезней и напрямую вело к бери-бери.

Следует отметить, что бери-бери, т. е. авитаминоз, подхватить чрезвычайно трудно. Чтобы заболеть им во взрослые годы, надо придерживаться очень ограниченного рациона – скажем, месяцами питаться одним шлифованным рисом. Но филиппинцы, отлученные от своих ферм и имеющие возможность покупать лишь самые дешевые продукты, страдали этим недугом в огромном количестве, скорее всего, десятками тысяч. Хуже всего его переносили маленькие дети. Хотя врачам того времени была неизвестна младенческая форма бери-бери (а значит, такой диагноз нигде не зафиксирован), несомненно, именно из-за нее Манила тех времен имела самый высокий в мире уровень детской смертности.

Реконцентрация нанесла большой ущерб не только городам, но и сельской местности. Фермеров сгоняли в города-гарнизоны, и поля стояли нераспаханными. Произошло прямо-таки библейское событие: необрабатываемые поля привлекли полчища саранчи, что еще больше подточило поставки продовольствия. Армия США лишь усугубила положение, объявив войну еде: сжигала амбары с зерном, конфисковывала или убивала сельскохозяйственных животных, перекрывала торговые пути. Да, партизаны голодали, но вместе с ними голодали и все остальные.

Все, кроме американских солдат. Армия США высасывала из филиппинской экономики огромную часть продуктов питания – риса, яиц, куриного и другого мяса, рыбы, фруктов. Когда же в филиппинской экономике не осталось мяса, армия стала ввозить говядину из недалекой Австралии на судах-рефрижераторах. Благодаря вакцинам, свежей пресной воде, хорошим санитарным условиям и изобилию продуктов американские части почти не страдали от болезней, которые выкосили коренных жителей колонии.

До середины 1902 г. включительно американские силы потеряли 4196 человек, причем более трех четвертей скончались от болезней. Что касается противника, то Соединенные Штаты говорят о 16 000 филиппинцев, убитых в бою. Но это число отражает лишь зафиксированные боевые потери, которые составляют ничтожную долю общей смертности. Генерал Джеймс Франклин Белл, архитектор стратегии реконцентрации, прикидывал, что на одном только Лусоне война унесла шестую часть населения – примерно 600 000 человек. В учебниках истории обычно приводится оценка 250 000 для всего архипелага, хотя эта величина не подкреплена фактами. По данным наиболее тщательного исследования, проведенного историком Кеном де Бевуазом, за 1899–1903 гг. из-за войны лишились жизни около 775 000 филиппинцев.

«Конечно же, мы жаждем воинской славы, – писал Марк Твен, отмечая это страшное количество жертв, – но тут она слишком уж лавинообразная».

В День независимости США, 4 июля 1902 г., Рузвельт объявил об окончании Филиппинской войны. Если оценки де Бевуаза верны, то она унесла больше жизней, чем Война Севера и Юга.

•••

Власти страны не впервые объявляли об окончании этой войны. Заявление Рузвельта было даже не вторым по счету.The Washington Post напоминала, что Тафт заявлял о «четвертом и последнем прекращении боевых действий» двумя годами раньше и что «с тех пор войну заканчивали еще шесть раз».

«То, что выглядит скверно, не вредно убить лишний раз», – заключала газета.

Колониальные власти не раз объявляли войну законченной, но она упорно возрождалась, так что вряд ли стоило удивляться, когда выяснилось, что и слова Рузвельта преждевременны. Как и прежде, неприятности подстерегали колонизаторов за пределами Лусона, только на сей раз еще дальше к югу.

Регион Мороленд – острова Минданао, Палаван, Басилан, а также архипелаг Сулу – представлял собой сравнительно малонаселенную нижнюю треть Филиппин. Это была словно другая страна. Населяли ее главным образом не католики, как остальную часть архипелага, а мусульмане, которых называли моро. Ими управляли султаны и дату – правители более низкого уровня. Там действовало исламское право, были распространены многоженство и рабовладение.

Поскольку каждый свободный моро постоянно носил холодное оружие, Мороленд можно было считать регионом, вооруженным до зубов.

Испания так и не сумела взять Мороленд под контроль. Она удовлетворилась чем-то вроде пакта о ненападении, который метрополия заключила с султаном Сулу. Соединенные Штаты последовали примеру испанцев, подписав с султаном договор, оставлявший в неприкосновенности его полномочия. «Означает ли это, что в Соединенных Штатах снова узаконено рабство?» – недоумевали американские антиимпериалисты. «Рабы – часть нашей собственности, – настаивал султан. – Для нас станет огромной потерей, если мы лишимся ее». Вашингтон решил закрыть на это глаза, тем более что заключение Верховного суда по «Островным делам» закрепило выводы, согласно которым Тринадцатая поправка не распространяется на Филиппины[28].

Впрочем, трудно было предполагать, что этот шаткий мир станет вечным, особенно если учесть растущее присутствие Армии США на юге архипелага. Столкновения начались с битвы при Баяне в мае 1902 г. всего за два месяца до того, как Рузвельт объявил Филиппинскую войну законченной. Те, кто внимательно читал его заявление, наверняка понимали, что гражданские власти контролируют лишь христианские области. Моролендом и горными районами Лусона по-прежнему управляли американские военные.

Непонятно было, что военным делать с Моролендом. Соединенные Штаты еще никогда не правили мусульманским народом, и мнения американских чиновников на сей счет сильно расходились.

Один подход продвигал капитан Джон Першинг, удерживавший позиции на берегу озера Ланао, крупного водоема на острове Минданао (в районе этого озера проживало около половины мусульманского населения Мороленда). Имя Першинга замелькало в новостях во время президентской предвыборной кампании 2016 г., когда Дональд Трамп с видимым удовольствием расписывал, как этот «суровый парень» в свое время поймал полсотни «террористов», обмакнул 50 пуль в свиную кровь, выстроил пленных в ряд и расстрелял 49 из них, а одного отпустил, чтобы тот рассказал о случившемся. «И 25 лет там больше не было никаких проблем, все было окей, ясно?» – заключил Трамп.

В действительности вовсе не «окей». Дело даже не в этике внесудебных расправ, а в том, что Трамп чудовищно исказил исторические факты. На самом деле Першинг проявил огромное сочувствие к моро. Он наносил им дипломатические визиты, не беря с собой оружия. Он изучал их язык и обычаи, ел их пищу («Никогда не пробовал более вкусной курицы»), считал некоторых из них «близкими друзьями». К 1903 г. этот офицер уже мог вести дипломатические встречи невысокого уровня без переводчика.

Дружелюбный подход сработал: Першинга избрали правителем-дату (единственным дату среди американских чиновников) и сделали «почетным отцом» жены султана Баянского. Он осуществил 45-километровую экспедицию вокруг озера, завязывая или укрепляя альянсы там, где это было возможно, и ведя войну там, где не удавалось заключить союз. До этого ни один американский или испанский чиновник не объезжал это озеро.

Вот за что имя Першинга попало в заголовки американских газет. Этот молодой, привлекательный миротворец был полной противоположностью генералу Джейкобу Смиту с его идеей «разоренного края». Рузвельт произвел Першинга в бригадные генералы (тот перескочил при этом через 909 старших по званию офицеров).

Разумеется, примиренческий подход Першинга подразумевал терпимость к обычаям моро, в том числе и к рабству. Не все американцы готовы были пойти на такое. Особо непримиримую позицию занимал генерал Леонард Вуд, старый боевой товарищ Рузвельта по «Мужественным всадникам», ставший в 1903 г. губернатором провинции Моро. Вуд был человеком неуступчивым – «нетерпимым, заносчивым, высокомерным, чересчур уверенным в своей правоте», как описывал его один из соратников. И ему претила мысль о самоуправлении моро. На встрече с рядом дату острова Холо губернатор объявил, что «наступил новый порядок. Теперь островами владеет новая и очень сильная страна – Соединенные Штаты».

Вуд вышел из соглашения о невмешательстве, отменил рабство и учредил подушный налог, отлично зная, что эти действия спровоцируют столкновения. «Им будет вполне достаточно одного зримого урока, – писал он Рузвельту, – но урок этот должен быть таким, чтобы потом не понадобились мелкие повторения».

Генерал учредил зоны реконцентрации и инициировал серию рейдов, которые к тому времени стали там чем-то вроде традиции.

Вуд надеялся ограничиться «одним зримым уроком». Вместо этого он получил то, чего так опасался: десяток «мелких повторений». Его рейды привели к гибели тысяч моро, но так и не положили конец войне. В 1905 г. сотни участников сопротивления (целыми семьями) бежали к кратеру спящего вулкана Буд-Дахо. Протестуя против запрета рабства, а главное – против вудовского налога, они, в сущности, создали своего рода микро-Конфедерацию[29] на вершине горы.

Именно с таким противником Вуд жаждал сразиться. В марте 1906 г. он направил туда экспедиционные силы. «Битва», длившаяся четыре дня, получилась однобокой: один американский солдат живописал, как моро падают «словно костяшки домино» под огнем американских пулеметов. Вуд потерял всего 21 человека, а в стане моро, по его оценкам, было около 600 погибших, хотя переводчики-филиппинцы, состоявшие при американской армии, говорили о 1000. «Все защитники уничтожены», – докладывал Вуд.

Соединенные Штаты уже знали примеры такой резни. Вундед-Ни, Сэнд-Крик, Кровавый остров – войны с индейцами окрасили Американский Запад в цвет крови. Но битва при Буд-Дахо затмевала эти стычки. «Мы извели их под корень, не оставив даже младенца плакать по своей убитой матери, – с горечью писал Марк Твен (этот текст не предназначался для публикации). –Несомненно, это величайшая победа, какую когда-либо одерживало христианское воинство Соединенных Штатов, ее даже не с чем сравнить».

Солдаты стоят над рвом, полным мужских и женских трупов, после резни при Буд-Дахо (1906 г.). Уильям Дюбуа назвал этот снимок «наиболее красноречивым из всех зрелищ, какие мне доводилось видеть» и предложил разместить его в аудитории, где преподавал, «чтобы студенты навсегда запомнили, что это такое на самом деле – война, в особенности захватническая»

«Я бы не хотел взять на себя такое даже ради наполеоновской славы», – писал Першинг жене. Однако и он не избежал этой участи, когда в 1909 г. стал губернатором провинции Моро. Несмотря на надежды Вуда, что «один зримый урок» положит конец сопротивлению, война не прекратилась: рейды, ответные рейды, вооруженные банды, военное положение не исчезли. В 1911 г. Першинг, устав от этого, распорядился полностью разоружить провинцию и потребовал, чтобы моро сдали не только огнестрельное, но и холодное оружие.

Если бы федеральный чиновник отдал такой приказ на материке, то нарушил бы Вторую поправку[30]. Но здесь это распоряжение лишь возмутило и встревожило население. От 6000 до 10 000 местных жителей спешно покинули свои дома и поднялись на вершину другого вулкана – Буд-Багсак. Они захватили с собой около 300 винтовок.

Першинг оказался терпеливее Вуда. Он выжидал не один месяц. В конце концов у мятежников стала кончаться еда и большинство из них вернулись обратно. Однако терпение Першинга было не бесконечным, и в июне 1913 г. он предпринял неожиданную атаку. «Никогда прежде не видел такого ожесточенного сражения», – писал он, отмечая, что моро «получили взбучку, которую, как я полагаю, запомнят надолго». В итоге Першинг потерял 15 человек и (по его прикидкам) убил от 200 до 300 моро, включая женщин и детей. Историки дают разные оценки этих потерь – от 200 до 500 с лишним человек.

•••

Но и бойня при Буд-Багсаке не положила конец войне. Бои продолжались – в том же месяце произошло еще несколько сражений. Насилие не прекращалось в регионе не один год. Несмотря на это, в провинции Моро объявили гражданское правление уже в 1913 г., положив конец 14 годам военного положения.

С 1903 г. высшая должность в американских сухопутных силах – начальник штаба Армии США. Джеймс Франклин Белл, архитектор стратегии реконцентрации, занял этот пост, вернувшись с Филиппин. Позже на это место пришел Леонард Вуд – через четыре года после Буд-Дахо. Першинг же, покинув провинцию Моро, командовал Американскими экспедиционными силами в Европе и стал героем Первой мировой войны. А потом его тоже назначили начальником штаба Армии США.

Первые 12 начальников штаба Армии США все участвовали в Филиппинской войне. Если считать с начала боевых действий в 1899 г. до окончания военного положения в Мороленде в 1913 г., то получится, что это вторая по длительности война (после афганской), в которой когда-либо принимали участие Соединенные Штаты.