Папа всегда говорил, что Катица и рояль созданы друг для друга. Где бы в доме ни стоял рояль, как бы ни переставляла мама мебель и ни делала ремонт, – портрет Катицы всегда висел так, что она смотрела через плечо на свой миниатюрный рояль «Блютнер».

Мне даже неловко от того, сколько мне было лет, когда я поняла, что генеалогические древа патриархальны, женщины появляются из ниоткуда и ни к кому не привязаны, кроме мужчин, за которых выходят замуж. Вскоре после начала века Катица Шварц стала Катицей Хольцер, а рояль стал частью нашей семьи.

До замужества жизнь Катицы наполняла иллюзия независимости. Она росла одной из шестерых детей в Кечкемете, городке средней величины, расположенном на полпути между Будапештом и Сегедом. Моя прабабушка была невероятно одаренной ученицей и первой еврейской девочкой, сдавшей экзамены в гимназию для мальчиков. В то время уже существовали законодательные ограничения на доступ к высшему образованию для еврейских детей. А еврейские девочки достигали этого еще реже. Она хорошо училась, но ее настоящая страсть и талант лежали в области искусства. Она была первой пианисткой в семье и оживала, проявляя свои творческие способности, будь то игра на музыкальных инструментах, живопись или сочинение стихов. Ее отец, Густав Шварц, позволил дочери поступить в университет. Она изучала искусство в Будапеште и была студенткой венгерского историка литературы Жолта Бети[13]. Во время учебы она ездила в Италию, где занималась живописью. Две написанные в то время картины в рамках висят среди семейных портретов в нашем доме в Берлине. Моя любимая – вертикальный пейзаж, похожий на стены итальянского городка. Краски нанесены обильно, землисто-коричневые оттенки прекрасно иллюстрируют солнечный свет, отражающийся от башни в центре картины. Перспектива нарушена, но две крошечные фигурки у входа в башню до того милые и изящные, что мой нетренированный глаз ни за что не догадался бы, что это работа студентки. Я выросла в полном неведении, что эта картина кисти прабабушки. Это не значит, что мне никто об этом не рассказывал. Наверняка об этом упоминали, но пока я не взялась за написание этой книги, сложно фиксировала информацию, касающуюся моего семейного древа. Тяжесть его ветвей каким-то образом ослабляла мою память на имена и детали. Сколько бы раз мне ни показывали семейное древо, я часто указывала на один из портретов, в окружении которых росла, и спрашивала отца: «Напомни, кто это такой?» или смотрела на имена и говорила: «И кем они нам приходятся?»

Было крайне необычно, чтобы женщина училась в университете, но, полагаю, отец Катицы счел бы искусство приемлемым предметом для леди с определенным социальным статусом. «Определенный социальный статус» был в новинку для семьи Шварц, которая совсем недавно поднялась по социальной лестнице со скромного уровня сельскохозяйственной деятельности. Как бы ни преуспевала Катица в учебе, она не закончила курс и бросила учебу, когда Аладар предложил ей выйти за него замуж.

Сейчас я понимаю, что знаю свою прабабушку Катицу только через призму мужчин в ее жизни. Ее отца, мужа и сына, которые, несомненно, очень ее любили. В их рассказах она предстает как уверенная в себе, откровенная, умная и талантливая женщина. По крайней мере, ее снабжают эпитетами, выходящими за рамки ее физических качеств, чего нельзя сказать о большинстве женщин в пересказе моего деда. Я никогда не узнаю, как она относилась ко всему этому в те времена, насколько сильно переживала, что не закончила учебу, что после свадьбы бросила свой дом, переехала в Сегед и забросила все свои интересы.

По словам Стефана, Катица никогда не переставала страстно рассказывать о Флоренции и Риме.

Ее муж, Аладар, был чрезвычайно мягким, нежным и добрым человеком. Я вижу это по его румяным щекам и искрящимся карим глазам на портрете. Врожденная чуткость позволила ему выбрать для будущей жены особенно продуманный подарок на помолвку. Он знал, что это понравится его независимой партнерше, любящей искусство и музыку. Что-то значимое.

Что касается отношений Аладара и Катицы, то фотографии и передаваемые из поколения в поколение истории указывают на то, что они были довольны друг другом и их связывала хотя и не страстная любовь, но добрые приятельские отношения. Разводы и вторые браки не были редкостью по обе стороны семейного древа, но мои прабабушка и прадедушка оставались вместе до самого конца.

Это могла быть история Катицы-пианистки. Но у меня нет записей ее игры. Насколько мне известно, она никогда не выступала перед публикой. Если она и сочиняла песни, а я сердцем чую, что она это делала, то мелодии затерялись во времени. Это также могла быть история пианистки Энни, единственной дочери Катицы, которая была не менее одаренной, любила играть на фортепиано и писать стихи так же, как и петь. Как и ее мать, Энни пошла по пути, продиктованному социальными нормами, принятыми в отношении ее пола. Она никогда не занималась музыкой профессионально и рано вышла замуж за мужчину почти вдвое старше себя из соображений безопасности. Так что это история не Катицы, не Энни, а ее первенца. Возможно, ему и не была предоставлена абсолютная свобода сделать музыку своей карьерой, но благодаря тому, что родился мужчиной, он смог этой свободой воспользоваться.

Мир, в котором появились на свет Стефан, его братья и сестры, и тот, частью которого стала Катица, выйдя замуж, настолько мне чужд, что кажется выдумкой. Когда я думаю о том, какой была эта семья в дни своей славы, благородная семья Бастай Хольцер, воображение рисует фантастические образы роскоши, своего рода каталог изысканного текстиля, мебели искусной работы, персидских ковров, апартаментов с высокими потолками, заполненных антиквариатом, семейными портретами и нашим роялем. У семьи Хольцер даже есть собственный герб. Мы повесили его в рамке над дверью в доме моих родителей в Берлине: три бастиона на щите и золотой лев с мечом поверх короны. Цвета короны – красный и синий.

Странное ощущение – видеть, как личная история твоей семьи так аккуратно вписывается в историю Холокоста. Чтобы придать дополнительный контекст жизнеописанию Стефана, его пути и пути тех, кто был до него, я приобрела книгу с мрачным названием «Политика геноцида: Холокост в Венгрии» Рэндольфа Л. Брэма. Я читаю ее во время гастролей, когда путешествую по Великобритании на поездах. В перерывах между чтением книга лежит на маленьком столике напротив сиденья рядом с полупустым стаканчиком кофе на вынос, и я наблюдаю ее зловещее отражение в окне, за которым проплывают мирные холмы Средней Англии.

Семейное древо Хольцеров имеет глубокие корни. Его ветви переплетаются с историей города Сегед и прослеживаются уже со второй половины XVIII века. История взлета и падения компании «С. Хольцер и сыновья» начинается с Якоба Хольцера. У меня нет описания его внешности, но у представителей этого рода темные волосы, тонкие черты лица и небольшой рост. Считается, что Якоб – первый венгерский член семьи. Он переехал в Сегед с территории современной Чехии в период ранней волны иммиграции в XVII веке.

Вполне вероятно, что причиной миграции Якоба в Сегед стало желание спастись от погромов, антисемитских расправ и нападений, которые происходили на протяжении XVIII и XIX веков в Восточной и Центральной Европе. Антисемитизм присутствовал в общественном дискурсе и политической жизни многие века.

В новой стране, которую он избрал своим домом, Якоб торговал тканями как независимый уличный торговец. Вместе с женой они были одной из одиннадцати еврейских семей, получивших официальное разрешение на поселение. Жили скромно, родив двух сыновей и двух дочерей. Именно старший сын, Соломон, в 1848 году основал компанию «С. Хольцер и сыновья», и эта дата не случайна. В 1848 году в Венгрии людям, исповедующим иудаизм, разрешили владеть бизнесом. До этого такая деятельность была под запретом.

Благодаря тому, что его отец разбирался в тканях, Соломон начал торговать из дома. За 10 лет компания значительно выросла. Но пока семейство Хольцеров и их бизнес процветали в Сегеде, на мировой арене происходили более масштабные события. В том же 1848 году тысячи мирных жителей пострадали от антисемитских нападений в более чем тридцати городах Венгрии. Тем временем в континентальной Европе нарастала напряженность между старой феодальной и новой парламентской системами. В порыве перемен Венгрия стала третьей страной в Европе, которая ввела новые законы в пользу более прогрессивного демократического правительства. Когда император Австрии и король Венгрии Франц Иосиф I отменил эти законы в горделивой попытке подавить движение, конфликт обострился. Военная интервенция привела к мощному националистическому настрою и началу Венгерской войны за независимость.

Около 40 % солдат Венгерской революционной армии составляли представители этнических меньшинств, и Соломон Хольцер был одним из них. Он испытывал огромную гордость за родную страну, которую его родители избрали своим домом. В то время как отец и мать говорили и переписывались в основном на немецком и идише, Соломон ассимилировался и считал себя в первую очередь венгром. Он по-прежнему играл активную роль в религиозной общине, но выступал за модернизацию внутри нее. Так, во время войны за независимость Венгрии Соломон солдатом-добровольцем сражался за свою страну. Однако после целого года боевых действий могущественная объединенная русско-австрийская армия разгромила венгерские войска, и Венгрия вновь оказалась под властью короны.

Вернувшись домой, Соломон обнаружил, что компания «С. Хольцер и сыновья» процветает. В его отсутствие жена, Франциска, управляла бизнесом и присматривала за их пятью детьми.

Соломон мирно скончался в своем доме в 1886 году в возрасте 75 лет. Компания продолжала существовать, а его старший сын, Якоб (названный в честь деда), возглавил ее и превратил кустарное производство в империю.

Якоб Хольцер был необычайно трудолюбивым человеком. Он жил чрезвычайно экономно, а все, что зарабатывал, либо реинвестировал в компанию и пускал на создание будущего для своих детей, либо возвращал обществу. По семейным преданиям, он зашивал карманы брюк и пиджака, чтобы не носить деньги с собой, и не поддавался искушению потратить их на что-то, что считал легкомысленным. Все, что оставалось в конце налогового года, он вкладывал в недвижимость, открыв несколько филиалов по всей Венгрии и за ее пределами, на территории современных Сербии и Румынии, а в конечном итоге стал покупать доходные дома в Сегеде, Будапеште и Берлине.

Иммигрант в третьем поколении, чей дед приехал в Венгрию уличным торговцем, вывел семью в высший средний класс, Якоб расширил компанию, открыв розничный магазин готовой мужской одежды, а также ателье по пошиву униформы и костюмов по индивидуальным меркам. Кроме того, была налажена торговля подкладочными тканями и галантереей, а также шляпами, пуговицами и фурнитурой. У компании появились международные оптовые клиенты в Лондоне и Вене, а венгерская королевская семья заказала у них церемониальные костюмы для визита короля в Сегед. Флагманский магазин одежды располагался в Сегеде на улице, которая сегодня носит имя Ференца Деака. Якоб купил все жилое здание целиком, а магазин разместился на первом этаже и выходил окнами во двор.

В семье Хольцеров шутки передавались из поколения в поколение. Большинство анекдотов о моих предках состоят из их острот и колких высказываний. Как бы серьезно Якоб ни относился к бизнесу, он был известен своей веселой натурой. Моя тетя Юлия помнит передаваемую из поколения в поколение историю о том, как Якоб, довольно крупный мужчина, сидел, выпятив живот, и указывал тростью на дверь своей квартиры на верхнем этаже, в шутку приказывая лошади с повозкой подъехать и забрать его с дивана.

Якоб был исключительной личностью и нашел равного себе человека в лице своей жены, Юлии Грубер. Уверенная в себе, высокообразованная женщина с чувством собственного достоинства, Юлия посвятила свою жизнь благотворительности, которая в становлении семьи Хольцер сыграла не менее важную роль, чем сам текстильный бизнес. С 1867 года она являлась активным членом правления одной из крупнейших благотворительных организаций – Женского общества, а позже была избрана его президентом. В этой роли она курировала бесчисленные благотворительные проекты, такие как строительство сиротского приюта и богадельни. Вместе с мужем и шурином она даже учредила стипендию для детей, которая позволила бы им учиться в университете. Компания «С. Хольцер и сыновья» также бесплатно снабжала одеждой местные семьи малоимущих.

У Юлии и Якоба родились шестеро детей, три сына и три дочери. Сыновья, Тивадор, Эмиль и мой прадед, Аладар, получили в компании равные доли и стали четвертым поколением в семье, работавшим в текстильной промышленности в Сегеде. Сыновья также стали владельцами семейной недвижимости. Дочери не получили никакой доли ни в бизнесе, ни в собственности, но о них «финансово позаботились».

Юлия любила искусство и прекрасно в нем разбиралась. Она состояла в Сегедском обществе любителей искусства, документально подтверждено, что она страстно коллекционировала картины, мейсенский и жолнайский фарфор, изделия из муранского стекла, брюссельское кружево и антиквариат. Все самое лучшее. Помимо коллекционирования, Юлия заказывала портреты членов семьи. Чтобы запечатлеть Хольцеров в масляных красках, она привлекала своих любимых художников, среди которых были Одон Хеллер и Сандор Ниласи.

Портреты Юлии и Якоба хранятся в нашем доме и являются моими любимыми, если не считать великолепной картины Катицы, написанной маслом. Юлия похожа на королевскую особу. Ее светло-каштановые вьющиеся волосы уложены в стильную прическу и украшены крошечными жемчужными маргаритками. На ней эффектный светло-голубой жакет с пышными рукавами и большими, красиво расшитыми лацканами в тон кремовой блузке с воротником-стойкой. Верный своему характеру, Якоб одет гораздо проще – в черный плащ, черный галстук и белую хлопчатобумажную рубашку. Зато он щеголяет закрученными кверху усами. В усах, как и в коротких темно-коричневых волосах, мелькает седина. На снимках Якоб смотрит влево, а Юлия – вправо, так что, если их правильно повесить, они будут смотреть друг на друга.

Семья Хольцеров внесла большой вклад в развитие города Сегед: наряду с благотворительной деятельностью им приписывают основание местной футбольной команды и финансирование первого общественного пляжа на берегу реки. Именно поэтому венгерская королевская семья присвоила им почетный дворянский титул. Тот самый монарх, против которого воевал его отец, теперь чтил достижения его семьи и признавал их венграми, ценными членами общества. Хольцеры на протяжении многих поколений шутили, что королевская семья даровала им этот титул, чтобы не платить за текстиль.

Якоб Хольцер умер в 1906 году. Юлия несколько лет руководила фирмой, после чего передала ее сыновьям. Она дождалась внуков. Она заказала картину маслом, на которой изображен маленький Стефан, изнывающий от нетерпения сидя в плетеном кресле на балконе квартиры Юлии. Думаю, Катица прекрасно ладила бы со свекровью, разделяя ее страсть к искусству и будучи такой же открытой и независимой женщиной.

Изучение истории компании «С. Хольцер и сыновья» далось мне легко. Едва я начала писать эту книгу, как узнала, что синагога в Сегеде включила Хольцеров в новую выставку, посвященную известным в городе семьям. Как будто Стефан каким-то волшебным образом дирижировал мной, с легкостью проводя через симфонию своей жизни. Из буклета выставки я узнала, что компания официально закрылась в 1948 году, ровно через 100 лет после основания. Буклет представляет собой темно-синюю брошюру формата А5, содержащую отсканированные фотографии и документы. Текст на венгерском языке, с приблизительным английским переводом. Меня особенно поразило одно предложение: «В 1945 году Эмиль Хольцер умер от голода в богадельне». Должно быть, жизнь семейства Хольцер приняла мрачный оборот.

Словно по трафарету, история моей семьи продолжает аккуратно вписываться в эволюцию антисемитизма в Венгрии. Возможно, одной из причин, почему Аладар был так непреклонен в том, чтобы Стефан поступил в университет, было то, что именно тогда, когда он должен был поступать, новые антиеврейские законы ограничили долю студентов-евреев до 6 % (предполагаемый эквивалент общего процента венгерских евреев; в действительности он составлял 5 %). Кстати, Венгрия стала первой европейской страной, принявшей в XX веке такой закон, и опередила Германию. Несмотря на это и растущую расистскую пропаганду, а также усиливающееся давление со стороны нацистской Германии, либеральные, состоявшиеся семьи, такие как моя, чувствовали себя в безопасности. Они были убеждены, что страна их не предаст. В какой бы малой степени Аладар, Катица и их дети ни ассоциировали себя со своим еврейским наследием, как бы сильно они ни идентифицировали себя как венгры и какой бы вклад в общество ни вносили, их место в нем никогда не было само собой разумеющимся.

Первые два поколения венгерской семьи Хольцер продемонстрировали большую изобретательность перед лицом дискриминации и преуспели настолько, что открыли бизнес и обеспечили своих родных. Торговля на улицах и из дома являлась способом выжить. Неудивительно, что Якоб, иммигрант в третьем поколении, придавал такое большое значение бизнесу и владению собственностью. Зная, что его отец жил в то время, когда подобное было невозможно, он не стал бы воспринимать это как должное. Якоб и Юлия неустанно трудились в условиях постоянной правовой и социальной дискриминации и, хоть и на краткий исторический миг, превратили компанию «С. Хольцер и сыновья» в настоящую империю.

Этот краткий миг совпадает с тем, что историки называют «золотым периодом», охватывающим примерно 50 лет, в течение которых венгерские правящие круги (высшие слои общества и консервативное аристократическое руководство) заняли толерантную позицию по отношению к евреям, поскольку в те времена это устраивало их по экономическим и политическим соображениям.

Стефан родился в эпоху то затихающих, то нарастающих волн антисемитизма, когда беспорядки были нормой. Богатство, благополучно передаваемое из поколения в поколение, – это не еврейская история, и это не та история, которую рассказывает мое генеалогическое древо. Это история иммиграции, ассимиляции, восхождения вопреки постоянной дискриминации и быстрого, жестокого падения. В конечном счете, привилегии, которых Якоб и Юлия добивались с таким трудом, оказались мимолетными: никакое количество недвижимости и филиалов, ни даже благотворительность и гербы не спасли семью от предстоящей участи.