Я не знала Стефана, зато помню бабушку Эдит. Я знаю, каково это – находиться рядом с ней, в ее теплой, элегантной компании. Ее волосы всегда были уложены безупречными серебристыми волнами, а сама она всегда была изысканно одета. Даже на меня, маленькую, ее особенные манеры и чувство стиля производили неизгладимое впечатление. Она была совершенно очаровательна, и у нее был звонкий и восхитительный девичий смех.

Несмотря на то что бабушка всегда была мягкой и приятной, иногда она казалась подавленной в присутствии маленьких детей. Я и мой двоюродный брат играли под роялем «Блютнер», и она от этого испытывала стресс. Она блистала за обеденным столом, баловала нас своими вкуснейшими, сытными, венгерскими блюдами и пыталась научить меня, нерадивую шестилетку, правильно нарезать тосты.

Как и Стефан, по-английски она говорила с сильным венгерским акцентом. Ее акцент был сладким и напоминал пение птицы. Иногда она выражалась по-венгерски, и эти непроизвольные фразы выделялись на фоне ее иммигрантского английского. Я помню, как она, обхватив руками свое красивое, овальное лицо, восклицала: O Istanem! («О Боже мой!»).

Десять лет назад мои родители нашли документ – напечатанный на машинке текст, составленный Эдит. Я отчетливо помню, как на Рождество мы собрались в уютный кружок на полу в гостиной: я, мама, папа и сестра. Это было невероятно трогательно: вместе читать рассказ бабушки об ужасах, через которые прошла моя семья.

Этот текст, длинное письмо, было адресовано ее брату, который после учебы в Лидсе поселился в Англии, пропустив войну на родине. Письмо было написано 10 марта 1946 года. Эдит только что пережила столько горьких потрясений, что поразительно, как ей удалось описать все ужасы так красноречиво и даже поэтично. Мне и тогда было больно читать это письмо, но теперь, когда я прожила большую часть жизни, испытала горе и слишком хорошо осознаю страшный исторический контекст ее рассказа, письмо ранит мой разум так же сильно, как и сердце.

Письмо Эдит я привожу здесь почти полностью. Оно изобилует деталями и слишком пронзительно, чтобы их опускать. Это ее история, история Ласло, ее детей Элизабет и Петера (которых она называет их венгерскими прозвищами «Мучи» и «Пистике») и ее семьи. Цель письма становится очевидной ближе к концу: Эдит написала его, чтобы попросить помочь вывезти ее и ее семью из Венгрии.

Мой дорогой брат!

Я с радостью прочла твое письмо от двенадцатого февраля, из которого поняла, что мое письмо, наконец, до тебя дошло. Три посылки с лекарствами также прибыли, за что большое спасибо.

Мы счастливы знать, что ты не пострадал и тебе не пришлось пережить ужасы, которые выпали на нашу долю. Жизнь избавила тебя от этого, тебе помог Бог, и у тебя все сложилось так, как ты планировал. Ты представить себе не можешь, как мы гордимся тобой и тем, что ты сумел создать свое будущее и организовать свою жизнь в чужой стране без чьей-либо помощи и содействия.

Я хочу описать тебе все, что произошло с нами с тех пор, как мы расстались. Это будет нелегко, но я постараюсь. Когда началась война, у нас были свои тревоги и дурные предчувствия, но мы не очень-то боялись, знали, что мы молоды, и надеялись, что Бог нас не оставит.

Лаци призвали в армию в сентябре 1940 года. Он три месяца служил в Трансильвании, а я во время его отсутствия вела дела. Для меня это не составляло большого труда, потому что я уже освоила все рутинные действия и до некоторой степени вникала в бизнес, так как постоянно находилась в магазине. В декабре Лаци демобилизовался из армии, и все пошло своим чередом. Однако к тому времени антиеврейские настроения начали приобретать серьезные очертания, один за другим стали выходить строгие указы. В августе 1941 года, несмотря на все наши ходатайства и борьбу, нас лишили права заниматься оптовыми продажами текстиля. Все наши запасы изъяли. Они завладели ими и передали христианским оптовикам по ценам гораздо ниже реальной стоимости. Вряд ли я смогу описать, какие серьезные финансовые потери мы понесли. Это была первая звонкая пощечина, и она досталась нам лишь потому, что мы евреи. Это означало, что с текстилем для нас все кончено. У нас оставались тесьма, драпировки и ковры. Ими мы пока еще могли торговать, поскольку этого правила не касались. Можешь себе представить, как трудно было Лаци так быстро перестроить весь бизнес. Но он не был бы Ласло Шомодьи, если бы испугался. Он работал больше, чем когда-либо, и бизнес расширился. Как будто Бог решил позаботиться о нас заранее, чтобы нам было на что жить в течение следующих четырех-пяти лет. Но не буду предвосхищать события. Все, что было хорошего в моей жизни, закончилось. Дорогой мой, я была очень счастлива: дети прекрасно росли и развивались, Лаци успешно работал, у нас был прекрасный дом, и отец гордился нами, потому что мы так славно живем. Разве бывает большее счастье? Не бывает ведь, верно? У меня было все. И я всегда молила Бога не лишать меня этой прекрасной счастливой жизни.

Его снова призвали, и 26 ноября его повели на верную смерть. Мы уже тогда прекрасно понимали, что тот, кого заберут, оттуда не вернется. Это не было секретом. Очевидно, что цель заключалась в истреблении евреев. Моя голгофа началась, когда я в последний раз увидела его в вагоне, когда его увозили. Это было ужасно. Я не могу описать, как сильно я страдала вначале. Но, несмотря ни на что, во мне теплилась надежда. Он был сильным и торжественно обещал мне, что вернется, даже если ему придется пересечь Китай. Эти его слова до сих пор звучат в моей голове.

После этого моей единственной радостью стала работа, не считая, конечно, детей. Я с головой ушла в бизнес и стремилась доказать, что могу стоять на своем. Я хотела доказать, что достойна Лаци, чтобы он мог мной гордиться, когда, с Божьей помощью, вернется домой. Я очень много работала, и все шло, как если бы он был рядом. Отец мной гордился. А люди не переставали удивляться, как мне удается управлять таким большим и серьезным предприятием. В то время наш бизнес все еще оставался большим и серьезным. Конечно, мне это давалось вовсе не так легко, как казалось людям: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Дорогой мой, пожалуйста, восприми это именно так, как я пишу: у меня не было ни помощи, ни поддержки. Рядом со мной не было никого, кто мог бы дать мне совет.

В 1943 году фронт полностью развалился и я начала сильно беспокоиться за Лаци, потому что с января не получала от него никаких вестей. Тогда я отправила тебе телеграмму с просьбой попытаться навести о нем справки, но уже тогда я чувствовала, что он, возможно, попал в плен.

Вот так, в тревогах и печали, прошел 1943 год. Увы, последующие годы показали, что это еще были не тревоги. Никогда бы не поверила, что у меня могут быть более глубокие страдания и страхи, чем из-за того, что рядом со мной нет Лаци! Но именно так и произошло. Насколько тебе известно, 19 марта 1944 года на нашу территорию вторглись немцы, и это ознаменовало конец спокойной и безопасной жизни. От нашей личной свободы не осталось и следа. Дорогой, я никогда не смогу описать тебе, а ты никогда не поймешь (слава Богу!), что значит жить под немецкой гегемонией. Только тот, кто это пережил, в состоянии оценить тот страх и те страдания. А человек со стороны, даже наслышавшийся обо всем этом, не сможет составить себе представление о ситуации. Тут-то и начались настоящие страдания: каждый день вводились новые постановления, которые постепенно лишали нас всего нашего имущества. Все началось с того, что в апреле прошлого года нам пришлось закрыть помещение и оставить весь товар в том виде, в каком он был. Представь, как болезненно я все это восприняла. Результаты упорного труда оказались уничтожены и превращены в ничто.

Больше всего мне не хватало самой работы. Было ужасно вставать по утрам и не идти на работу, а сидеть дома взаперти, поскольку за указом о ношении желтой звезды последовал и другой указ, ограничивающий выход на улицу. Отныне ходить по городу разрешалось только с 11 утра до 2 часов дня. Даже мои дети вынуждены были носить звезду, потому что им уже исполнилось шесть лет. За этим последовали предписания, касающиеся квартир. Определенные дома выделили как «еврейские жилища», и сами здания тоже пометили звездой. Дом 12 по улице Фалька Микши, где мы в то время жили, стал одним из таких домов-звезд. Поскольку у меня была четырехкомнатная квартира, мне пришлось принять еще три семьи; в каждой комнате обитало по десять-двенадцать человек. Это было жутко. Возможно, это была самая мягкая из пыток, но тогда этот опыт казался мне невыносимым и действовал на нервы.

Тем временем наступило лето, и мы жили в полной неопределенности, не зная, что нас ждет. Началась депортация евреев из провинций, и мы с трепетом узнали, что наших родственников и знакомых вывезли в Германию. Семьдесят-восемьдесят человек, запертых в одном железнодорожном вагоне: как сложится их судьба, мы тогда не знали. Мы понимали, что, если нас не спасет какое-то чудо, та же участь постигнет и нас, и мы отчаянно пытались найти (в буквальном смысле хватаясь за каждую соломинку) способ спасти свою жизнь.

Кто-то приобретал фальшивые личные документы и скрывался. Сделать это было нелегко. Для этого приходилось идти на огромный риск, ведь если бы кто-то узнал их, что-то заподозрил, на них донесли, а это означало бы конец. Хотя риск был велик, он того стоил, потому что надежды выиграть игру честным путем почти не осталось. Я постоянно ломала голову над тем, как защитить детей, чтобы хотя бы они остались живы. В то время я все еще надеялась, что с Божьей помощью Лаци вернется в конце войны и найдет детей. В тот момент ситуация была такова, что, если Лаци сидел в тюрьме, он, вероятно, находился в лучшем положении, чем мы. Как и ты, мой дорогой; мы с тоской думали о тебе, о том, как удачно ты оказался там и ни о чем не подозревал. Мы радовались, что хотя бы ты выживешь, единственный из нашей семьи.

После тягостных раздумий я решила отправить детей за город с фальшивыми документами. За деньги я раздобыла для них документы, подтверждающие, что они христианской веры. Я научила их откликаться на новые имена. Они такие умненькие и так прониклись ситуацией, что мне это не составило большого труда.

Дядя порекомендовал мне человека, который был готов взять их к себе за деньги. Для меня это было трудное решение, но поскольку выбора не было, я согласилась и рассталась с ними. Мое сердце обливалось кровью. Я полагала, что в деревне, на свежем воздухе, им будет лучше, чем сидеть взаперти в комнате, что они будут лучше питаться и, самое главное, у них появится шанс выжить. К сожалению, поехать с ними я не могла, поскольку мои черты лица вызвали бы подозрения. Местная жандармерия, которая следила за каждым, кто казался хоть немного подозрительным, обнаружила бы еврейское происхождение, и я, таким образом, создала бы проблемы для детей. Сами они совсем не похожи на евреев, и, надеюсь, Бог их защитит.

Я рассталась с ними в июне и пошла работать на фабрику, которую объявили военным предприятием. Отец, мать, дядя и тетя тоже работали там. Мы все считали, что на тот момент это было самое надежное убежище. Хочешь узнать, чем я занималась? Я работала на кухне, представляешь? Тетя была главным поваром, а я вместе с четырьмя другими кухарками ей помогала. Там царили настоящая военная строгость и дисциплина. Мы жили в общих помещениях и спали на соломенных мешках. Нас запирали, как в военных казармах. Готовили на семьдесят человек, рабочих и руководителей. Отец и дядя были такими же работниками, как и мы, с той лишь разницей, что им предоставили отдельные спальные комнаты, по четыре человека в комнате. Иногда мы незаметно пробирались к ним и тайком съедали несколько вкусных кусочков, которые контрабандой доставляли для отца и дяди на фабрику. Но эта относительно спокойная жизнь продолжалась недолго. Когда первых евреев Будапешта собрали и депортировали в железнодорожных вагонах, мы жутко испугались и с разрешения начальника цеха покинули фабрику. И правильно сделали, так как через несколько недель все еврейские рабочие и их еврейское начальство завода были депортированы.

Лето 1944 года закончилось сильными волнениями. Дети оказались в опасности, и их вернули мне. Жандармы осмотрели моего Пистика, у них возникли подозрения, и детям пришлось удрать, чтобы избежать встречи с жандармами. Представь, какие эмоции я пережила, пока дети снова не оказались рядом со мной. В то время я жила с мамой, и, не будь ее рядом, я бы сошла с ума. Все это время мы переживали страшные воздушные налеты. Думаю, мне не нужно вдаваться в подробности, ведь у тебя был схожий опыт. В некоторые дни мы переживали от четырех до пяти налетов, в результате которых обрушивались целые ряды зданий.

Страданиям не было конца. Я кратко опишу наше финансовое положение. Нам пришлось сдать все драгоценности и ценные вещи или, по крайней мере, их задекларировать. Например, как я уже упоминала, наш бизнес конфисковали вместе со всем имуществом, зданиями и всем остальным. Все это нужно было задекларировать, а значит, ничем нельзя было пользоваться и уж тем более продавать. На что же мы жили более полугода? Немного денег я припрятала у одного моего сотрудника-христианина, и он приносил мне деньги, когда я в них нуждалась. Кроме того, банк, в котором был открыт предпринимательский счет, имел право ежемесячно перечислять очень скромную сумму с «замороженного» счета. Этих денег хватало нам на то, чтобы не умереть с голоду. Кроме того, большую часть своих драгоценностей я разместила у разных друзей и знакомых, и когда сталкивалась с большими расходами, то покрывала их, продавая что-нибудь.

И вот наступило 15 октября. То, что происходило до этого, было детским лепетом и праздником по сравнению с тем, что ожидало нас после. Поверь, все, что мы пережили до тех пор, было ужасно и страшно, но пойми: даже ужасное может стать еще хуже. Пятнадцатого октября Венгрия намеревалась капитулировать. Хорти заявил, что мы больше не будем воевать, что немцы ввели нас в заблуждение, русские подошли к нашим границам, нам с ними не справиться, а Германия помогать не станет. Поэтому мы готовы сложить оружие. Как же мы были счастливы! Господи, мы верили, что все наши страдания из-за войны закончились, по крайней мере, для нас. К сожалению, это было не так. Как же мы были разочарованы, как напуганы, когда услышали по радио сообщение о том, что немцы передали всю власть и руководство партии «Скрещенные стрелы» и теперь они продолжат борьбу. Вот так вся страна была разорена, лишена всего, а евреи, те немногие, кто еще оставался в живых (в провинции евреев не осталось, и лишь небольшая горстка жила в Пеште), были депортированы или попросту убиты. Началась борьба за жизнь. Мы метались туда-сюда, как загнанные дикие звери. Мы не знали, что делать. Несколько зданий были отведены под приюты для евреев с иностранными документами. У нас был такой документ, и мы попытались найти жилье в одном из этих зданий. Нас собралось так много, что в каждой квартире оказалось по тридцать-сорок человек. Отец раздобыл для нас три швейцарских охранных документа. Так называлась бумага, которую выдавали в иностранных посольствах. У мамы такой бумаги не было, и я за одну ночь достала ей одну в обмен на золотую шкатулку, потому что их можно было получить только за деньги или драгоценности. Таким образом, я могла взять маму с собой, пока о детях заботился Красный Крест. Пистике отдали в институт для мальчиков, Collegium Josefium, а Муци приютили монахини в монастыре Милосердия.

Так я надеялась спасти их жизни. Я ни на секунду не верила, что нас пощадят, раз мы живем в защищенных домах. Казалось, что это переходный этап, нужно подождать и посмотреть, что будет дальше. Сорок человек жили в этом приюте в трехкомнатной квартире, и мы с трепетом ждали дальнейшего развития событий. Мама занималась кухней. Мы вместе готовили для всех. Мать все очень грамотно организовывала. Это было нашим единственным занятием, и за ним мы проводили все свое время.

Когда-то у меня был очень достойный помощник в нашем бизнесе. Он был честным, надежным, простым христианином, отцом двоих детей, и он очень мне помогал, всегда снабжал нас едой, даже когда нам уже запрещалось общаться с представителями христианской веры. Этот мой помощник по имени Джено приходил каждый день. Он постоянно говорил, что предоставит мне христианские документы и что мне придется скрываться, так как я должна спастись ради своих двоих детей. Я должна остаться в живых, потому что Лаци вернется, и он должен найти нас среди выживших. Он любил Лаци и хотел спасти всех нас любой ценой. Я не верила до конца в его предложения и не чувствовала в себе силы вступить в опасную игру. Но постепенно я осознала, что он прав и нет другого выхода, кроме как последовать его совету. Через несколько дней он принес мне документы своей родной сестры, свидетельство о браке своих родителей и свидетельство о крещении своих родителей. Это были превосходные документы, лучшее, что можно было получить. Я не знала, что делать. У дяди была невестка-христианка, которая согласилась, чтобы я жила у нее на правах арендатора под псевдонимом. И поскольку все было хорошо подготовлено, мне ничего не оставалось, как собраться с духом и скрыться. Вечером 1 декабря я тайком сбежала из приюта, в котором прожила две недели. Даже мама об этом не знала. Она была на кухне и готовила ужин. Я до сих пор слышу ее голос, когда выскальзываю из коридора: «Эдит, Эдит, где этот несносный ребенок? Кто-нибудь ее видел?» Это были последние слова, которые я от нее услышала. Это было ужасно. Я едва не разрыдалась. Но я никак не могла подойти к ней и попрощаться, потому что остальные бы заметили и мой план бы провалился. Вот так я ее оставила. В тот момент я не знала, что больше никогда ее не увижу. Очень часто, вспоминая об этом, я испытываю угрызения совести и виню себя. Я все думаю, что если бы я ее не оставила, то бедняжка, возможно, была бы еще жива и ее не забрали. Выходит, я стала причиной ее несчастья. Но, опять же, пути Господни неисповедимы, и кто знает, выжили бы мы, если бы я не сбежала. Одно можно сказать точно: она знала о моих планах и всегда уговаривала меня уехать ради детей и не переживать за нее, потому что она все равно бы там не осталась. Бабушка с семьей жила в закрытом доме на улице Татра, дом 6, мама собиралась переехать туда. И мы сами жили неподалеку от них. Но прежде чем описать трагедию мамы, я должна рассказать, что случилось с евреями, пока мы жили в приюте. Еще до того, как мы туда переехали, через несколько дней после 15 октября к власти пришла партия «Скрещенные стрелы». Из еврейских домов были отобраны все мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет. Я уже упоминала, что евреям полагалось жить в специальных домах, помеченных желтой звездой, поэтому найти их и собрать в кучу не составляло труда. Естественно, они могли взять только тех, кто еще оставался в живых, поскольку большинство возрастных групп, в основном от восемнадцати до сорока и даже пятидесяти, были призваны раньше. Частично их забрали на советский фронт в 1942 году, а позже их отправили на принудительные работы в Венгрии. Забрали даже тех, кому посчастливилось вернуться. Другими словами, всех мужчин увезли в железнодорожных вагонах, а многих увели пешком. Всех их вывезли из страны. Затем они попали в нацистские лагеря смерти, где большинство из них погибло. Следующий шаг касался женщин в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Все должны были уйти, и тот факт, что я осталась на месте, можно считать исключительной удачей. Излагать все подробности я не стану, это слишком долго. Этих несчастных женщин тоже вывозили из страны, частично выводили пешком, частично заталкивали в железнодорожные вагоны, как и мужчин. Их местом назначения тоже были немецкие лагеря смерти. Возможно, ты о них слышал.

Девяносто процентов еврейского населения было вывезено в октябре-ноябре. Те немногие из нас, кто жил в укрытиях, на какое-то время избежали худшего. Но бандитам из «Скрещенных стрел» все было мало. Только мы обустроились в укрытии, как они начали освобождать здание и выводили людей одного за другим. Некоторых увезли в гетто. К тому времени гетто уже было создано и располагалось между улицей Киралы, Карольским кольцом, кольцом Эржебет и улицей Дохань. Эта территория была отведена под гетто: туда должны были переехать те, кто еще оставался дома и не жил в приютах. В основном это были старики и все те, кто по воле случая остался в стороне от общей массы, от тех, кого увозили. Когда я осознала, что проживание в закрытом доме не гарантирует никакой защиты, я решила уйти, но подумала, что как-нибудь раздобуду документы и жилье для мамы, чтобы спрятать и ее. Но после моего бегства у мамы не было желания оставаться. Она во что бы то ни стало хотела переехать к бабушке. И когда через несколько дней я отправила к ней тетю Йолан (это была христианка, невестка человека, у которого я тогда жила), мама уговорила ее поехать с ней на улицу Татра, 6, к бабушке. Она упаковала вещи в свой рюкзак с желтой звездой, и это оказалось роковой ошибкой. Она отправилась к бабушке. Тетя Йолан сопровождала ее, потому что мама была очень близорука, а в те дни ходить по улицам было опасно, так как бандиты из партии «Скрещенные стрелы» хватали всех подряд и отправляли в гетто или еще куда-нибудь похуже. Позже, когда депортация стала невозможной из-за того, что русские закрыли границы, людей сгоняли в стада, связывали на улицах и просто бросали в Дунай. Такая судьба постигла Белу Бодора и Тери. Наша мама вместе с тетей Йолан отправилась к бабушке, но у калитки вспомнила, что забыла наверху свои калоши, и послала за ними тетю Йолан. Она сказала, что сама пока потихоньку пойдет дальше, чтобы тетя Йолан смогла ее догнать. Но когда тетя Йолан спустилась вниз, мамы нигде не было видно. Она искала ее повсюду. Она побежала к бабушке на улицу Татра, дом 6, но и там ее не оказалось. Позже мы узнали, что произошло. Не успела мама сделать и пары шагов, как столкнулась с группой бандитов из партии «Скрещенные стрелы». Заметив на мамином рюкзаке желтую звезду, они потащили ее с собой, заявив, что именно здесь ее место. Дорогой, писать об этом невыносимо больно. Я так страдала, когда представляла, что ей пришлось пережить… Об этом даже думать страшно. А каково испытать это на себе? Это произошло 6 декабря, а 8-го ее закрыли в железнодорожном вагоне и депортировали из страны. Сначала ее отвезли в Гунскирхен, а оттуда в Берген-Бельзен, где она бесследно исчезла. Мы и по сей день ничего о ней не знаем. Эти сведения передал мне Янис Шварц. Возможно, ты его помнишь: это младший сын сестры Лаци, который, по воле случая, оказался с мамой в одном вагоне. Они вместе ехали до Гунскирхена, куда их «распределили». Он вернулся домой примерно в июне 1945 года, и именно он рассказал мне это. Но больше он ничего не знал. Все поиски оказались безрезультатными. Никто из тех, кому удалось вернуться, ничего о ней не знает, и только одна девушка утверждает, что видела ее в Берген-Бельзене в феврале 45-го. Она говорит, что в то время мама была еще относительно здорова и у нее сохранились платье и пальто. Но эту девушку увезли из лагеря в феврале, и больше о судьбе моей мамы она ничего не знает. Мне самой это стало известно только в марте 1945 года. Когда освободили Буду, и я смогла приехать в Пешт. До этого момента я думала, что маму забрали в гетто, потому что никто не осмеливался сказать мне ничего другого, чтобы не расстраивать. Именно тогда я узнала, что случилось с отцом. С декабря 1944 года по март 1945 года я о нем ничего знала, ведь, скрываясь под чужим именем, я не могла ни с кем связаться. Разве что через Джено, моего продавца, потому что, согласно документам, я была его младшей сестрой. Только ему позволялось меня навещать. На улицу я не выходила, чтобы меня не поймали. Как я уже говорила, мои дети находились в разных учреждениях, и Джено продолжал навещать и их. Таким образом, новости о них до меня доходили. Джено был очень порядочным. Каждое воскресенье он забирал детей к себе, и только там эти два несчастных ребенка могли друг с другом увидеться. Представляешь, что они пережили?! Им пришлось через многое пройти. К тому времени они не видели меня более месяца. Наступило Рождество. Джено хотел, чтобы Рождество мы провели вместе, дети и я, и планировал перевезти меня в Буду, где они жили. Это была очень смелая затея, поскольку в том здании жило много бандитов из «Скрещенных стрел». Но он твердо решил сделать все, чтобы хотя бы эти праздничные дни мы провели вместе. Он привел детей в свой дом, а затем под покровом ночи провел меня через реку. Дрожа от страха, мы отправились в путь. Но Бог нам помог, и мы успешно переправились. Как же радовались мои дети и какое счастье я испытывала от того, что снова увидела их и могла несколько часов провести в тишине, с семьей. Эти простые люди были так к нам добры, что я могу смело заявить, что никогда не чувствовала столько доброты и любви, как в этот раз. Я обязана им жизнью моих детей и моей собственной, потому что как раз, когда я сидела у них дома, вечером 24 декабря, начался долгожданный штурм города. Наконец-то русские окружили город, и началось большое сражение, продлившееся до 12 февраля. Мы ждали этого много недель, потому что понимали, что для нас это единственный путь к спасению. Единственное чудо, которое могло нам помочь, – это атака советских войск, если только русские прибудут вовремя. Они бы нас освободили, и тогда, возможно, нацисты не успели бы всех истребить. Итак, штурм Буды начался в канун Рождества. Тогда казалось, что Буда будет освобождена в считаные дни. Но Буду так неистово защищали бандиты «Скрещенных стрел», что произошло то, что мы меньше всего считали возможным: Пешт оказался освобожден гораздо раньше, 18 января, а в Буде еще месяц гремели бои. Немногие выжившие евреи обязаны своей жизнью тому, что русские, наконец, достигли Пешта и начали наступление. Если бы штурм закончился раньше, возможно, нас больше осталось бы в живых, потому что было бы меньше времени для нашего уничтожения. Бандиты из партии «Скрещенные стрелы» не останавливались даже во время штурма, и в конце декабря и в первые дни января погибло много невинных людей. Джено и его семья очень рисковали, укрывая нас, ведь, когда евреев находили в христианском доме, христианские семьи предавали смерти вместе с их протеже. Мы сутками дрожали от страха. Когда 24 декабря началось наступление, переправиться в Пешт на следующий день было невозможно, и поэтому ни дети, ни я сама туда не вернулись. Возможно, оно и к лучшему. Ведь так мы остались вместе и пережили все ужасы в компании друг друга. Ты не представляешь, каким кошмаром обернулось это наступление. Сначала отключили электричество. Затем начались бомбардировки, и на город посыпались бомбы. Большую часть времени мы просидели в подвале. И так шесть недель. Мы были заперты, девять человек в этом крошечном убежище. Там было четверо детей, двое моих, двое жены Джено, его сестра, невестка, молодая женщина и я. У нас скоро закончилась вода, и, как только наступало затишье, приходилось быстро бежать куда-нибудь поблизости. Тем временем бомбардировки возобновлялись. Это было ужасно. Потом закончились запасы еды. Это было хуже всего, бедные дети страшно голодали. Нам стали подкидывать припасы солдаты, то венгерские, то немецкие. Все это время мы жили в страхе, что кто-нибудь узнает, что мы евреи, но Господь нам помог, и мы дожили до самого конца. А 12 февраля весь город был освобожден. Русские взяли и Буду. Пешт, как я уже говорила, освободили 18 января. Все мосты взорвали в ту ночь, когда немцы перешли в Буду, чтобы оборонять эту часть города. Но их усилия оказались тщетными. Русские их победили и, наконец, все страдания закончились. Не могу описать свои чувства, когда через шесть недель я вышла из подвала свободным человеком и смогла снова стать госпожой Ласло Шомодьи, а не Йоланой Виппнер, за которую я так долго себя выдавала. Я впервые увидела небо, солнце и поняла, что жива, свободна, что я человек, а не загнанное животное. Передо мной открылась страшная картина: повсюду были руины. Одни руины и ничего больше. Грязь, кровь, трупы на улицах, которые несколько недель подряд были уже не улицами, а полем боя. Трупы лошадей и немецких солдат лежали друг на друге в грязи, но мне было все равно. Мы выжили. Мы трое, я и мои дети. И, конечно, Джено и его семья. Слава Богу, худшего мы избежали. Мы обнимались, целовались и не могли насытиться ощущением свободы, которой так долго были лишены. Опасности больше не было. Все осталось в прошлом. Можно было расходиться и начинать жить заново.

К сожалению, нам пришлось пожить у Джено больше месяца, так как мостов не было, а переправляться через реку на лодке было опасно. Но я начала получать кое-какие вести из дома. Я узнала, что с отцом и семьей все в порядке, что мой офис полностью разграблен, а моя квартира, хотя и пострадала от взрыва, все еще на месте, и мне не о чем беспокоиться. Семья терпеливо нас ждала. Для них жизнь в Пеште начиналась заново: нам рассказали, кто выжил, а кто исчез. Только о маме не было никаких новостей, и меня это беспокоило. И лишь накануне того дня, когда я наконец смогла перебраться на другую сторону, Джено сказал, чтобы я ее не искала, так как в декабре ее депортировали. Вот так я и узнала… Понимаешь, что я чувствовала? Она была и твоей матерью, но, пожалуйста, не осуждай меня. Я любила ее больше, и ее потеря причинила мне много боли. И пока я жива, я буду испытывать угрызения совести за то, что, возможно, пожертвовала ее жизнью, чтобы спасти свою. Я ее бросила. Если бы я этого не сделала, мы обе могли бы остаться в живых. Как я узнала позже, из того приюта никого не забирали. Люди либо сбежали, как я, либо остались там, и тех, кто остался, освободили. Разве мог кто-то предвидеть, чем все обернется?

Папа тоже сильно страдал. Кажется, он писал тебе, что скрывался у тети в Пеште. Их схватили бандиты из партии «Скрещенные стрелы» и отвели в один из своих домов, где тетя покончила с собой. Отец спасся чудом, но ты не представляешь, в каком состоянии он был… Когда мы впервые встретились, он так ослабел от голода и побоев, что еще долго не мог встать на ноги. Но прошло время, наступила весна, и «радость жизни» вернулась. Я вернулась к работе. Открыла свой разграбленный магазин, где среди мусора обнаружила несколько ценных вещей, остатки моих огромных запасов. Я начала заново отстраивать мой крошечный бизнес, и я была свободна. Могла ходить где угодно и сколько угодно. Никто не останавливал меня на улицах для проверки, не спрашивал, почему я не ношу желтую звезду. Люди начали забывать об ужасах прошлого. Мы с нетерпением ждали возвращения тех, кто был депортирован. К сожалению, их вернулось очень мало, и никаких новостей о маме мы не получили. Меня огорчало и то, что и о заключенных нам ничего не удалось узнать. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. К концу мая у нас снова появилось электричество. К июню мы провели на кухню газ. Стали ходить трамваи, погрязший в руинах город постепенно восстанавливали. Только наши сердца никак не могли обрести покой. По улицам бродило столько несчастных людей. Кажется, что пострадали все. У одной пропал без вести муж, у другой родители, у третьей дети. Многие остались совершенно одни. Я благодарю Бога за то, что он спас моих детей и отца. Но мы никогда не примиримся с потерей нашей дорогой мамы. Разве тебя удивляет, мой дорогой, что после всего вышесказанного я прошу тебя (в том, моем, первом письме) помочь нам отсюда уехать? Разве можно быть счастливыми здесь, где каждое здание, каждая улица пропитаны горькими воспоминаниями? Я вынуждена каждый день ходить по улице Татра и думать о том, что бедную маму увезли прямо отсюда на смерть. Я вынуждена смотреть в воды Дуная, ставшие могилой для стольких несчастных, и жить среди убийц, преступников, которые разгуливают на свободе, поскольку лишь немногих из них поймали и казнили. Как это вынести? Стоит ли здесь жить? Стоит ли создавать здесь новое существование лишь для того, чтобы через несколько лет его у меня снова отняли? Уверена, тебя не удивляет, что мне хочется покинуть это место. Уехать в любую точку мира, где нас примут, где я буду честно работать, как и здесь, и где смогу вырастить детей. Меня здесь ничто не держит. Здесь нет даже могилы, на которой я могла бы поплакать. Одному Богу известно, где похоронена моя бедная мать. Я до сих пор не знаю, жив ли мой муж, или он тоже покоится где-то в русской земле. Я ничего не знаю и ни на что не надеюсь, кроме как на то, что с Божьей помощью мне удастся отсюда выбраться. А теперь мне пора заканчивать. Прости меня, мой дорогой, прости, что этот рассказ получился таким долгим. Я многое оставила за скобками. Я могла бы написать вдвое больше. Тем не менее я писала это письмо целый месяц и сделала минимум пять подходов, потому что в моей жизни трудно выделить время для таких занятий. Сейчас почти полночь. Я с ног валюсь от усталости, а утром рано вставать. Я боюсь, что это письмо окажется тяжелым и не дойдет до тебя. Будем надеяться, что оно все же дойдет. В любом случае, я написала его в двух экземплярах, и, если первый потеряется, я подготовлю еще один. Прежде чем закончить, позволь мне сказать: вы трое – наша единственная отрада. Каждое ваше письмо для нас – праздник. Когда пишешь ты, я радуюсь больше всего. Поэтому позволь мне попросить тебя писать чаще. Нам пришлось так долго молчать. Давай рассказывать друг другу обо всем. Мне так приятно, что у меня есть хотя бы ты; мы всегда любили друг друга. Мне так не хватало тебя последние восемь с половиной лет, с тех пор как ты уехал.

Я часто думаю о матери Эдит, моей бедной прабабушке Илоне. В юном возрасте я узнала, что она погибла в концлагере Берген-Бельзен. Мне не дает покоя мысль о ее беззащитности и невинности. Я представляю себе близорукую, добрую, безобидную женщину. Она идет с улыбкой по улице и попадает прямо в руки эсэсовцев. Ее близорукость была вызвана редким наследственным заболеванием глаз. Я унаследовала это заболевание и прекрасно ее понимаю: я тоже не могу разобрать, кто идет мне навстречу – друг или враг.

Мы знали только эту историю, и у нас никогда не было конкретных доказательств того, что случилось с Илоной в концлагере. Помню, однажды мама смотрела документальный фильм о Холокосте. Вдруг она вскочила с дивана и схватила пульт. Громко воскликнув от удивления, она поставила передачу на паузу: «Смотрите!» – воскликнула она, широко раскрыв глаза. На экране застыл список имен, список погибших в Берген-Бельзене. Здесь, в середине алфавитной колонки, указано ее имя: Райх, Илона (Будапешт).

* * *

Слава Богу, что наша семья сохранилась в целости и сохранности, и после окончания войны мы все воссоединились.

Тот факт, что вся семья Стефана пережила войну, можно назвать настоящим чудом. Примерно в то же время, когда его отправили в гетто Шопрона, Лорант и Георг попали на работу в будапештский аэропорт имени Ференца Листа. Когда Германия вторглась в страну, их группу принудительного труда расформировали, но по пути обратно в квартиру их сестры, где к этому времени находились остальные члены семьи, их арестовали члены партии «Скрещенные стрелы» и повели на железнодорожный вокзал Будапешт-Йожефварош, где венгерских евреев сажали в поезда и отправляли в Освенцим.

Лорант и Георг оказались одними из немногих счастливчиков, которым удалось сбежать из поезда. На этом этапе конфликта филантроп Рауль Валленберг и его люди пытались уберечь от депортации как можно больше венгерских евреев. Они стояли среди солдат «Скрещенных стрел» на вокзале и в буквальном смысле вытаскивали людей из поезда перед отправлением. В их юрисдикцию входило забирать любого, у кого были безопасные документы. У Лоранта такие бумаги были, а у Георга – нет. Подробности остаются неясными: но то ли благодаря успешной мольбе, то ли настойчивости, то ли наглости, то ли простому везению, но обоих братьев высадили из поезда.

Чудом спасшись, Лорант и Георг добрались до квартиры своей сестры в специальном еврейском убежище на улице Катона Йозефа. Вместе с другими жильцами дома семья пережила оставшуюся часть войны, ютясь в подвале здания: Катица, Аладар, Лорант, Георг, Энни, ее муж Юзеф и их малышка Юдит. Даже во время самых жестоких бомбежек им приходилось сохранять тишину и бдительность, поскольку иногда солдаты «Скрещенных стрел» врывались в дома с целью украсть деньги, часы и все остальное, что попадалось под руку. Припасов было мало, а выбираться на улицу в поисках еды было слишком рискованно. Однажды, когда рядом с домом от бомбы погибла лошадь, они пошли на риск. Они так изголодались, что, вооружившись кухонными ножами и ведрами, выбежали на улицу и разделали убитое животное на куски, а потом отнесли их в подвал и там приготовили. Однажды в дверь подвала постучали. Открыв ее, они увидели русского солдата с мешком за плечами. Когда он открыл мешок, достал большую темную буханку хлеба и протянул им, они поняли, что война точно закончилась.

Юдит была слишком мала, чтобы запомнить бурное начало своей жизни в подвале еврейского убежища. Но несмотря на это она всегда осознавала, насколько необычным было то, что ее семья осталась целой и невредимой. Из всех еврейских детей в ее школе в Будапеште только у одного мама и папа пережили войну. У меня в голове не укладывается, в какие неспокойные времена довелось родиться Юдит. Она появилась на свет в октябре 1943 года и первые полтора года своего существования провела в борьбе за выживание.

Во время одного из наших разговоров я воскликнула:

– Ничего не скажешь, вот так начало жизни!

– Да, – улыбнулась она в ответ, слегка пожав плечами. – Зато у меня есть моя жизнь!

А после небольшой паузы добавила:

– Нам очень повезло.