Должен отметить, что мой вес снова снизился до сорока двух килограммов, так что за три года я дважды резко терял в весе.

После обморока Стефана срочно доставили в больницу. На этот раз его семья была рядом. Его состояние оценивалось как критическое. Помимо желтухи и высокой температуры, у него появились загадочные желто-розовые круги по всему телу. Поначалу врачи не могли их объяснить. Круги покрыли живот и спину, их размер варьировал от 6 до 20 сантиметров в диаметре. Стефан обращался к разным врачам, чтобы они поставили правильный диагноз и определили характер его странной сыпи. В конце концов американский врач сообщил ему, что это последствия сильнейшего голодания и крайнего истощения, которому Стефан подвергался в лагере. Тяжелая, жирная пища, которой его из лучших побуждений угощали солдаты сразу после освобождения, разрушила его организм и вызвала редкое нарушение.

Младший брат Стефана, Георг, встретился с Эдит вскоре после его поступления в больницу и сообщил ей как о возвращении Стефана, так и о его критическом состоянии. Она начала регулярно его навещать. Связанные страстным желанием выжить, Стефан и Эдит постепенно сближаются. Все девять месяцев, что он восстанавливается в больнице, Эдит заботится о нем, приносит ему домашнюю еду и составляет компанию. Они рассказывают друг другу истории, делятся радостями и горестями и, прежде всего, желанием начать все сначала.

Чувства, которые Эдит испытывает к Стефану, вступают в противоречие с чувством горя и утраты, которое она переживает по поводу Ласло. Ее любовь к нему так очевидна в письме. Чем больше она поддается своим чувствам к Стефану, тем меньше у нее остается надежды на то, что муж вернется. Как бы то ни было, Ласло навсегда останется связанным с ними двумя. В моей семье существует на эту тему предположение. Судя по всему, Ласло сказал Стефану перед их расставанием в России: «Если я не вернусь, обещай, что позаботишься об Эдит».

Эдит отправляет письмо своему брату, а потом встречается со Стефаном в больнице в день его выписки. Я понимаю, почему она не упомянула об их отношениях. Они просто были слишком новыми и незначительными в общей картине вещей. После того как она на протяжении всей войны не общалась с братом, ей нужно было рассказать ему о стольких ужасах и страданиях, что было бы неуместно докладывать ему о зарождающемся романе.

Напоследок врачи посоветовали Стефану придерживаться мясной диеты, чтобы бороться с сыпью и продолжать восстанавливать силы.

– Если хочешь отведать отличные мясные блюда, – щебечет подслушавшая совет доктора Эдит, обнимая Стефана, когда они вместе отправляются на последнюю прогулку по территории больницы, – у моего дяди есть ресторан на холмах! Почему бы нам не сходить туда вместе? Все будет за счет заведения, и, насколько я помню, у них даже есть рояль.

– Было бы здорово, – улыбается он.

Музыка и память неразрывно связаны между собой. Мелодия проникает сквозь время и возвращает слушателя в тот период, когда он ее впервые услышал. Иногда песни – это единственное, что остается у нас от утраченной любви.

Королевства Венгрия (или «эпохи Хорти», как ее часто называют в учебниках истории) больше нет. Оно распалось, и вместо него 1 февраля 1946 года в городе Дебрецен была основана Вторая Венгерская Республика. Новое правительство состоит из непростой коалиции: Независимой партии мелких землевладельцев и Венгерской коммунистической партии. Хотя на выборах 1945 года первая получила явный перевес голосов, в сложившихся условиях было решено, что ключевые посты в кабинете министров займут члены просоветской коммунистической партии. С этой выгодной точки Венгерская коммунистическая партия продолжала успешно подрывать авторитет своих оппонентов.

Стефан не может вернуться домой. Его холостяцкую квартиру заняли: нацистский офицер, уверенный, что хозяин не вернется, просто забрал ее вместе с мебелью и всем остальным. С помощью Эдит Стефан затевает длительный судебный процесс, пытаясь вернуть квартиру. А пока живет у родителей в их временном жилье, поскольку их разбомбленная квартира по-прежнему непригодна для обитания. Зато в ней терпеливо стоит рояль «Блютнер». Но нет худа без добра: Стефан оказался гораздо ближе к Эдит, которая живет с отцом в его квартире, вместе с двумя детьми и маленьким роялем, всего в паре улиц от него.

– Давай, играй! Пожалуйста, – упрашивает его Эдит, заметив, что Стефан перестал прислушиваться к ее речи и вместо этого внимательно разглядывает инструмент.

Стефан не колеблясь делает шаг вперед и, проходя мимо нее, слегка сжимает ее ладонь. Придвигает к себе табурет и садится. Он обеими руками осторожно поднимает крышку инструмента и смотрит на черно-белые клавиши. Проводит большим пальцем по слегка затертой средней «до». Он вдруг сомневается, не знает, что играть, с чего начать после стольких лет.

Стефан решает, что Шопен подойдет для этого случая как нельзя лучше – вальс в память о детстве, чтобы вновь погрузиться в себя. Он поворачивает голову, улыбается Эдит и опускает руки на клавиши. Он играет вальс «Минутка» – мелодию, которой научила его мама. Она обычно играла триоли для левой руки, а он растягивал свои маленькие пальчики и наигрывал мелодию для правой руки так быстро, как только мог. На этот раз он не торопиться и набирал скорость постепенно, по мере того как в нем росла уверенность в себе.

В последующие месяцы Стефан провел за этим роялем много времени. Эдит, а иногда и маленькие Петер и Лиз были его слушателями. Более полувека спустя Петер все еще вспоминал некоторые мелодии, сочиненные и сыгранные здесь, например, песню о любви «Огненно-красная роза» (Fire Red Rose).

Ранней весной 1946 года я регулярно ходил в магазин мамочки [Эдит], просто чтобы побыть с ней.

18 мая 1946 года должно было стать счастливым днем. Стефану исполняется 39 лет, и в этом году, как ни в один из предыдущих дней рождения, достойно празднования само его существование. День начинается просто замечательно. Светит солнце, и Стефан бодро шагает по городу, спеша навестить Эдит в ее магазине. Он открывает входную дверь, просовывает голову внутрь и комично подражает уже знакомому звону колокольчика. Эдит напевает поздравительную мелодию, выходит из-за прилавка и, танцуя, движется навстречу ему, пока они не обнимаются.

– Может, ты хочешь прогуляться до ювелирного магазина? – предлагает она.

– С чего бы? Я только что совершил долгую и приятную прогулку, чтобы увидеть тебя здесь!

– Да, но… кто знает, может, там тебя ждет подарок на день рождения? Кто-то мог выбрать для тебя что-нибудь приятное, – поддразнивает она.

– Кто-то? – Он улыбается. – Этот кто-то звучит очаровательно, ты не находишь?

– О да! – соглашается она.

Стефан отправляется в путь и забирает щедрый подарок на день рождения (часы с гравировкой) от новой и неожиданной любви в его жизни. Его мысли настолько заняты Эдит, что он не замечает, как за ним следят двое полицейских. Они останавливают его, только когда он снова оказывается у магазина Эдит. После краткого обмена репликами они заявляют, что хотят забрать его на допрос, но подчеркивают, что это не повод для беспокойства. Услышав шум (низкий, хрипловатый голос Стефана имеет обыкновение разноситься далеко), Эдит выбегает из магазина.

– Извините, а в чем проблема? – спрашивает она, сурово глядя на полицейских.

Но прежде чем последнее слово срывается с ее губ, один из полицейских протягивает руку и удерживает ее на расстоянии.

– Госпожа, это ваш муж? – спрашивает он, не глядя на Эдит.

Застигнутая врасплох, она невнятно бормочет «нет», и полицейский рявкает:

– Тогда, боюсь, вас это не касается.

Стефан пытается успокоить Эдит и говорит спокойно и деловито:

– Все в порядке, они просто хотят задать мне пару вопросов.

Встревоженная Эдит спрашивает полицейских, сколько времени, по их мнению, это займет. Ведь у Стефана день рождения, подчеркивает она, и у них есть планы.

– Все в порядке, – наивно отвечает Стефан. – Я отлучусь совсем ненадолго.

* * *

Меня воспитывали в антинационалистическом духе. Я инстинктивно, из-за своего разрушенного войной генеалогического древа, понимаю, что концепция национального государства – опасная выдумка. Я росла в Берлине на рубеже тысячелетий и никогда не видела, чтобы где-то гордо демонстрировались немецкие флаги, пока в 2006 году Германия не приняла чемпионат мира по футболу. Увидев эти флаги повсюду, я пришла в ужас. Некоторые соседи не опустили свои флаги даже после празднования. Они медленно и подозрительно шевелятся на ветру, когда я прохожу мимо.

Я никогда не видела ничего привлекательного в начерченных на песке произвольных линиях. Моя идентичность никогда не была привязана к какой-либо нации или стране. Я понимаю местный патриотизм, романтизацию родины и чувство гордости за свою общину. Мне не свойственно придавать какое-либо значение национальной гордости. Я словно до мозга костей пропитана предательством, которое пришлось пережить Стефану.

Стефана приводят в комнату для допросов. Перед ним стоит невысокий, но крепкий на вид полицейский, на его форме красуются военные медали, а в руках он держит тяжелую деревянную доску. Мужчина обвиняет Стефана в целом ряде выдуманных преступлений и угрожает его избить, если тот не признается. Стефан его узнает: мальчишками они учились в одной католической школе. Стефан стоит на своем, решительно отметая все обвинения. Его бывший школьный товарищ пытается добиться от него ложных признаний, постоянно избивая его доской.

Стефана арестовывают и бросают в тюремную камеру. Полнейшая беспомощность – вот все, что он испытывает в тот момент.

Могу сказать, что в тюрьме я оказался в лучшей компании, – с горечью произносит Стефан на пленке.

Он оглядывается вокруг и видит, что лица других угнетенных ему знакомы. Все эти люди – представители еврейской нации. Те немногие, что выжили, а особенно те, кто обладает каким-либо богатством или влиянием. Владельцев бизнеса и недвижимости, людей известных и влиятельных, арестовывают, избивают и заставляют давать ложные признания в разных произвольных преступлениях. Такой обманный способ правительство использует, чтобы не возвращать своим еврейским гражданам украденное имущество. Судимость, пусть даже незначительная, часто указывается как причина для отказа в удовлетворении требований о возмещении ущерба.

Когда я перехожу к этой части истории, в памяти всплывает фраза, которую я прочитала давным-давно: Эмиль умер в доме для бедняков в 1945 году. Возникает особое чувство родства поколений, и теперь я понимаю, как это могло произойти. Я представляю себе Эмиля Хольцера в таком же положении, избитого и скрюченного в углу тюремной камеры. Его бизнес захвачен, дом конфискован, а сын, Бела, находится так далеко.

То, что Стефан оказался в тюрьме, в то время как многие из главных организаторов Холокоста даже не предстали перед судом, – верх несправедливости.

Такие судебные процессы подвергались критике, поскольку большинство обвиняемых были оправданы или получили мягкие приговоры. Кроме того, тысячи нацистских чиновников и преступников так и не предстали перед судом, а многие вернулись к профессиям, которыми занимались во времена Третьего рейха. Так, в течение нескольких десятилетий после войны большинство судей в Западной Германии являлись бывшими нацистскими чиновниками.

Именно здесь, в тюремной камере, сердце Стефана окончательно разрывается. Он неподвижно стоит, отрешается от действительности и видит себя маленьким мальчиком, играющим в гусарской форме. Он вполголоса читает стихи, которые написал в десятилетнем возрасте, оды потерянным территориям Венгрии. Он помнит их все. Он чувствует, как его разум соединяется с телом, и вглядывается в окружающую обстановку, устанавливая зрительный контакт с собратьями и обмениваясь с ними понимающим взглядом. На записях речь Стефана становится более выразительной, его интонации звучат не менее драматично, чем в некоторых его композициях. Даже спустя столько лет и сквозь старую, затертую пленку это воспоминание остается исключительно острым и четким. Стефан делится тем, что происходило тогда в его голове:

Я оказался в положении, когда мне пришлось бороться за свою жизнь в СССР, затем в Маутхаузене. А вдобавок ко всему оказалось, что даже так называемое новое демократическое правительство, как прежде нацисты, не терпит таких людей, как мы!

Последовала тяжелая пауза:

А какими людьми мы были?

Мы были патриотичными предпринимателями. Мы были образованными, культурными людьми, ценителями искусства и музыки. Мы даже получили титул от короля Австро-Венгерской монархии. Разумеется, мы были законопослушными. Мы даже приняли христианство! Евреи – это религия, а мы всегда были в первую очередь венграми.

На протяжении всей жизни Стефана его идентичность прежде всего была связана с тем, что он был гордым националистом. Но теперь, стоя в тюремной камере, он окончательно сдается. Он дает себе клятву покинуть Венгрию и никогда сюда не возвращаться.

Именно тогда я по-настоящему решил, что уеду из Венгрии, как только смогу.

Только благодаря неустанным усилиям Эдит и Катицы Стефана после трех месяцев заключения выпустили на свободу. В конце концов им удалось убедить адвоката взяться за дело, и вскоре все обвинения были сняты. У обвинителей не нашлось доказательств, подтверждающих какие-либо из их обвинений, и дело было быстро закрыто.

Примерно в сентябре меня освободили, все обвинения были сняты. Ничего страшного, я всего лишь три месяца просидел в тюрьме.

Стефан почувствовал облегчение, приняв решение уехать. Отбросить участь своей идентичности, которая так прочно привязана к его родине, оказалось проще, чем он думал. Более четверти зданий Будапешта полностью разрушены, в городе по-прежнему царит хаос, обломки и руины притупляют блеск жемчужины Дуная. Раны города заживут, но для Стефана шрамы останутся навсегда. Он больше не узнает свой родной город и не отождествляет себя с тем человеком, которым он когда-то был в нем, с той версией себя, которая чувствовала себя здесь свободной и счастливой. По иронии судьбы, как только он начинает разрывать связи с родиной, она в ответ осыпает его похвалами и признательностью.