Но давайте вернемся к серьезному… к серьезным событиям.

Вскоре после ухода Белы весь Шопрон эвакуируют. Однажды утром, в конце мая или начале июня, Стефану и другим заключенным приказывают собраться и выдвигаться. Нацистские чиновники ведут их к австрийской границе. Там к ним присоединяются еще несколько групп еврейских мужчин, женщин и детей со всех уголков Венгрии. Стефан, один из пяти тысяч, движется по австрийскому округу Бургенланд, через деревни, города и поля, направляясь к месту назначения. История назовет эти походы маршами смерти, что является убедительным и леденящим душу описанием того, что пережил мой дедушка. Их проводят через населенные пункты, и бывшие соседи и друзья становятся свидетелями страшных зверств.

Их ставят вдоль дорог, по обе стороны от них – солдаты в форме; у одних в руках винтовки, у других – дубинки. Когда они начинают произвольно избивать заключенных, начинается паника. Охваченные ужасом люди бросаются врассыпную в своих неуклюжих деревянных башмаках. Многие, и без того истощенные месяцами жестокого обращения и недоедания в трудовых лагерях и гетто, падают и умирают прямо на дороге. Марш смерти продолжается весь день.

Представьте себе: люди бегут… некоторые падают сами, а некоторых толкают. Каждого, кто оказался на земле, застреливают.

Солнце садится, и дорогу перед ними заливает холодный серебристый свет. Нацистские офицеры сгоняют их с дороги в поле, как скот, и приказывают выстроиться в шеренгу. Стефан отчетливо помнит, что под ногами была грубая, сухая земля, а на небе светила полная луна.

– Ну вот и все, – бормочет себе под нос Стефан, оглядываясь по сторонам в попытке рассмотреть людей, рядом с которыми, как он думает, ему предстоит умереть. Он не сомневается, что всех их убьют.

Но это не так; это лишь способ запугать бедных беззащитных людей.

Их заставляют стоять в поле, дрожа от холода, пока не взойдет солнце. Затем марш смерти продолжается до тех пор, пока они не добираются до железнодорожной станции где-то к югу от Вены. Тех, кто прошел этот путь, снова запихивают в вагоны для скота. В поезде так тесно, что невозможно пошевелиться. Они стоят там часами, плечом к плечу, в темноте, и лишь потом чувствуют, что поезд тронулся. На протяжении всего пути им не дают ни еды, ни воды, не устраивают санитарных перерывов.

Поезд стоял уже много часов. Пришли охранники и тех, кто умер от голода, попросту выбросили из вагонов. И все.

В концентрационный лагерь Маутхаузен они прибывают ночью. Когда Стефана наконец выпускают из поезда, он так голоден, что в отчаянии вырывает из земли пучки травы и съедает их. Как скотина, шутит он в своем рассказе, и по моей спине пробегает холодок.

В год, когда умер мой папа, листья держались на ветвях необычно долго, так что, когда мы его хоронили (мне до сих пор кажется странным называть это похоронами, ведь это было радостное празднование его жизни), в середине ноября, листва все еще оставалась красивой, ярко-красной и оранжевой. В конце концов листья засохли и опали, принеся в мой мир зиму. Часть меня очумела от радости, когда следующей весной они появились вновь. Все эти нежно-розовые и светло-зеленые оттенки дарили ощущение счастья. Тогда я смотрела на них как любопытный наблюдатель, странным образом оторванный от круговорота природы и течения времени, прежде чем окончательно приняла их как признаки первой весны без него. Природу мало заботят наши эмоции, разные сюжеты и повороты нашей жизни. Каким бы жестоким ни казалось ее пренебрежение к нашему существованию, на самом деле это утешение. Времена года продолжают сменяться в бесконечном цикле умирания и возрождения, даже в самые мрачные моменты нашего пребывания на земле.

Стефан мало что рассказывает о концлагере. Его монотонный голос лишен эмоций, он за несколько минут подводит итог следующего года, упоминая лишь несколько деталей, ни одна из которых не дает полного представления о том, что ему пришлось пережить, если верить различным историческим хроникам. Ноты, которые мы предпочитаем пропускать, не менее важны, чем те, что мы играем.

До сих пор Стефан брал меня за руку и вел по своей жизни, начиная с самого первого ряда: его детства. Затем следовала его музыкальная карьера, любовные отношения, трудности и этапы выживания… но сейчас он меня с собой не берет. Осознав это, чувствую, как меня охватывает печаль; я оплакиваю его одиночество. Как и многие другие люди, пережившие подобное, Стефан никогда не рассказывал об этих ужасах.

Маутхаузен – один из самых жестоких и суровых нацистских концлагерей. Заключенные страдали не только от недоедания, переполненных бараков, постоянных издевательств и побоев со стороны охранников и капо, но и от исключительно тяжелого труда.

Я нахожусь на сайте мемориала Маутхаузена. Изучаю подробности и испытываю странное ощущение. В глубине души я понимаю, что Стефан не хочет, чтобы я об этом знала. Это своего рода грубое вторжение в его личную жизнь. Ему не хочется, чтобы я знакомилась с жестокой историей концлагеря. Его нежелание так реально, что пульсирует внутри: меня знобит, потом накатывает волна усталости. Это невыполнимая задача – говорить о невыразимом. Я все думаю и думаю, и никак не решу, стоит ли мне с пониманием отнестись к молчанию Стефана и поделиться только тем, что он сам записал на пленку, или же его историю нужно подкрепить отвратительными фактами. Понимаю, что часть меня все еще боится связать свою семью с этой тьмой. Я надеюсь, что Стефан меня простит, если я приоткрою завесу и покажу все ужасы, которые происходили вокруг него в лагере. Отменить прошлое мне не под силу, но я хочу использовать историю Стефана, чтобы помешать прошлому стать будущим.

Каждый день в Маутхаузен прибывают новые заключенные. Это крупное предприятие со сложной иерархической структурой, чьи паучьи лапы исполняют волю далекой головы. «Я просто выполнял приказ», – уродливая фраза, до сих пор живущая в немецкой психике. Поначалу в Маутхаузене содержались в основном политические противники, те, кто подвергал сомнению нацистский режим, и советские военнопленные. Однако вскоре в лагерь начинают депортировать евреев со всей Европы. В мае 1944 года из Освенцима прибывает первая группа из примерно восьми тысяч венгерских евреев. Я не могу найти никаких записей о марше смерти из Шопрона в Маутхаузен, но вполне вероятно, что Стефан прибыл в лагерь примерно в это время.

По прибытии заключенных выстраивают в ряд и оценивают их состояние. Их делят на две группы, каждую из которых отправляют в разные душевые камеры. Признанных годными к работе раздевают догола, моют и бреют, удаляя все волосы до последней пряди. У них отнимают все, что еще связывало человека с его прежней жизнью (одежду, очки, волосы), выдают тюремную форму, присваивают номер и отправляют на работу – в новое, голое существование. Другую группу, признанную бесполезной, уничтожают в газовых камерах.

Стефан рассказывает, что по его прибытии в Маутхаузен лагерь уже был переполнен. В бараках не осталось свободных мест, и он спал в палатке, в которой каждую ночь искали укрытия сотни заключенных, лежа бок о бок на замерзшей грязи. Большинство заключенных были вынуждены спать на улице и жались друг к другу в поисках тепла под обрывками одеял. В палатках он видит много знакомых, но изможденных лиц. Это самые мрачные встречи из всех возможных.

Я встретил многих своих старых друзей, еще со школьной поры и даже с того времени, когда я жил в Будапеште.

Холокост приносил серьезные деньги, эксплуатировать подневольных рабочих было делом выгодным и прибыльным. Заключенные помогали немецким военным, их сдавали в аренду на близлежащие фермы и заводы, медицинские корпорации ставили на них эксперименты. У них отбирали все ресурсы, включая деньги, имущество, вплоть до последнего кожаного ремня и сапог, до золотых зубов, кожи и костей. На сайте мемориала Маутхаузен говорится, что «его производственные мощности не имели себе равных».

Лагерь был построен вокруг гранитного карьера и каменоломни, в которой тысячи заключенных были вынуждены работать в изнурительных одиннадцатичасовых сменах в самых суровых условиях. Расположенный в горах, лагерь отличался экстремальными перепадами температур, что привело к бесчисленным смертям, когда заключенные теряли сознание от жары или замерзали насмерть. Первоначально тех, кто больше не мог работать, перевозили в ближайший крематорий на уничтожение. Со временем это стало дорогим удовольствием, и в Маутхаузене соорудили собственные газовые камеры и крематорий для умерщвления узников и утилизации трупов.

Некоторые подробности принудительного труда в Маутхаузене словно взяты со страниц мрачной греческой мифологии. Я прочитала о «лестнице смерти»: 182 ступени, которые вели от основания каменоломни к вершине скалы, так называемой «стене парашютистов». Заключенных, несущих тяжелые каменные глыбы, заставляли взбегать по лестнице друг за другом. Многие срывались и разбивались насмерть, увлекая за собой тех, кто находился позади. Выживших выстраивали на краю обрыва и под дулом пистолета заставляли принять решение: либо быть застреленным, либо столкнуть с обрыва следующего в очереди человека.

Одна из немногих деталей, которыми делится Стефан, – как мало им давали еды. По его словам, каждый день им подавали «что-то вроде супа». По жестокому плану этого количества не хватало, чтобы насытились все заключенные. Заключенных заставляли бороться друг с другом за последние капли.

– Кто знает, что он сделал, чтобы выжить? – монотонно, почти как Стефан на пленке, произносит Юлия, глядя вдаль, пока мы обсуждаем эту часть его истории.

Стефан не упоминает о том, что ему приходилось делать или с чем он сталкивался в лагере. Каким-то образом ему удавалось справляться с работой. Средняя продолжительность жизни заключенного в Маутхаузене – шесть месяцев. Стефан провел там чуть меньше года. За это время он обнаружил у себя мрачный навык: «Вглядываясь в лица людей, я научился точно определять, кто из них не выживет, даже если до смерти человека оставались дни или недели». Он описывает, как смотрел в глаза своим друзьям и знал, выживут они или нет.

В альбоме Стефана есть фотография юноши, которого я не узнаю. Это мог быть официальный школьный портрет. На мальчике костюм и галстук. У него светлая кожа и темные волосы, он носит круглые очки с толстыми стеклами, столь распространенные в еврейских общинах. Вначале я решила, что это фотография Стефана. Но хотя черты лица у этого мальчика тоже тонкие и красивые, он совсем не похож на моего дедушку. Снимок ниже, на котором запечатлен Стефан без рубашки, в боксерских перчатках и со стальным взглядом, подчеркивает их различия. Просматривая фотоальбомы Стефана, я часто задумывалась об этом снимке. Обычно Стефан дает довольно подробные описания на полях, но эта страница, на которой уместились всего две фотографии, озаглавлена просто: «Я, каким я был тогда», что поначалу навело меня на мысль, что на фото юный Стефан, застигнутый на странной стадии полового созревания. Похоже, никто не знает, что это за мальчик, и я удивляюсь, зачем Стефан сохранил эту фотографию. Сейчас, когда я пишу эти главы и в очередной раз просматриваю альбом, осторожно снимаю защитную пленку и поднимаю фотографию со страницы. Я переворачиваю ее и вижу почерк Стефана: «Мой школьный друг из Сегеда. Умер в концентрационном лагере Маутхаузен после того, как я его там встретил. Его звали Лесли ПАРТОС».

Теперь я понимаю, зачем Стефан сохранил эту фотографию и разместил ее рядом с фотографией своей юности. Одному мальчику суждено было заполнить собой множество страниц фотоальбомов, а другому повезло меньше. Лесли – это тот самый «я», которым так легко мог стать Стефан.

Из-за скученности и жутких условий, а также преднамеренных заражений, вызванных инъекциями, которые делали работавшие в лагерях садисты-медики, среди заключенных распространилось множество болезней. В том числе брюшной тиф. Многие погибли, но Стефан выжил. Он об этом в то время даже не догадывался, но уже переболел тифом после возвращения с принудительных работ в России, и у него выработался иммунитет.

В какой-то момент среди заключенных распространяется слух, что печи, используемые для кремации тел тысяч мужчин, женщин и детей, убитых в газовых камерах, сломаны. Для сотен уставших и больных заключенных это означает, что благодаря удачному стечению обстоятельств их жизнь будет продлена.

Я не могу найти никаких документов, подтверждающих пребывание Стефана в Маутхаузене. В Венской библиотеке хранятся свидетельства о его заключении в Шопроне, но без тюремного номера, выданного в концлагере, в архивных записях Маутхаузена его не найдут. Я узнала, что из-за переполненности лагеря многие заключенные (особенно те, что жили в палатках), так и не были должным образом зарегистрированы. К тому же прибывавшие в лагерь часто получали номера убитых. Кроме того, большая часть лагерной документации и улик была преднамеренно уничтожена.

Однако мне все-таки удалось отыскать свидетельства очевидцев и ссылки на следующую часть рассказа Стефана. В апреле 1945 года Маутхаузен трещит по швам, заваленный истощенными, похожими на трупы фигурами. Тем временем приближается русская армия, и 14 апреля комендант Маутхаузена принимает решение об эвакуации лагеря.

Через два дня после принятия этого решения Стефан попадает в первую из трех групп и отправляется в очередной марш смерти. Они идут на юг от Маутхаузена, пока не попадают в близлежащий городок Энс. Оттуда направляются на запад и движутся мучительные четыре дня, пока не достигают лесов вокруг самого нового «филиала» Маутхаузена – Гунскирхена.

Пытаясь избежать голодной смерти, Стефан на ходу хватает все, до чего может дотянуться, и запихивает в рот пучки травы, листья и крапиву. Многие вокруг него падают. Всех, кто отстает или не попадает в шаг, расстреливают. По дороге в Гунскирхен Стефан становится свидетелем того, как нацистские офицеры убивают бесчисленное количество заключенных. Некоторых из них грубо хоронят, других бросают прямо на обочине, оставляя за собой зловещий след.

Повествования более словоохотливых очевидцев дают самое мрачное представление о том, что пришлось пережить Стефану в пути. Один мужчина рассказывает, как пятьдесят человек оправили вперед рыть могилы для погибших. Нацистский солдат не одобрил работу одного из копателей и приказал ему встать в могилу. После этого он забил несчастного до смерти. Очевидец рассказывает, что «можно было разглядеть внутренность черепа узника – так сильно он его бил. Это был ужасное зрелище. Затем остальные засыпали его землей».

Многим довелось стать свидетелями маршей смерти, подобных этому. Замученных людей часто водили по населенным пунктам, по деревням и городам. На фотографиях того времени запечатлены зеваки, собравшиеся на обочинах или наблюдавшие за происходящим из безопасных мест – например, из своих домов. Некоторые даже принимали в этом участие, выкрикивали оскорбления и швырялись предметами из открытых окон.

Из всех ужасов, о которых он рассказывает, именно это – соучастие публики – вызывает у Стефана отчетливые эмоции. В его голосе слышится дрожь, и он впервые звучит подавленно:

Население оставалось холодным и невосприимчивым к подобным сценам, и некоторые из них, должно быть, видели и нас, потому что мы тоже проходили через деревни.

Гунскирхен – небольшой лагерь, расположенный на поляне посреди густого леса. Он состоит из одиннадцати бараков, один из которых служит жильем для нацистских офицеров. Лагерь рассчитан на содержание около четырех тысяч заключенных, но к моменту прибытия туда Стефана за выживание в самых тяжелых условиях борется в три раза больше узников.

Стефан видит, что лагерь покрыт грязью и уже усеян трупами. По пути к одному из бараков он поскальзывается в грязи. Среди заключенных царит жуткое спокойствие, все силы уходят на то, чтобы цепляться за жизнь. Их сердца бьются медленно и безропотно. Стефан ощущает бешеную энергию командиров, когда они несутся по лагерю, а по пятам за ними бегут собаки, немецкие овчарки и доберманы, оскалившие зубы и обученные по команде рвать людей на части. Охранники ведут себя непредсказуемо и стреляют в людей за самые незначительные нарушения: за то, что посмотрели не в ту сторону, или за то, что стояли слишком прямо.

В Гунскирхене нет принудительного труда, а также практически нет еды, воды и санитарных условий. Стефану кажется, что их отправили сюда умирать. Изредка им подают суп из репы, но не каждый день. В лагере два ржавых крана, и когда Стефан набирает скромное количество воды, то не может решить, что с ней делать – выпить или умыться. В лагере нет никаких удобств; чтобы «сделать свои дела», заключенные садятся на корточки под открытым небом прямо над траншеями.

Стефан рассказывает эту историю не на своем родном венгерском языке. Я замечаю, что в его иммигрантском английском часто проскальзывают немецкие слова. Описывая эту деталь, он использует немецкое слово, означающее «сидеть на корточках», и при первом прослушивании я этого даже не замечаю. Английский и немецкий плавно перетекают друг в друга, и это и есть мой родной язык. Сладостный момент утешения в горькой симфонии: знать, что это у нас общее.

Людям приходилось справлять нужду, «садясь на корточки». Будь то женщина или мужчина, разницы не было никакой…

Стефан не знал, сколько дней он провел в Гунскирхене, но догадывался, что наступил май. Появились слухи о приближении американцев. Последние дни в лагере он, скорее всего, провел за тем, что собирал разбросанные повсюду мертвые тела. Более сильным заключенным приказали вырыть братскую могилу и сбросить в нее трупы.

Однажды утром он проснулся от звенящей тишины. Он привык к тишине, царящей в бараках для слабых и умирающих, но отсутствие немецких голосов снаружи лагеря сбило с толку. Стефан с трудом перелез через тела и выбрался из деревянной хижины. Перед ним открывается сюрреалистичная по своей безмятежности картина. Немцы ушли. Стефан об этом не знал, но последние охранники ушли еще до рассвета, покинув лагерь и растворившись в ночи в гражданской одежде. Вокруг не было никакого движения, если не считать немецких овчарок, которые теперь бесцельно и бесхозно бродили по лагерю. Стефан неуверенно зашагал дальше по территории лагеря. Те, у кого еще остались силы ходить, вскоре выползли из барака следом за ним. Они сгрудились и стояли в растерянном молчании, которое внезапно прервал грохот. Вдалеке показались джипы и американские флаги.

– Кто-нибудь говорит по-английски? – осведомился капитан Дж. Д. Плетчер.

Несколько человек указали на Стефана:

– Он говорит!

Стефан удивленно посмотрел по сторонам. Он знает, что не он один мог общаться на английском, но прежде чем успел ответить, американский солдат протянул ему руку.

– Как вас зовут, сэр?

Стефана поразило, что его встретили с уважением, а протянутая рука и вовсе застигла его врасплох. Когда он открыл рот, чтобы заговорить, голос прозвучал грубо и хрипло, как будто он не пользовался им много лет.

– Стивен, – произнес он, употребив английский вариант своего имени, и в этот момент к нему вернулось чувство собственного достоинства.

Солдат пожал ему руку, представился и попросил рассказать о том, что он пережил. После краткого рассказа солдат спросил, достаточно ли у Стефана сил, чтобы показать им лагерь. Стефан ответил торжественным кивком.

Тем временем вокруг американцев столпились похожие на скелеты фигуры; они выражали благодарность и просили воды. Те, у кого сил не осталось, добирались до джипа ползком. Солдаты выглядели потрясенными. Один из них по своей наивности протянул очередному скелету сигарету и пришел в ужас, когда тот в отчаянии засунул ее в рот и съел. Эти несчастные души, мужчины, женщины и дети, выжившие там, куда их отправили умирать, остро нуждались в помощи. Американцы вызвали подкрепление. Еда, вода и медицинская помощь были уже в пути, и они пытались донести это до отчаявшихся и умирающих. Для многих помощь пришла слишком поздно. Некоторые из тех, кто держался за жизнь в надежде на освобождение, умерли на глазах у американских солдат. Другие, обезумевшие от голода и пережитых ужасов, отказывались ждать медицинской помощи и пытались бегом покинуть лагерь, но падали и испускали дух на обочине.

Видя безуспешные попытки наладить контакт и панику в глазах солдат, опасающихся потерять доверие и терпение толпы, один из заключенных подошел к солдату, который разговаривал со Стефаном, и спросил, можно ли ему сесть в джип и обратиться к толпе, чтобы перевести новости на венгерский язык. Солдат согласился и помог тощему мужчине забраться в машину. В джипе тот преобразился: теперь он не пленник, а своего рода политический лидер, который успокаивает и направляет толпу, сообщая ей на родном языке, что помощь уже в пути и что они должны оставаться на месте и освободить путь для американцев. Когда толпа подчинилась, солдат снова повернулся лицом к Стефану. Дружелюбным, но строгим тоном он приказал:

– Теперь ты – начальник лагеря… Со мной здесь двести немецких пленных. Прикажи им очистить лагерь, сжечь бараки и похоронить мертвых.

…а мертвых было много, добавляет Стефан после долгой паузы в своем повествовании. Все вокруг было пропитано грязью и вшами.

Стефан взял себя в руки и отдал приказы немецким пленным. На уборку и закрытие лагеря ушло немало времени, но, как и в остальном рассказе о самой мрачной главе своей жизни, Стефан не вдается в подробности и не говорит о том, как он воспринял этот необычный поворот событий.

Для меня остается загадкой, как Стефану удавалось сохранять силы. Я полагаю, что этому способствовала добрая доза адреналина, гордость и осознание того, что он в шаге от того, чтобы вернуться домой. Все это удерживало его тело и разум от разрушения.

Я знаю имя капитана не потому, что Стефан его помнит, а потому, что мне попался его рассказ об освобождении Гунскирхена. Читая его, я испытываю своего рода эйфорию: он ссылается на Стивена, человека, который прекрасно говорит по-английски и помогает им осмотреть лагерь. Сборник историй очевидцев, повествующих об освобождении Гунскирхена, описывает некоторые ужасные подробности, которыми Стефан делиться не стал. В предисловии генерала Уилларда Г. Уаймана говорится:

В этой брошюре собраны изобличающие доказательства против нацистских военных преступников, найденные в лагере Гунскирхен, в надежде, что извлеченные в Германии уроки не скоро окажутся забыты демократическими странами или отдельными людьми, которые боролись за свержение правительства, построенного на ненависти, жадности, расовых мифах и убийствах. Это правдивый отчет. Я сам видел лагерь Гунскирхен еще до того, как 71-я дивизия приступила к выполнению своей задачи по освобождению. Ужасы Гунскирхена не должны повториться. Постоянный и честный отчет о совершенных там преступлениях будет служить всем нам напоминанием в будущие годы о том, что свободу и привилегии, которыми мы пользуемся в демократической стране, необходимо ревностно оберегать и защищать.

Другой очевидец, майор Кэмерон Коффман, описывает увиденное им по прибытии в лагерь так:

Маленькая девочка, скорчившаяся от изнурительной голодной боли, жалобно взывала о помощи. Рядом с ней разлагался труп мужчины. Англоговорящий еврей из Огайо пропел «янки наступают» и разразился рыданиями. Еврейский раввин споткнулся о мертвое тело, когда бежал ко мне с силой, которую он, должно быть, берег для прибытия союзных войск. Он поцеловал тыльную сторону моей ладони в перчатке и вцепился в мой рукав когтистой хваткой, подняв лицо к небу. Я не мог понять, что он говорит, но это была молитва. Мне не нужно было понимать его слова.

Наши действия зачастую оставляют на земле шрамы, но даже они со временем зарастают. Я смотрю на фотографии Маутхаузена тогда и сейчас, и, хотя это место сохраняется как музей (как напоминание о том, какими мы можем быть в наших худших проявлениях), природа берет свое. На земле, где были убиты и жестоко лишены человеческого достоинства тысячи людей, растет трава. Я смотрю на снимки Гунскирхена: сквозь обсаженную деревьями дорожку пробивается солнце. Это диссонансный аккорд: великолепное высокомерие природы, скрывающее все наши страдания. Выбитая на камне мемориальная доска кажется недостойной того масштаба ужасов, которые здесь происходили.

Только через Гунскирхен прошло около двадцати тысяч заключенных. Подавляющее большинство из них составляла еврейская элита Венгрии: врачи, профессора, религиозные деятели, художники и писатели. По оценкам, около шести тысяч евреев погибли во время маршей смерти из Маутхаузена в Гунскирхен. Из ста девяноста тысяч человек, содержавшихся в концентрационном лагере Маутхаузен, по меньшей мере девяносто тысяч были убиты. Всего за период Холокоста было убито около шести миллионов евреев.