Из-за напряжения и усилий, которые я прилагал, чтобы выжить, я сильно похудел. Потребовалось некоторое время, чтобы набрать килограммы.

Во время своего долгого пути Стефан крепко держался за мысль о возвращении домой. Тщательно продуманное, воображаемое возвращение, в котором он пешком подойдет к родительскому дому, теперь кажется наивным в суровом, мерцающем свете военного госпиталя. Повозка доставила мужчин прямо к больничным дверям. Здесь Стефан получает медицинскую помощь и столь необходимый ему отдых. На восстановление уйдут месяцы. Единственная приятная мысль, которой он утешает себя, пока выздоравливает, – его ближайшие родственники живы и здоровы. Вскоре после прибытия власти заверили его в этом и сообщили, что они уже извещены о том, что он жив. К нему не пускают посетителей, но знание того, что с его родителями и сестрой все в порядке, является самым действенным лекарством.

Катица почти каждый день приходит навестить сына. Стоя на улице, она смотрит на него через окно и машет рукой. Какую странную гамму эмоций, должно быть, вызвало это воссоединение. Мать была в равной степени обрадована новостью о возвращении первенца и шокирована видом его тела, больше напоминавшего скелет.

Для Катицы и Аладара прошедший год был ознаменован как душераздирающими прощаниями, так и трогательными встречами с сыновьями. За пару месяцев до возвращения Стефана счастливые родители и Энни встретили Лоранта на вокзале Южной Буды. У него был совсем другой опыт, чем у Стефана. Его спасло прохождение обязательной воинской повинности и вступление в армию. Каким-то образом признанный частью военной машины, Лорант, в отличие от брата, не подвергался столь жестокому обращению и дискриминации. Когда я впервые прочитала рассказ Лоранта о его службе в армии, он показался мне странным. Почему к одному брату относились как к венгру, а к другому – как к еврею? Это хороший пример того, как по определению несовершенна и бессмысленна система, которая делит людей на расы.

Пролежав какое-то время в госпитале, Лорант полностью выздоравливает. Было решено, что он и бойцы его подразделения, отправленные для пополнения, не должны возвращаться на восточный фронт. Вместо этого Лоранта, как и его младшего брата Георга, отправляют работать в недавно построенный в Будапеште аэропорт имени Ференца Листа. Это тоже принудительный труд, но Лоранту и Георгу разрешается по вечерам покидать стройплощадку и возвращаться домой к родителям, при условии, что они прибудут в казармы до восхода солнца.

Истинное воссоединение, которое произошло в тот день, когда Стефана выписали и вся семья снова собралась вместе, пусть даже под покровом ночи, на пленку не записано и остается очень личным моментом для всех его участников.

Я должен рассказать вам об одном случае, который был не только значимым, но и очень редким.

Надев свой лучший двубортный костюм и стильное твидовое пальто, Стефан прибывает в административный офис, расположенный в деревне на окраине Будапешта. Вскоре после выписки из госпиталя он получил письмо, в котором ему назначили явиться на встречу и оформить свое освобождение из венгерской армии. Стефан считает это простой формальностью, и, когда звонит в дверь безлюдной приемной, он уверен, что у него достаточно времени, чтобы забрать бумаги, вернуться в город и поужинать с родителями.

Из подсобки нехотя появляется женщина средних лет, называет Стефана по имени и велит ему ждать. Время тянется медленно, как это обычно бывает в пустой приемной, но Стефана, наконец, вызывают к сержанту. Доверительно и слегка нетерпеливо Стефан рассказывает ему свою историю: об унизительной поездке на поезде и пешем броске до реки Дон, об условиях в лагере, о событиях 13 января и долгом, мучительном путешествии обратно в Будапешт. Он подробно описывает дату, когда его отправили, в какую группу его включили и под чьим командованием он служил. Сержант безучастно смотрит на Стефана. Он поднимает брови и опускает взгляд на лист бумаги, на котором начинает что-то нерешительно записывать. Он снова поднимает взгляд на Стефана и говорит:

– Пожалуйста, подождите снаружи.

Чем дольше Стефан ждет, тем больше волнуется. Что-то начинает казаться ему ужасно неправильным. Его мрачные размышления прерываются, когда, наконец, в дверях появляется солдат. Коротким, агрессивным тоном он приказывает Стефану войти:

– Ты! Заходи сюда…

Встревоженный, Стефан не может придумать, что ему делать, кроме как последовать за солдатом. Его ведут по коридору и заводят в комнату. Переступив порог, он сразу понимает, что не должен был этого делать, но было уже поздно: солдат закрывает дверь и встает между ней и Стефаном. Комната пуста, а пол устлан соломой.

Стефан оказывается в импровизированной тюремной камере.

– Мы не принимаем вашу историю. – Солдат растягивает последнее слово, изображая руками в воздухе грубые кавычки.

Возможно из-за того, что он только-только восстановился после истощения, Стефан на удивление неразговорчив. Он не выдает ни остроумного ответа, ни уверенной реплики. Он никак не ожидал, что по возвращении столкнется с подобной ситуацией.

– Ну же, трусливый еврей! Ты наверняка сбежал из своего батальона. – У мужчины одутловатое лицо, и он брызжет слюной, произнося эти сердитые слова. Поскольку его обвинение встречено лишь недоверчивым взглядом, он смягчает тон и растерянно добавляет: – Оттуда еще никто не возвращался.

Ошарашенный Стефан не отвечает, и солдат, потеряв терпение, возвращается к своему резкому тону:

– Да ладно, признайся, ты бросил свой пост! Наши люди все еще там, поэтому мы отправим тебя обратно! Прямо в Россию! Предатель!

Неуклюже спотыкаясь, он выходит из комнаты и запирает за собой дверь. На мгновение воцаряется тишина. Стефан в отчаянии поднимает и опускает руки. Он слышит еще голоса – за дверью переговаривается группа охранников. Возвращается способность соображать, и он обращается к голосам:

– Это нелепо! На каком основании вы меня здесь держите? Не думайте, что я не знаю своих прав в этой стране, за которую сражались я, мой отец и отец его отца. Это незаконно! Я требую, чтобы вы позволили мне сделать телефонный звонок!

Тишина, затем бормотание и – чей-то голос:

– Вы можете позвонить.

Дверь распахивается, и Стефана подводят к телефону. Он звонит надежному человеку – своей маме, и описывает ей сложившуюся ситуацию.

– Мало того что меня называют перебежчиком, так еще и говорят, что меня нужно немедленно отправить обратно в Россию.

Он изо всех сил старается подавить дрожь в голосе, когда произносит последнее слово. В данный момент худшего места Стефан и представить себе не может. Ему только предстоит узнать, что для него самое худшее еще впереди.

У Катицы есть план. Она уверяет Стефана, что поговорит с Лорантом, у которого хорошие связи в армии.

После телефонного звонка Стефану приказывают вернуться в комнату, похожую на камеру, и ждать. Картина полна контрастов: Стефан в своем наряде, скрючившийся на покрытом сеном полу. Когда Лорант узнает, в каком положении оказался его брат, он сообщает об этом высокопоставленному офицеру, который немедленно соглашается встретиться со Стефаном. Обладающий бесспорным авторитетом, он отвергает претензии солдат и советует им немедленно отпустить Стефана.

Это была вовсе не шутка!

Впервые в постаревшем голосе Стефана я слышу гнев. Рана от предательства со стороны его же соотечественников становится все глубже.

Мне угрожали, что отправят обратно. Что я чувствовал после того, как прошел через все эти ужасные испытания, и все это на оккупированной советской территории… и лишь для того, чтобы меня выслали обратно?..

Гнев в его голосе стихает, и он снова погружается в задумчивость. Я слышу, как он откинулся на спинку старого кресла. Размышляя о горьком опыте, Стефан приходит к заключению: Если бы у меня не было брата и его связей, я не знаю, что бы со мной стало.

Третьего декабря 1943 года Стефан идет из своей холостяцкой квартиры в Буде в магазин Эдит. Он считает нужным нанести ей визит, рассказать, когда он в последний раз видел Ласло, и узнать, получала ли она известия о его местонахождении. Когда он открывает дверь магазина, звенит колокольчик. Он входит внутрь и за прилавком видит Эдит. Их глаза встречаются. Некоторые моменты более насыщенные и плотные, чем другие. Одного взгляда достаточно, чтобы между ними произошел бурный обмен информацией, из которого становится ясно, что у Эдит нет известий о Ласло Шомодьи. Увидев Стефана, она наконец-то дает выход чувствам, и в ней поднимается гнев, который она не в силах сдержать.

– Ты?! – кричит она, голос срывается от гнева. Она выскакивает из-за кассы и грозно шагает к Стефану, а он инстинктивно отступает назад.

– Одинокий, бездетный, высокомерный музыкант – ты вернулся, а мой муж нет?! – Она стоит перед ним, дрожит всем телом, и ее гнев переходит в отчаяние.

– Это несправедливо. Что мне делать? У меня дети. У меня бизнес, которым нужно заниматься. А я одна. Ласло здесь нет, Иштван, и я ничего о нем не слышала.

Я вспоминаю первую встречу Эдит и Стефана в Трансильвании, которая произошла тремя годами ранее в ресторане. Тогда на нее обрушил свой гнев разочарованный Стефан. Нынешняя встреча, словно написанная недоброжелательным поэтом, тоже пропитана гневом, и основной удар ее ярости приходится на Стефана. Хотя остается только догадываться, почему и как именно чувство вражды между ними угасло, я точно знаю, что это произошло довольно скоро. Вскоре Стефан получает от Эдит приглашение посетить ее новогоднюю вечеринку.

Мой дедушка часто включает в записи диалоги: кто что сказал, когда и как. Конечно, мне следует иметь в виду, что почти всегда это происходит исключительно через призму его восприятия. Память – переменчивый и ненадежный друг. Однако в данном случае я могу с уверенностью сказать, что эти слова – правда. Эдит находится рядом со Стефаном, когда он записывает свои кассеты. Она – тихий фон, мягкое шипение пленки за его глубоким голосом.

Я нечасто виделся с мамой, у нас у каждого была своя жизнь. Ей нужно было заниматься бизнесом и присматривать за детьми. Я играл на рояле.

После той встречи 3 декабря Эдит и Стефан ненадолго расходятся, и жизнь, несмотря на все потрясения в мире, продолжается. Перед самым резким диссонансом наступает момент краткой передышки. В поисках ощущения нормальности Стефан возвращается к музыке. Бар «Колибри» – просторный и шикарный андеграундный клуб, расположенный в подвале жилого многоквартирного дома, всего в двух шагах от его холостяцкого логова. Бушует война, а представители среднего и высшего классов предаются неистовой радости бытия. В баре, который когда-то местная газета назвала «самым красивым и стильным развлекательным заведением Буды», они смело погружаются в буйство джаза, выпивки, танцев и развлечений, а Стефан обеспечивает им музыкальное сопровождение. Он выступает почти каждый вечер. Именно здесь, возможно, под влиянием эйфории от того, что он выжил, Стефан влюбляется. Магда – певица в «Колибри», живая, непринужденная и хладнокровная, почти как он сам. Они понравились друг другу с момента первого импровизированного выступления. Магда живет одна, в квартире, расположенной даже ближе к бару, чем жилье Стефана. Именно там он проводит почти все ночи декабря 1943 года. Они быстро сближаются. Магда знакомится с семьей Стефана и особенно хорошо ладит с Катицей. Магда не еврейка, и, если бы ему пришло в голову присмотреться, ее безмятежная душа послужила бы ему болезненным предупреждением.

Наступает канун Нового года, Стефан и Лорант приезжают в квартиру Эдит с вином в руках. Когда вспоминаю этот момент, у меня на душе становится тепло: мои бабушка, дедушка и двоюродный дедушка веселятся и празднуют, с размахом провожая тот ужасный год. У Эдит в квартире есть маленькое пианино, на котором учится играть ее сын. Когда Стефан упоминает на кассетах моего дядю Питера – маленький Питер, которому в то время было шесть лет, брал уроки игры на фортепиано, – мое сердце замирает и, как и тогда, когда я впервые услышала, как Стефан упоминает моего семилетнего папу, время для меня останавливается.

Эдит просит Стефана сыграть на пианино, и он, естественно, соглашается. Вдохновленные радостным попурри из любимых песен, они поют и танцуют, встречая новый судьбоносный год с самой мощной силой, к которой мы, люди, способны обратиться: это единство песни, счастья и надежды. И чем мимолетнее эта передышка, тем слаще ее осознавать.

Мы прекрасно провели время, хотя на горизонте уже сгущались тучи.

Сколько бы раз я ни слушала композицию Стефана «Старая мельница», меня всегда захватывает ее драматизм. После медленного и уверенного нарастания бешеная энергия достигает своего пика, когда мелодия правой руки закручивается дикими кругами и перемежается полифонией синкопированных контрмелодий и резких, диссонирующих аккордов.

События последующих трех месяцев схожи по драматическому накалу с этой композицией. Действие разворачивается медленно и словно исподтишка вплоть до марта 1944 года, когда, кажется, происходит все и сразу.

Стефан по-прежнему часто выступает в «Колибри», а все свободное время проводит с Магдой и своей семьей. Он максимально пользуется свободой, которой пока обладает. На мировой арене Гитлер опасается потерять еще одного союзника. Италия изменила своей позиции как раз в тот момент, когда Стефан восстанавливал здоровье в военном госпитале Будапешта. Сражаясь бок о бок с Гитлером, Венгрия к этому времени потеряла десятки тысяч солдат, и правительство начинает пересматривать свои взгляды. Важно отметить, что перемена взглядов имеет мало общего с какой-либо моралью. (Министр Каллаи, который на тот момент еще защищал венгерских евреев от самого худшего, призывает к «радикальному решению еврейской проблемы» после войны.) Скорее это вызвано трезвым осознанием того, что в войне они оказались на стороне проигравших. Пытаясь подражать Италии, правительство Венгрии допускает частичное ослабление введенной рейхом цензуры, что, в свою очередь, быстро приводит к тому, что оппозиция требует выхода страны из войны. Правительство Венгрии по глупости игнорирует данные разведки, утверждающие, что немецкое вторжение неизбежно. Каллаи больше обеспокоен приближением русской армии и потенциальной угрозой статус-кво со стороны большевиков и не прислушивается к призыву союзников защищать границы страны от возможной немецкой оккупации. В то время как большинство венгерских евреев, включая Стефана, совершали роковую ошибку, продолжая верить (даже теперь, после того как их лишили всех прав), что государство их не предаст, правительство Венгрии испытывало такое же ложное чувство безопасности, не допуская мысли, что Германия возьмет страну силой.

Двенадцатого марта Адольф Гитлер заявил примерно следующее: «Уже некоторое время мне и правительству рейха известно, что венгерское правительство Каллаи подготовило предательство Венгрии по отношению к европейским нациям. Евреи, которые контролируют в Венгрии все сферы жизни, и отдельные реакционно настроенные или частично еврейские и коррумпированные элементы венгерской аристократии поставили венгерский народ, который был хорошо к нам расположен, в такое положение».

Девятнадцатого марта немецкие войска вторглись в Венгрию и оккупировали ее. Неудивительно, что вина за страдания, которые принесло стране и ее народу гитлеровское вторжение, возложили на плечи самых уязвимых и без того гонимых. Миклоша Хорти оставили у власти, а министра Каллаи сменил фанатичный сторонник Германии, генерал Дёме Стояи. Под его руководством крайне правая ультранационалистическая партия, известная как «Скрещенные стрелы», вводит режим жестокого и произвольного террора против евреев Будапешта. Тут же – Адольф Эйхман, «архитектор Холокоста». Возглавляя специальное подразделение, он следит за реализацией «окончательного решения», то есть за депортацией и систематическим массовым уничтожением венгерских евреев.

В течение нескольких дней после вторжения принимается целый ряд дополнительных антисемитских указов. Принадлежащие евреям или управляемые ими предприятия экспроприируются. Банковские счета закрываются, а деньги конфискуются. Евреям больше не разрешается пользоваться телефонами и радиоприемниками. Следует задекларировать все свои ценности; часто их вынуждают их отдавать, в том числе обручальные кольца, портсигары, то есть все, что имеет денежную ценность. Евреев заставляют носить на одежде желтую звезду Давида, что делает их легкой мишенью для оскорблений и насилия в общественных местах. По всей стране еврейские семьи вынуждены покидать свои дома и переселяться в городские гетто, где в одной квартире ютятся несколько семей. Иногда гетто занимают территорию бывшего еврейского квартала, иногда – одно здание: жилой многоквартирный дом, фабрику или школу. В некоторых венгерских городах евреи даже вынуждены жить под открытым небом, без крыши над головой и каких-либо санитарных условий. Продовольствия и воды катастрофически не хватает. Гетто охраняются жандармерией, и отдельные сотрудники полиции нередко пытают запертых внутри людей и вымогают у них ценные вещи с целью личного обогащения. Музыкальные инструменты часто «проскальзывают» сквозь сетку, и ими разрешают пользоваться. Не стоит недооценивать силу музыки.

В течение нескольких недель мою семью, как и тысячи других людей со схожей судьбой, лишают прав человека и вырывают из ткани общества – той самой ткани, которую они помогали ткать на протяжении последних 200 лет. Аладар и Катица вынуждены провести тщательную инвентаризацию всего своего имущества, на что уходит несколько дней. Все, что имеет отношение к их бизнесу, а также документы и ключи от любой недвижимости должны быть переданы властям. Бедная Эдит, оставшаяся одна с двумя маленькими детьми, вынуждена сделать то же самое, как и братья Аладара, в результате чего империя «С. Хольцер и сыновья» временно прекращает свою деятельность.

В первые недели оккупации сотни евреев – как мужчин, так и женщин – подвергаются жестоким избиениям, преследованиям, изоляции и убийствам со стороны банд «Скрещенных стрел». По всей Венгрии семьи, подобные моей, пытаются мобилизоваться, спрятать и максимально сохранить свое имущество. Измученная частыми набегами нацистских чиновников, во время которых они то законно, то незаконно конфискуют все, что им заблагорассудится, Катица решает отдать на хранение Магде некоторые из своих самых ценных вещей – украшения, одежду и пару персидских ковров. Позвольте мне на мгновение прервать этот тревожный рассказ и упомянуть о том, что среди вещей, переданных любимой девушке Стефана, была его огромная коллекция парадных рубашек. На записях Стефан вспоминает, что подарил ей семьдесят своих шелковых рубашек, которые, по всей видимости, были нужны ему «для концертов и выступлений».

Отношения Стефана и Магды, разумеется, постепенно перешли в разряд незаконных, поскольку евреям запретили общаться с неевреями. Однако поначалу они продолжают демонстративно встречаться.

– Зачем тебе понадобилось семьдесят шелковых рубашек? – смеюсь я и спрашиваю вслух, на мгновение забыв, что Стефана нет со мной в комнате.

Когда я была маленькой, папа рассказывал, как некоторым членам нашей семьи приходилось принимать в своих домах незнакомых людей, потому что иметь свободные комнаты стало незаконно. Вряд ли я тогда осознавала исторический контекст этого события, зато отчетливо помню чувство несправедливости, которое я ощутила, узнав об этом факте. Для моего детского ума это было верхом унижения и ужасающей мыслью: представьте, что совершенно незнакомые люди появляются на вашей кухне, пользуются вашей ванной и, возможно, даже играют с вашими игрушками. Естественно, созданный мною образ не соответствовал гораздо более мрачной реальности, в которой иногда до двадцати изголодавшихся и отчаявшихся людей были вынуждены жить вместе в одной комнате, спать на стульях и полу. Действовал строгий комендантский час, еще более строгий для еврейских женщин, позволяющий им покидать свои тесные каморки лишь на пару часов в день.

В то время как некоторым моим родственникам приходилось открывать двери своих домов для посторонних людей, другие были вынуждены отказаться от своих. Квартира Аладара и Катицы на площади Святого Стефана находилась в слишком привлекательном и престижном месте, чтобы превращать ее в еврейское гетто. Их переселили в одно из многочисленных зданий, отмеченных «желтой звездой». Им пришлось оставить свой дом и почти все, что в нем было – мебель, семейные портреты и рояль «Блютнер». И хотя они надеялись, что это временные меры и позже им разрешат вернуться домой, неопределенность давила на сердце тяжким грузом.

Наш рояль не является разумным существом – я это знаю, – но я верю, что у него есть память. Часть Стефана никогда не покидала эту квартиру. Сочинение песен – таинственное ремесло, которое в лучшем своем проявлении вовсе не ремесло. Самые гениальные идеи предстают перед творцом в первозданном виде, отыскав для этого подходящий момент. Подобно электрическому току, они проходят через его существо, просачиваются сквозь его опыт и, наконец, выплескиваются через кончики пальцев на клавиши из слоновой кости. Обмен энергией столь же реальный, сколь и волшебный. Как бы мучительно ни было расставаться с роялем, он хранит в себе память обо всех, кто на нем играл. Он стоит, наполненный эмоциями своих музыкантов, и желает их земным телам всего наилучшего в их путешествии. Он тихо поет песню памяти и терпеливо ждет их возвращения.

Сквозь диссонансные мелодии бесчеловечности, эхом отдающиеся в столице Венгрии, пробивается песня сопротивления. Многие берут на себя ответственность за спасение жизней преследуемых и вступаются за тех, у кого нет права голоса. Несколько швейцарских и шведских дипломатов начинают выдавать еврейским венграм защитные паспорта в попытке их спасти. Один из самых известных – шведский архитектор и бизнесмен Рауль Валленберг, который, занимая пост специального представителя Швеции в Будапеште, умудряется выдавать сотни защитных паспортов и начинает обустраивать убежища для венгерских евреев в зданиях, которые он объявляет шведской территорией.

Его швейцарский коллега, Карл Лутц, организует в общей сложности 76 конспиративных квартир по всему Будапешту. Самая известная из них, «Стеклянный дом» (бывший стекольный завод), находится прямо за углом от жилища Аладара и Катицы на площади Святого Стефана. Помимо того что в нем нашли приют до трех тысяч венгерских евреев, он также служил штаб-квартирой еврейского молодежного подпольного движения.

Когда нацистское правительство начинает депортировать венгерских евреев в лагеря смерти, Карл Лутц быстро заключает специальную сделку и получает разрешение на выдачу охранных грамот восьми тысячам венгерских евреев. Лутц намеренно неверно истолковывает свои полномочия – он выдает бумаги восьми тысячам семей, а не восьми тысячам отдельных лиц, спасая десятки тысяч дополнительных жизней.

Мне посчастливилось получить такой швейцарский сертификат, который, разумеется, был выдан с моей фотографией.

Стефану удается раздобыть охранную грамоту, выданную Красным Крестом. Лорант получает документы, а Георг – временный документ, подтверждающий, что нужные бумаги уже оформлены. Не совсем понятно, почему одни члены семьи получили безопасные документы, а другие – нет. Похоже, это была своего рода лотерея. Да и наличие этих бумаг не гарантировало надежной защиты. Хотя они должны были оберегать от самого худшего, но они не спасли Стефана от необходимости переехать в дом с «желтой звездой». В начале апреля его заставляют покинуть свою квартиру и приказывают явиться в ближайшую школу. Без телефонов и радиоприемников еврейским гражданам теперь гораздо сложнее поддерживать связь с семьей и близкими. Военная изоляция приводит к разрушению сетей передачи любой информации, как личной, так и политической. Распространение новостей становится крайне рискованным делом, влекущим за собой потенциально тяжелые последствия.

Поэтому Стефан со своей семьей почти не общается. Их судьба ему неизвестна, и это лишь усугубляет его страдания. Тем более примечателен один случай, о котором он рассказывает в своих записях. Однажды вечером в школе он слышит свое имя. Голос знакомый, но от неожиданности Стефан не сразу понимает, о ком идет речь. Нахмурившись, он прислушивается к голосу, который все громче раздается в коридоре и неустанно повторяет один и тот же вопрос:

– Простите, вы знаете Иштвана Бастая?

В ответ на это незнакомцы бормочут, что не знают. Когда Стефан наконец узнает голос, он вскакивает и бежит на звук. Протиснувшись в дверной проем и выглянув в коридор, он видит его: смотрителя дома Аладара и Катицы. После краткого радостного мгновения, когда мужчины обмениваются рукопожатием и обнимаются, Стефан замечает, что лицо мужчины бледное и покрыто капельками пота, а в глазах – беспокойство.

– В чем дело? – спрашивает Стефан, широко раскрыв глаза.

– Ходят слухи… – встревоженно отвечает мужчина. Нервно оглядевшись по сторонам, он подходит к Стефану вплотную и продолжает: – В здании с желтой звездой, где живут твои родители… ходят слухи, что всех жителей того здания завтра депортируют.

Целый рой чувств захлестывает Стефана: благодарность информатору, гнев на бесчеловечность происходящего и беспомощность при мысли о том, что же он может предпринять, чтобы самый большой его страх не воплотился в реальность. В его голове возникает идея, чистая и ясная, как это часто бывает в критические моменты.

– Можете подождать здесь? – поспешно спрашивает он у смотрителя, положив руку ему на плечо.

Смотритель вытягивает шею, как бы проверяя, не помешает ли ему кто-нибудь, и отвечает: «Да, конечно». И с этими словами Стефан разворачивается и скрывается в комнате, которую он делит с бесчисленным количеством других людей.

Он опускается на колени перед своей койкой, повернувшись спиной к комнате так, чтобы никто не видел, что он делает. Из внутреннего кармана пиджака он достает сложенные бумаги – свои швейцарские документы. Осторожно разворачивает их перед собой и кладет на кровать. Из носка он достает кожаный бумажник и извлекает из него единственную фотографию, которую носит с собой.

– Вот. – Стефан возвращается в коридор и протягивает документ смотрителю, который поспешно забирает его и кладет в карман пальто. – Не могли бы вы им это сейчас отнести? Пожалуйста! Надеюсь, так они будут в безопасности, – говорит он и добавляет: – И это. Пожалуйста, отнесите и это тоже.

Он тянется к шее и передает ожерелье своей матери; маленький золотой четырехлистный клевер мерцает в унылом коридоре. Смотритель обещает без промедления отправиться к ним и желает Стефану всего наилучшего.

Я не слишком заботился о себе и своей безопасности, но, безусловно, меня очень беспокоила безопасность родителей. Поэтому я убрал свою фотографию и заменил ее фотографиями отца и матери, чтобы этот сертификат защищал их, а не меня.

Я этого не знала. Когда я впервые слышу эту историю Стефана, меня переполняют эмоции от этого откровения, приходится приостановить запись и дать волю слезам. В общих чертах я представляю, чем обернется для Стефана эта жертва. Неизвестно, в какой степени он осознавал тогда, каковы будут последствия подделки документов на имя его родителей, но я уверена, что никакой другой вариант Стефан не рассматривал. Их шуба спасла его; его швейцарские документы должны были спасти их.

Происходит странное: расстояние между мной и дедушкой сокращается. Эмоции, которые я испытываю, настолько сильны, а мои реакции настолько живы, что они уже словно не только мои собственные, а наши общие. Позволяя им меня направлять, я следую за Стефаном и заполняю пробелы в его рассказе интуицией и знаниями, передаваемыми из поколения в поколение.

И все же какая-то часть меня порой сомневается, насколько Стефан надежный рассказчик. Возможно, это естественно – испытывать недоверие к человеку, история которого изобилует фантастическими случайностями, совпадениями, роковыми промахами и проявлениями героизма. Но чем больше историй я читаю, особенно написанных детьми и внуками тех, кто пережил Холокост (то есть такими, как я), тем больше убеждаюсь, что я не одинока в своих сомнениях. Это механизм самосохранения, как будто подсознание изо всех сил старается уберечь меня от боли, вызванной переживаниями прошлого. Мне легче думать, что Стефан приукрасил некоторые жуткие подробности и что на самом деле он не видел, как люди умирали, едва спустив штаны на снегу. Легче думать, что он никогда не стоял перед выбором – спасать себя или своих родителей. Сомневаться легче, чем принять и прочувствовать весь спектр эмоций, включая, как следствие, собственную вину за выживание. По правде говоря, чувство собственной значимости и даже эгоизм – вот черты, которые многие выжившие члены моей семьи приписали бы Стефану. Поэтому я невольно, пусть и ненадолго, задумываюсь о том, не является ли это элементом самовосхваления в его рассказе (возможно, он со временем слегка приукрасил эту историю), или же он действительно пожертвовал собой ради спасения родителей. Конечно, легко говорить, что я поступила бы так же, но, в отличие от Стефана, у меня не хватает самонадеянности считать, что я точно знаю, как бы я поступила в ситуации, которая находится далеко за пределами моего понимания.

Спустя несколько месяцев после того как впервые прослушала эту часть истории Стефана, я посетила Венскую библиотеку Холокоста в Лондоне. Я пришла сюда, чтобы заниматься исследованиями и писать, а также просмотреть некоторые хранящиеся здесь фотоальбомы Стефана. Пару лет назад я сопровождала Юлию, когда она передавала альбомы на хранение в библиотеку. Поднимаюсь по лестнице и вхожу в красивый читальный зал, меня встречают приветливые сотрудники, которые уже извлекли фотоальбомы Стефана из бескрайнего подвального архива. Я впервые просматриваю эти фотографии с тех пор, как начала свое путешествие по его местам. Я осторожно переворачиваю страницы и вижу один снимок. Среди фотографий юного Стефана, его выступлений, друзей и подруг непринужденно расположился снимок. На нем пять человек на фоне пейзажа идут по широкой улице навстречу фотографу. Вторую и четвертую фигуру кто-то вырезал, оставив прямоугольные отверстия по всей длине фотографии. При ближайшем рассмотрении я вижу, что крайний справа мужчина – это Лорант, облаченный в солдатскую форму. Красивая девушка в платье длиной три четверти слева – Энни. Статный мужчина в центре – Юзеф, муж Энни. Справа от этой странной фотографии с вырезанными фигурами находится фрагмент документа, на котором наклеена фотография Катицы, явно вырезанная и взятая из того группового снимка. На фотографии и фрагменте бумаги вокруг нее стоит штамп, похожий на швейцарский флаг. На полях этой страницы фотоальбома почерком Стефана написано: «Фотографии матери и отца спасли их от депортации».

В течение следующих двух месяцев почти 440 000 венгерских евреев будут депортированы в более чем 145 поездах. Многих из них отправят в Освенцим, самый печально известный лагерь смерти. Около 8 000 человек отберут для принудительных работ. Мой дедушка окажется одним из них.

В конце апреля Стефана и других обитателей школы собирают и сажают в вагон для перевозки скота. Не имея при себе никаких охранных документов, он не в силах убедить власти не делать этого. Поезд движется на запад и доставляет его в крупное гетто в городе Шопрон в Венгрии неподалеку от австрийской границы. Стефану снова повезло оказаться в хорошей компании. Среди его товарищей – несколько знакомых, а также его двоюродный брат Бела, сын его дяди Эмиля. Условия содержания в Шопроне суровые. По прибытии заключенным выдают деревянные башмаки, а также желтую шестиконечную звезду. Деревянная обувь служит единственной цели: предупреждать охранников о передвижениях заключенных: в них невозможно ходить бесшумно. Подневольные рабочие спят в бараках и трудятся весь день, копая оборонительные траншеи для немецкой армии и готовясь к неизбежному приходу советских танков.

Гетто в Шопроне охраняется не слишком строго. Маленький «цыганский мальчик», как описывает его Стефан, проникает в гетто и выходит из него незамеченным, предлагая заключенным в обмен на небольшую сумму денег маленькие радости – сигареты и алкоголь. Благодаря невысокому росту и худощавому телосложению ему удается проскальзывать в Шопрон и выбираться из него так, что никто из охранников этого не замечает. Вдохновленный его наглостью, Стефан решает рискнуть.

Я был очень смел. Потому что хотел увидеть женщину, которую любил.

В сердце Стефана до сих пор звучит мелодия непокорности, когда однажды утром он срывает с рукава желтую звезду и засовывает ее в карман брюк. Он бесшумно снимает деревянные башмаки и надевает уличную одежду. Затем не торопясь выходит из Шопрона и садится на поезд до Будапешта, чтобы встретиться с Магдой в ее квартире. Он осознает, на какой риск идет: если его поймают, то, скорее всего, он погибнет от рук членов партии «Скрещенные стрелы».

Гордыня Стефана пронизывает всю эту историю: маленький мальчик, притворяющийся мертвым на земле и саботирующий детские игры; юноша, воздевающий руки к небу и заявляющий своей матери, что «мои руки – это мои деньги», как подтверждение его веры в себя как музыканта; непокорный заключенный с железной решимостью выжить. Я представляю, как он крадет обратно свою свободу, и думаю о том, что риск, на который мы идем, и решения, которые принимаем, становятся нашей историей. Всем моим родственникам присуща определенная доля безрассудства, и я задаюсь вопросом, не он ли спровоцировал эти волны. Все мы, безусловно, обладаем склонностью следовать своим путем, вопреки нормам и ожиданиям. Стремление к риску в лучшем случае проявляется в смелых жизненных решениях, подкрепленных непоколебимой верой в себя, но порой оно принимает и более уродливые формы. Мы не умеем заботиться о себе и обеспечивать свою безопасность. Наши приоритеты лежат в другой плоскости – в работе или благополучии других людей. Мы склонны доводить себя до предела, а зачастую – выходить за эту грань. Что-то внутри заставляет нас ощущать потребность оправдать свое существование, оправдаться за все страдания, которые были испытаны до нас.

Стефан неоднократно сбегает из гетто в Шопроне, чтобы провести время с Магдой и насладиться каждым мигом свободы. Он прекрасно понимает, что рискует жизнью всякий раз, когда срывает с пиджака желтую звезду, засовывает ее в карман и выскальзывает из гетто, чтобы успеть на поезд в Будапешт. Он часто подумывает о том, чтобы попытаться найти родителей, но для этого придется посещать еврейские укрытия, а это, по его мнению, слишком опасно. Он рад рискнуть жизнью, но ему невыносима мысль о том, что он подвергнет опасности своих родных. Если бы его поймали, то, несомненно, убили бы. Если бы его застали в компании родителей или братьев и сестер, то и их жизни оказались бы под угрозой. Его нееврейская подружка кажется более безопасным партнером для дерзких бунтарских выходок.

Я склонна полагать, что мой дедушка никогда по-настоящему не любил Магду. Учитывая временные рамки, кажется вероятным, что их отношения были мимолетными и родились в результате безумного стечения обстоятельств. Суровая реальность – подходящая почва для бурных фантазий. Возможно, Стефан также испытывал сильное желание не повторить ошибок, совершенных им в отношениях с Роззи, и направил все усилия на то, чтобы не потерпеть неудачу в других отношениях. По какой-то причине дистанция между Стефаном и Магдой начала увеличиваться, несмотря на рискованный характер их романа, а может быть, именно из-за него. Он уже некоторое время чувствует, что она отдаляется, и однажды в назначенное время подходит к двери ее квартиры, но Магда не открывает. Стефан не решается стучать слишком громко или звать ее по имени из опасения, что его заметят соседи: стоит кому-нибудь из них позвонить куда следует – его арестуют и, скорее всего, убьют. Вместо этого он нажимает на дверную ручку и легонько толкает дверь плечом. К его изумлению, она оказывается незапертой и легко открывается. По телу Стефана пробегает волна адреналина, когда он закрывает за собой дверь и задвигает щеколду изнутри. Он медленно проходит по квартире. Там пусто, Магды нигде не видно. Не успел он выдохнуть, как тут же подскакивает от испуга: во входную дверь громко и сердито стучат.

– Полиция!

Стефан замирает и, вытаращив глаза, смотрит на дверь. Еще один резкий стук костяшек нарушает тишину, и по спине Стефана пробегает волна паники.

– Эй! Есть кто-нибудь дома? Откройте дверь!

Стефан еще шире распахивает глаза. Он поражен жестокостью, которой наполнен голос невидимого человека за дверью. Ответом на его ледяное молчание становится ропот, как будто один человек что-то бормочет и уговаривает другого.

Теперь добиться реакции пробует второй голос, менее громкий и агрессивный.

– Полиция. Откройте дверь!

Наконец, шаги удаляются, и в голове Стефана проносится множество мыслей. Самый главный вопрос: почему здесь нет Магды, ведь они договорились о встрече. Он понимает, что их отношениям пришел конец и что Магду Гутфройнд он, скорее всего, больше не увидит. Еще более мучительный вопрос заключается в том, была ли она слишком напугана и у нее не хватило сил заявить ему об этом в лицо или же это был преднамеренный, смертоносный обман. Стефан так никогда и не узнает, донесла Магда на него властям или нет.

Вернувшись в Шопрон, он узнает, что она встречается с другим. У меня нет возможности услышать ее версию истории, как нет и желания гадать о ее намерениях, но я знаю, что никто из моих родных Магду больше не видел. Она исчезла из этой истории вместе с драгоценностями Катицы и семьюдесятью шелковыми рубашками Стефана, оставив его с ощущением неоправданного риска. Судьба распорядилась так, что это был последний раз, когда Стефан нарушил правила.

Ситуация в Шопроне накаляется. Стефан вспоминает два случая, когда нацистские командиры пытали и убивали просто для того, чтобы продемонстрировать свою власть. Однажды ему и другим заключенным приказали выстроиться у траншей, которые они рыли, отчего их деревянные башмаки пропитались грязью. Нацистский командир проходил вдоль шеренги, произвольно останавливался и расстреливал каждого десятого. Тела падали в свежевырытые траншеи.

В другой раз охранник начал стрелять наугад в толпу. Одна из пуль едва не задела макушку Стефана. Он ощутил силу полета пули, когда стоял, от ужаса приросший к земле. Стрелок промахнулся намеренно; ему хотелось помучить беззащитных людей, наслаждаясь своей властью.

Можете представить наш ужас, когда мы пережили подобный инцидент.

Ночью Стефан лежит без сна и смотрит на верхнюю койку. Он настолько погружен в свои мысли, что почти не замечает, как в барак проскальзывает его кузен Бела. Стефан поворачивает голову и встречает взгляд кузена. Перед ним предстает любопытное зрелище: Бела стоит, одетый в нарядное пальто, шляпу и парадные туфли, его уверенная фигура смотрится комично и неуместно среди изможденных лиц тех, кто еще не успел заснуть.

– Ты разве не идешь? – спрашивает Бела, обращаясь к Стефану.

– Куда я не иду? – с иронией спрашивает тот.

– С меня хватит. Я ухожу! – Бела произносит это так непринужденно, как будто решил пораньше покинуть праздничный ужин. Стефан садится, не сводя с него вопросительного взгляда.

– Я планирую сбежать, вернуться в Будапешт и скрываться, – на полном серьезе объясняет Бела. – Ты со мной?

Мы – это решения, которые мы принимаем, и риск, на который идем. В тот момент у Стефана нет сил искать лазейку. Выстрел из пистолета и недавний отказ Магды снижают его тонус, и на него наваливается туча мрачной реальности: глубокий страх за семью, ненавистный, жестокий, вынужденный отрыв от нее и безнадежность собственного положения. Стефан решает, что на такой риск он не пойдет.

– Я не могу, – медленно произносит он, словно перебирая в уме варианты. – Мне некуда идти! А что ты собираешься делать? Куда ты идешь? – в нем поднимается легкое раздражение.

– У меня есть девушка. Она меня спрячет, я остановлюсь у нее.

У меня никого нет, произносит голос в голове Стефана, и его охватывает чувство одиночества. Он не произносит эти слова вслух; он молча кивает, изображая полуулыбку, и встает попрощаться с двоюродным братом.

А Бела в тот день рискнул. С гордо поднятой головой, одетый в парадный костюм, он вышел за пределы Шопрона. Он осуществил свой план и успешно скрывался в Будапеште, после чего нашел убежище и обосновался в Южной Америке.

Я выросла в недавно воссоединенной Германии. В школе на разных этапах обучения я изучала возвышение Гитлера и невообразимые зверства Холокоста. Помню, как один из одноклассников поднял руку на уроке политологии в 12-м классе (британский эквивалент шестого класса), когда учитель объявил, чему будет посвящен первый семестр:

– Мы ведь уже изучали это в десятом классе. Зачем нам снова проходить Холокост?

– Чтобы такое больше никогда не повторилось.

Ответ учителя прозвучал так незамедлительно и резко, что запомнился мне на всю жизнь. Он продолжил, теперь уже гораздо спокойнее и нарочито медленно:

– Здесь, в Германии, на нас лежит ответственность. Вы должны изучить все подробности того, как Гитлеру удалось законным путем прийти к власти, чтобы быть уверенными, что при вашей жизни подобное не повторится.

В восьмом классе (в возрасте 14 лет) я уговорила родителей написать мне записку, в которой они освобождали меня от обязательной школьной поездки в концентрационный лагерь. Я тогда не могла выразить это словами, но было сильное чувство, что бабушка и дедушка, которых к тому времени уже с нами не было, не хотели, чтобы я приближалась к концлагерю. Пережитая ими травма отзывалась в каждой клетке моего тела.

Я долгое время откладывала прослушивание следующей части истории Стефана.