Они посадили нас в вагоны для скота и заперли двери. Речь Стефана стала медленной и монотонной, и он сам как будто стал старше и уязвимее.

Воображение и память – удивительные, странные существа. Эту главу его истории я усвоила в таком раннем возрасте, что мои воспоминания о ней остались детскими. Я почему-то всегда представляла себе эту поездку на поезде такой, какой я знаю ее сейчас – с мягкими сиденьями, удобными поручнями, а, возможно, даже с напитками в пути. Я слушаю эту оцифрованную магнитофонную запись в поезде, когда еду из лондонского района Марилебон в Западный Мидленд навестить свою тетю Юлию, и от фразы «вагоны для скота» этот ложный образ, так долго хранившийся в моей голове, разбивается вдребезги. Стефан произносит эти слова с трудом, как будто они что-то ломают и внутри него.

Стоя в тесной темноте вагона, Стефан не знает, что его возвращение даже не планируется. Его и других 1069 человек отправляют в качестве залога, в рамках страшной сделки между венгерским и немецким правительствами. Возможно, до этого момента Венгрия и защищала свое еврейское население, но в итоге уступила, выдав будапештскую элиту и отправив ее погибать в Россию.

Отправка их на фронт для принудительных работ не только помогает удовлетворить потребности армии, но и выполняет определенные идеологические задачи, включая так называемое «решение» еврейского вопроса. Они нацелены на тех, кто играет важную роль в своих общинах; особое внимание уделяется призыву богатых, выдающихся профессионалов, мыслителей, художников, а также религиозных лидеров. Изменение политики Стефан ощущает по напряжению между солдатами-надзирателями и подневольными рабочими. Оно пронзает атмосферу, как холодное, острое лезвие.

Когда вагон для перевозки скота отъезжает от станции и колеса со скрипом катятся по рельсам, копившийся месяцами ужас густым осадком забивает внутренности Стефана. Судя по нервным и подавленным взглядам окружающих, остальные чувствуют то же самое. Они стоят плечом к плечу и вертят в темноте головами в поисках случайного человека, который поплатится жизнью, если кто-то из них попытается сбежать.

Собраться с мыслями времени нет. Не успевает Стефан привыкнуть к новому, странному окружению, как поезд начинает замедлять ход. Естественно, мы пока еще в Венгрии, думает он. Поезд с грохотом останавливается на последней станции перед словацкой границей. Сначала он думает, что ослышался, но затем голос становится громче и отчетливее.

– Бастай? Бастай, Иштван? – Должно быть, голос принадлежал мужчине, который шел вдоль всего поезда, разыскивая его.

– Да! Здесь, – нерешительно отвечает Стефан и поворачивается лицом к запертой двери, из-за которой доносится этот бесплотный голос.

Окружающие с затаенной тревогой смотрят то на Стефана, то друг на друга. С толчком и громким скрипом дверь вагона распахивается, и внутрь врывается свет.

– Бастай, Иштван? – Теперь голос свободно проникает в переполненный вагон.

– Здесь! – кричит Стефан, стараясь придать голосу как можно больше уверенности.

– На выход! – приказывает голос. – Живо!

Стефан с трудом пробивается сквозь толпу и выходит на платформу. Голос, как он теперь видит, принадлежит грузному мужчине в форме.

– Документы, – говорит он, и в его голосе нет ни малейшего намека на то, о чем идет речь.

Стефан роется в рюкзаке, показывает повестку и паспорт. Мужчина не берет документы в руки. Ему достаточно взгляда на имя. Он кивает и разворачивается, жестом приглашая Стефана следовать за ним, и они бодро шагают к зданию вокзала.

– Тебе придется поторопиться, хорошо? Мы не можем задерживать поезд, и ты должен на него вернуться. Иначе мне придется за это заплатить. Понятно?

Не успел Стефан собраться с мыслями, как увидел их. Там, в здании станции, сидят его родители. Катица и Аладар выглядят встревоженными и усталыми, как будто не спали несколько дней. Но главная эмоция, которую Стефан читает на их лицах, – облегчение. Этот момент, как, бы невероятным он ни был, длился одновременно и долю секунды, и целую вечность.

Я не знаю, почему мне всегда хотелось обнимать папу так осознанно и с таким желанием. У нас было так много по-настоящему добрых, значимых объятий. Некоторые из них случались в обычные дни, когда мы желали друг другу спокойной ночи после веселого совместного музицирования и я отправлялась спать намного позже, чем следовало бы школьнице. Другие были более пронзительными, например, когда мы прощались на парковке перед вылетом из аэропорта Берлина. Он тогда уже болел, а мне нужно было уезжать, возвращаться к своей замкнутой жизни в Англии. В каждом из этих объятий я всем своим существом присутствовала в моменте. Я буквально впитывала его, полная решимости запечатлеть каждую черточку в своей долговременной памяти, сохранить внутри, дарить и принимать столько любви, сколько смогу. Самое странное, что иногда ощущения от тех объятий и сейчас нет-нет да и нахлынут на меня, словно из ниоткуда. Я ощущаю их в моменты отчаянной грусти и безудержной радости. Мое тело внезапно и словно по волшебству наполняется тем всепоглощающим чувством, которое я испытывала, обнимая своего папу. Ничто не сравнится с объятиями тех, кого мы любим больше всего на свете.

Стефан, Катица и Аладар обнимаются. Они плачут. Целуют друг друга. Закрывают лица руками. Прежде чем Стефан успевает подобрать слова, чтобы осмыслить происходящее, мать сует ему в руки толстую овчинную шубу.

– Ты плохо утеплился, – говорит она.

После пары напутственных слов и последних торопливых объятий Стефана провожают обратно в поезд, а Аладар и Катица смотрят ему вслед. Они неподвижно стоят, пока не стихает стук колес по рельсам, ведущим на север. Они благодарят командира, садятся в ожидающее их у вокзала такси и возвращаются в Будапешт.

Вагон для скота продолжает свой путь на северо-восток. Они останавливаются лишь изредка, чтобы «справить нужду», как говорит Стефан, или быстро перекусить, для чего к поезду подвозят передвижную кухню. Ему все труднее определять время, когда в вагон почти не проникает свет, а места едва хватает, чтобы сесть на пол, когда устают ноги. Вскоре он окончательно теряет счет времени и уже не знает, сколько дней они находятся в пути.

В семьях слухи распространяются быстро. Стефан не знал, что его дядя сразу после своей рабочей смены зашел к Катице и Аладару и доложил им, что в представлении сына «теплая одежда» – это тонкий укороченный плащ. Потрясенная этой новостью, Катица приступает к действиям. Как только Стефан прибывает в лагерь на севере Венгрии, она поспешно закладывает кое-что из своих драгоценностей. Получив деньги, бежит к ближайшему портному и поручает ему сшить самое теплое пальто, какое только возможно и как можно быстрее. Через 24 часа дубленка, подбитая толстым слоем кремовой шерсти, готова. На оставшиеся деньги родители оплачивают такси и подкупают водителя, чтобы он ехал быстрее, чем того требовали соображения безопасности. В результате они догнали и перегнали поезд, в котором ехал их сын.

У матерей удивительная интуиция. Я сама видела, как моя мама вскакивала и начинала носиться с небывалой скоростью, словно кто-то тянул ее за волшебную нить, которую остальные не замечали. Уверена, с Катицей происходило то же самое: ее материнские суперспособности направляли ее с молниеносной скоростью. Это действительно невероятная удача или, как говорит Стефан, первая из многих ситуаций «когда словно сам Бог протянул ему руку помощи», что Катице и Аладару удалось прибыть на железнодорожную станцию на словацкой границе раньше поезда. Еще большая удача, что дежурный по станции оказался старым знакомым Аладара и отцу удалось убедить его отдать приказ остановить поезд и вывести Стефана хотя бы на пару минут.

Правда в том, что никакие деньги или социальный статус не спасли бы Стефана от высылки, но у его родителей, по крайней мере, были драгоценности, которые можно было сдать в ломбард, и связи, на которые можно было опереться, чтобы исправить глупость Стефана. В дубленке у него были хотя бы какие-то шансы пережить русскую зиму.

Наконец, поезд достиг пункта назначения. Запертые на засов двери снова распахнулись, на этот раз под какофонию сердитых голосов, приказывающих мужчинам выходить. Они медленно выходят на платформу. Хруст ботинок по свежевыпавшему снегу кажется пугающе громким. Они находятся неподалеку от Старого Оскола, небольшого советского городка, расположенного примерно в шестистах километрах к югу от Москвы. Пейзаж вокруг станции пустынный, и ничто не заслоняет горизонт кроме бескрайней пелены серо-белого снега. Оглядевшись по сторонам, Стефан понимает, что некоторые подготовились гораздо более основательно, чем он. Несколько мужчин догадались прихватить с собой санки, на которые теперь сложили свои сумки, чтобы тянуть груз за собой. Стефан поспешно застегивает пальто. Бегло осмотрев окружающих, он приходит к выводу, что находится в лучшей физической форме, чем многие другие. Уже смеркается, но, несмотря на наступление ночи и стужу, им приказано продолжать путь пешком. Может, взять с собой сани он и не догадался, думает Стефан, зато у него есть силы.

Следуя приказу, они движутся в юго-восточном направлении. Не аккуратной линией по одиночке и не парами (ведь их группа очень велика), а безмолвной, хаотичной толпой. В воздухе висит напряжение, и холод его только усиливает. Как долго им еще идти? Куда они направляются, что их там ждет? Венгерские солдаты ничего не объясняют, только отрывисто приказывают идти вперед, изредка побрякивая винтовками и вертя дубинки в облаченных в перчатки руках. Совсем скоро становится заметно, что некоторые мужчины обессилели: их рюкзаки тяжело свисают с плеч, делая каждый шаг еще более грузным.

– Вам помочь? – Стефан протягивает руку к мужчине, который заметно его старше, и жестом указывает на его рюкзак.

– Istanem Igen[15], – отвечает мужчина, поспешно передает ему свои вещи и кивает с выражением благодарности и облегчения.

Этот жест доброты распространяется по всей группе. Мужчины начинают друг другу помогать и по очереди несут тяжелые сумки, чтобы хоть ненадолго облегчить жизнь тех, кто в этом нуждается. Они идут несколько часов. Уже глубокой ночью Стефан обнаруживает, что тянет за собой двое саней, на каждом из которых по четыре-пять мешков. Он устал, хотя не признался бы в этом даже самому себе. Он чувствует, как сгущается ночь, как холодеет воздух, как тяжело ему дышать и как трудно идти. Но их путешествию по-прежнему не видно ни конца ни края. Он чувствует, что его усталость перерастает в гнев, и тут его мрачные мысли прерываются.

Словно из ниоткуда выныривает знакомое дружелюбное лицо. Ласло Шомодьи, сидящий верхом на лошади.

– Привет! – ухмыляется он.

Венгерский язык богат на бранные слова, и Стефан выдает ряд особенно красочных. Он в шоке от разыгравшейся перед ним сцены и не верит своим глазам.

– Как?! – кричит он, неистово пожимая плечами и на мгновение забыв о боли, но потом спохватывается. – Хотя знаешь что? Все в порядке, мне не обязательно это знать.

Лошадь Ласло тянет телегу. Наверное, он либо случайно наткнулся на упряжку и украл ее, либо сумел кого-то подкупить; возможно, ближайшего фермера, договорившись с ним на пальцах. Как бы то ни было, когда они с Ласло погрузили в телегу санки и рюкзаки, Стефан испытал облегчение, как после крепкого многочасового сна. Загрузив повозку, они смеются и обнимаются, прежде чем продолжить свой путь в ночи.

Где-то в передних рядах группы возникает переполох, и до приятелей доносится ропот. Кто-то умер. Они не знают, кто именно, но вскоре видят: мужчина, сравнительно небольшого роста, лежит на земле лицом вниз. Сердце отказало, шепчут люди.

– Ты знаешь, кто он такой? – Стефан спрашивает у Ласло, не сводя глаз с безжизненного тела на снегу.

– Нет, – глухо отвечает тот.

– И что… мы просто продолжим путь? – недоверчиво спрашивает Стефан, наблюдая за тем, как остальные, не отрывая глаз от земли, проходят мимо.

Ответом на его вопрос становится очередная резкая команда солдата:

– Шевелись! Давай! Или хочешь присоединиться к нему?

Переглянувшись, они продолжают идти, оставив безымянного незнакомца позади.

Ранним утром путники, наконец, находят какое-то укрытие и им разрешают отдохнуть. Стефан не может вспомнить никаких подробностей о том месте и не может с уверенностью сказать, сколько они прошли в ту первую ночь. Зато в его памяти сохранилась перемена, которая произошла после того, как в их рядах случилась смерть.

Это было удивительное открытие, пишет Стефан, как изменились люди с того момента, как нас посадили в вагоны для скота. Добрые, культурные, образованные, они превратились в безжалостных, бездушных индивидуумов, которые за пределами привычной цивилизации пустили все свои силы, физические и духовные, на самосохранение. Они не придали значения смерти этого человека. И нельзя их в этом винить, продолжает он. Можно винить только обстоятельства, в которые их загнали другие люди.

На следующее утро пропали лошадь и повозка Ласло, а также дух товарищества, царивший среди мужчин. Отныне каждый несет свою ношу сам. Переход продолжается весь день. В конце концов они оказываются где-то возле реки Дон, и их размещают в одной избе, которые Стефан называет «крестьянскими домами». В моем представлении это скромные избы, которые либо были разрушены, либо, что более вероятно, их хозяев насильно выгнала венгерская армия. Стефан сворачивается калачиком на полу, отыскав себе свободный уголок. Ему очень хочется помыться, переодеться в свежую одежду, но здесь нет ни водопровода, ни отопления, и он слишком устал. Пытаясь найти хоть сколько-нибудь удобное положение, он впервые замечает во внутреннем кармане шубы какой-то предмет. Осторожно, чтобы не привлечь внимания, он опускает взгляд и проводит рукой по ткани. Внутри лежит золотая цепочка с изумрудным четырехлистным клевером. Стефан на мгновение ощущает тепло материнских объятий. Он убирает цепочку обратно в карман и закрывает глаза.

Вскоре его сон грубо прерывается. Наступает рассвет, и дом наполняют сердитые голоса. Они приказывают мужчинам собраться на улице в соответствии с группами, которые были назначены им еще в Венгрии. Я не знаю, как расстались в то утро Стефан и Ласло. Наверное, они поспешно попрощались, возможно, просто кивнули друг другу, как это делают друзья, ожидая, что скоро увидятся снова. Тогда они еще не знали, что выпавшие им номера стали, как позже назовет их Стефан, «смертельной лотереей». Как бы они ни расстались, эта встреча стала для них последней.

Каждой из пяти групп, состоящих из 214 человек, была поставлена отдельная задача. Для одной из групп эта задача стала мгновенным смертным приговором: их отправили разминировать минные поля. Двести четырнадцать жизней ни в чем не повинных евреев венгерская армия сочла справедливой ценой за разминирование поля. В то время как эти люди нашли быструю смерть, другим, пишет Стефан годы спустя, пришлось ждать своего часа.