Ограниченное число нот порождает бесконечное количество мелодий. Ребенком я играла на рояле, не подозревая, что мои пальцы давят на те же клавиши, что и пальцы Стефана за много лет до меня. Я благоговела перед звучанием инструмента. Интуитивно я знала, хотя и до конца не осознавала, что всегда можно найти новое сочетание нот, подобрать новую мелодию. Папины пальцы ставили мои детские пальчики на среднюю «до», третью ноту выше и пятую еще выше той, и папа знакомил меня с основами теории музыки. Однако для меня этот язык так и остался иностранным, как венгерский для папы. Он куда больше преуспел в том, чтобы научить меня быть свободной, находить счастье в пении, игре, обучении и сотрудничестве. Странно, но меня утешает то, что Стефан был таким же. Он тоже был свободен в своей музыке, уверен в своей способности чувствовать, импровизировать и создавать мелодии без ограничивающих теоретических знаний или фундаментального образования. Я представляю, что он тоже пристрастился к поиску новых композиций, когда из ничего создаешь что-то, что находит отклик у окружающих.

На протяжении всего 1941 года Стефан посвящает себя написанию песен, создавая впечатляющее портфолио композиций для будущего в музыке, которому не суждено было сбыться. Это самое плодотворное время в его жизни как композитора, кульминация творческой деятельности, которая совпала с ростом политического напряжения и отражала ощущение надвигающейся катастрофы.

Он сотрудничает с несколькими поэтами-песенниками, которые кладут слова на музыку Стефана. Наиболее значимое сотрудничество – с Иваном Сенешем. Есть что-то особенное в этом творческом союзе Стефана и Ивана, которому на тот момент всего 16 лет. Несмотря на юный возраст, стихи он пишет легко и естественно. Этот дар он унаследовал от своего отца Андора, который недавно безвременно ушел из жизни. Андор был хорошим другом Аладара, и у Стефана остались приятные воспоминания о том, как они вместе музицировали на семейных вечеринках, когда семейство Хольцер-Бастай только переехало в Будапешт. Именно жена Андора предложила им сотрудничать в память своего супруга. Стефану эта идея понравилась, и он не раздумывая согласился. Во время первой рабочей сессии Стефан рассказывает Ивану о том, как они с его отцом, пусть и в шутку, начали писать музыкальную комедию. «Разве не было бы здорово, если бы мы воплотили ее в жизнь?»

Они приступают к работе, сочиняя музыку в квартире-студии Стефана, а также за «Блютнером» на площади Святого Стефана. Там же они одновременно наслаждаются сытными ужинами с Катицей и Аладаром, которые всегда с радостью слушают мелодии, сочиненные в этот день. Стефан и Иван пишут несколько песен, а, когда творческий процесс замедляется и им требуется передышка, приступают к созданию музыкальной комедии. Вместе они заключают договор на выпуск нескольких своих композиций, которые записывают разные певцы и оркестры.

У меня есть несколько кассет с этими записями, так что все, кому интересно, могут их послушать!

– Мне интересно! – громко кричу я и ставлю кассету на паузу.

Это настолько интимное ощущение – слушать рассказы Стефана, «проводить» с ним время, что на краткий миг я забываю, что дедушка меня не слышит. Я просматриваю кассеты, которые взяла с собой в Лондон, но эти композиции найти не могу. Я делаю мысленную пометку спросить сестру и тетю Юлию: может быть, они знают, где записи и существуют ли они вообще.

Весной 1941 года заканчивается контракт Стефана с «Дунакорзо», где он аккомпанировал Альвии Сули. Как и Ирен с Иштваном, она в поисках безопасности тоже решила переехать Америку. В один из последних совместных концертов она просит Стефана исполнить популярную венгерскую песню «Мрачное воскресенье». Хотя она была написана в 1936 году, вскоре стала мировым хитом благодаря джазовому исполнению Билли Холидей. Вот в чем особенность песен: никогда не знаешь, когда они найдут отклик у публики и неожиданно окажутся на вершине мирового успеха. Композиция настолько своеобразная, что ее часто называют «песней венгерских самоубийц». Городской миф гласит, что под нее сотни венгров наложили на себя руки. В течение следующих нескольких лет песня станет настолько известной в западном мире благодаря своим «интонациям», что BBC запретит ее в своем эфире, посчитав, что она подрывает моральный дух военного времени. Альвия, как характерная певица, привносит в песню комический, почти абсурдный оттенок. Преувеличенным жестом руки она указывает налево, в сторону Дуная, подразумевая, что прыгает в воду и тонет в соответствии с текстом произведения:

Ангелы мне тебя не вернут,

так неужели они рассердятся,

если я присоединюсь к тебе?

Премьер-министр Венгрии граф Пал Телеки 3 апреля 1941 года покончил с собой. Стефан узнает об этом из газеты. Поначалу все недоумевают, зачем ему понадобилось сводить счеты с жизнью.

«Я помню его как очень приятного человека и очень эрудированного» – пишет Лорант в телеграмме своим родителям. Лорант был студентом Телеки еще в бытность того профессором географии в Будапештском университете, и парню грустно слышать о его кончине. Новость сотрясает страну, и вскоре расползаются слухи о том, что, возможно, здесь имела место нечестная игра. Подробности выясняются не сразу.

А произошло вот что: премьер-министр Венгрии недавно подписал мирное соглашение с Югославией и попал в затруднительное положение, когда Германия стала оказывать на его страну давление с целью пропуска немецких войск через территорию Венгрии для вторжения к соседям. Тем временем Британия угрожала ему дипломатическими санкциями, если он не выступит против немцев. Столкнувшись с двумя вариантами, один хуже другого, Телеки выбрал третий и покончил с собой. Его предсмертная записка гласила: «Мы нарушили свое слово из трусости… Нация это чувствует, мы совсем позабыли про честь. Мы вступили в союз с негодяями… Мы станем похитителями тел! Нацией отбросов. Я не удержал вас от этого шага. Я виноват».

Любовь Лоранта к Телеки олицетворяет всю сложность личных ценностей и политической идентичности. Важно отметить, что Телеки действовал, скорее, из чувства слепого патриотизма, чем из какого-либо морального превосходства. В начале своей политической карьеры, в период мира и процветания Венгрии, Телеки относился к евреям с пониманием; по крайней мере к тем, кто полностью ассимилировался. В то время он заявлял, что «с социальной точки зрения венгерские евреи уже не евреи, а венгры». Но это была лишь временная поддержка. Его отношение изменилось, как только начались политические волнения и границы Венгрии оказались под угрозой. Внезапно он увидел в евреях «проблему жизни и смерти венгерского народа». Фактически именно он принял первые антисемитские законы после Первой мировой войны, ограничив число студентов-евреев, которым разрешалось посещать университеты. По иронии судьбы Лорант, один из его любимых студентов, был одним из них.

Вскоре после смерти Телеки Лоранта призывают обратно в армию. Его задача – управлять грузовиком, ведущим колонну в Югославию. Когда они прибывают на место после восьмичасового переезда, югославские жители встречают их в нарядах традиционных венгерских цветов и бросают в окна машины букеты голубой сирени.

Хотя смерть Телеки – главная новость последнего времени, в целом, отмечает Стефан, в Венгрии, похоже, ничего не изменилось. Это не значит, что среди населения не растут напряженность и беспокойство. Германия и ее союзники начинают вторжение в Советский Союз. Вопрос о том, в какой степени Венгрия должна в этом участвовать, является горячей темой в обсуждениях политиков. В конце июня новый премьер-министр, Ласло Бардоши, при поддержке регента Хорти (который с 1920 года занимал пост регента Венгерского королевства) объявляет войну Советскому Союзу.

Стефан отмечает значительный приток в Будапешт еврейских беженцев из Германии, Австрии и Польши. Какими бы тревожными ни были постепенно расползающиеся новости о зверствах Гитлера против евреев, тот факт, что столь многие, кому удалось бежать, ищут убежища здесь, еще больше укрепляет веру Стефана: в его любимой Венгрии он и его родные в безопасности.

Это убеждение впервые подвергается сомнению, когда в конце лета Стефан возвращается в горы. Он заключает контракт в северо-венгерском горном районе Кекеш, в отеле, где живут в основном армейские офицеры и генералы: клиентура, заметно отличающаяся от леворадикальных любителей искусства, театра и музыки, которым обычно нравится исполнение Стефана. Он подъезжает к отелю, выходит из автобуса и идет по подъездной дорожке. Его приветствует персонал в форме, подняв руки в нацистском приветствии. Он замирает. В этот момент Стефану трудно скрыть, насколько он потрясен.

В однородности таится своя опасность. Общество, в котором вращался Стефан, вся эта богема и интеллектуалы внушили ему ложное чувство безопасности. До этого момента его мелодии звучали в красивой, но опасной эхо-камере. Его соотечественники приветствуют Стефана немецким характерным окликом, что становится для Стефана ужасным сюрпризом. Он оправляется от шока, но в ту ночь не может уснуть. Лежит в своем номере и думает о том, что ему хотелось бы сказать или сделать в ответ на приветствие, и досадует на себя, что застыл. Стефан выполняет условия своего контракта, который длится 6–8 недель. В отличие от предыдущих своих гастролей, он сводит общение к минимуму и чаще всего остается один в перерывах между выступлениями, не желая привлекать к себе внимание. Ему не хочется вступать в политические дебаты или конфронтацию, поэтому он, играя, смотрит на черно-белые клавиши рояля и не поднимает головы, вместо того чтобы общаться с залом.

Я не пожалел, что приехал сюда – это открыло мне глаза.

Как бы Стефан ни цеплялся за воспоминания о своей довоенной жизни, рост напряженности не вызывает сомнений. Шестого декабря он отправляется дальше в горы и прибывает в отель «Кекес». Этот высокогорный роскошный курорт приютился среди заснеженных, лишенных деревьев вершин. Гости, преимущественно евреи, проводят здесь зимние месяцы, катаются на лыжах и наслаждаются всеми удобствами, которые может предложить курорт, включая лучшую живую музыку. Стефан очень рад, что заключил контракт. Отель «Кекес» славится хорошим отношением к своим артистам. Скользя на обледенелой земле, Стефан приближается ко входу, персонал его приветствует и проводит экскурсию по зданию. Когда он устраивается в своем номере, начинает распаковывать вещи и готовиться к вечернему выступлению, слышит по радио, что Великобритания объявила войну Венгрии.

Великий исполнитель должен быть очень чувствительным и тонко улавливать эмоции, чтобы понимать и развлекать аудиторию. Когда Стефан начинает выступать в отеле «Кекес», он быстро улавливает бешеную энергию. Далее следует вечер деликатных встреч: он играет в мягкой минорной тональности и замечает, как люди, сбившись в кучки, тихо переговариваются. Он смотрит в зал и видит обеспокоенные лица; некоторые, насколько он может судить, с трудом сдерживают слезы. Во время игры на рояле он наблюдает, как зрители читают газеты и обмениваются экземплярами, указывая на определенные строки и тревожно переглядываясь. По ходу вечера настроение меняется. Это атмосфера когнитивного диссонанса и обостренных эмоций. По мере того как клиенты заказывают бутылку за бутылкой, Стефан набирает темп и увлекает свою публику на ночной танцпол.

В первые недели декабря мир словно вращается быстрее и каждый день приносит с собой необычайные потрясения глобального масштаба. Япония бомбит Перл-Харбор. Америка объявляет войну Японии, Германии и ее союзникам. Германия, в свою очередь, объявляет войну Америке. Россия принимает ответные меры на нападение Германии. Гитлер объявляет указ «Ночь и туман» (нем. Nacht und Nebel), направленный против любого жителя оккупированных территорий, который каким-либо образом подрывает военные усилия Германии. Несоблюдение этого указа карается смертной казнью. Гитлер незаконно присвоил своему указу это название: оно принадлежит самому известному немецкому поэту Вольфгангу Гёте, который использовал данное выражение для обозначения тайных действий, скрытых туманом и ночной темнотой.

В этой суматохе Стефан играет на рояле – то песню непокорности, то жалобную мелодию, а венгерские евреи танцуют, пьют и поют. Несмотря на скорость, с которой вращается мир, Стефан с удовольствием выступает в отеле «Кекес». Возможно, он сердцем чует, что пройдет какое-то время, прежде чем он снова сможет выступать. Поэтому он с наслаждением впитывает каждую минуту игры и вечерних развлечений. Здесь, на вершине горы, он часто музицирует всю ночь напролет, наблюдая, как восходит солнце и как переполняется банка с чаевыми. Живая и благодарная публика балует Стефана, бросая ему деньги и не страшась того, что может принести завтрашний день.

Мне присылали ящики с коньяком и виски, и мне это было необходимо! Чтобы не уставать от безостановочной игры, я выпивал минимум одну бутылку за вечер.

Было увлекательно наблюдать за этим самообманом и быть его частью, размышляет он, но в то же время я испытывал страх перед тем, что ждет всех нас, собравшихся в отеле «Кекес», в будущем.

В течение зимнего сезона многие его друзья и члены семьи отправляются на выходные в горы, чтобы посмотреть, как он играет, и составить ему компанию. Среди многочисленных посетителей – Ласло и Эдит Шомодьи.

Стефан уже выпил несколько бокалов вина, когда заметил в зале Ласло. В перерыве между композициями он подошел к нему с распростертыми объятиями. Приятель демонстративно поднялся со стула и шагнул вперед, чтобы поприветствовать Стефана.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Стефан, всем своим видом показывая, что он приятно удивлен.

– У нас выдался свободный вечер, а мы наслышаны о здешней живой музыке, – ответил Ласло.

Стефана глубоко тронул этот сюрприз, и еще больше его смутил последовавший за ним промах: когда он, подвыпив, повернулся к Эдит, то принял ее за жену своего кузена, Теклу. Застенчивая Эдит просто улыбнулась, когда он назвал ее неправильным именем, после чего осознал свою ошибку и рассыпался в извинениях. После неловкого молчания он присоединился к паре, чтобы выпить и поболтать о том о сем, пока не наступила пора возвращаться к работе. Он поспешно заказал бутылку вина и отправил ее за столик Шомодьи, после чего снова уселся на удобный табурет напротив рояля и начал исполнять страстную инструментальную версию песни Дюка Эллингтона I Got It Bad (And That Ain’t Good).

Проходят дни, и ночи в отеле «Кекес» становятся все более шумными. Стефан помнит решимость в глазах зрителей, когда они исполняли свой прощальный танец и затягивали ночь настолько, насколько могли. Размышляя над этими сценами, Стефан ссылается на Ветхий Завет и сравнивает бегство еврейской знати с побегом только что освобожденных египетских рабов. Это та часть Ветхого Завета, где Моисей поднимается на гору и получает там послание от Бога. Чем больше времени проходит, тем больше людей начинают терять веру и тем сильнее они сомневаются в том, что он вернется. Обезумев от смятения, они предаются гедонизму и разврату (по сути, устраивают массовые вечеринки), пока их спаситель не возвращается и не выводит их из пустыни. Это далеко не идеальная аналогия, но она подразумевает, что все знали о надвигающейся тьме и что несмотря на это в отеле «Кекес» каждый вечер пили, пели и танцевали пред лицом этого мрака.

Теперь Моисея не было[14], пишет Стефан, поэтому они танцевали так, словно завтра наступит Судный день.

Пришла весна, тают льды, и одновременно заканчивается контракт Стефана. Он покидает отель «Кекес» 10 апреля 1942 года и возвращается в Будапешт как раз вовремя, чтобы попрощаться со своим братом Лорантом, которого в очередной раз призвали в ряды венгерской армии и готовились отправить на восток. На этот раз пунктом их назначения стала Украина, где они перевозили грузы для поддержки венгерских военных на фронте. В альбоме Стефана есть фотография колонны Лоранта, длинной змейки грузовых и легковых машин, выезжающих из Будапешта. На полях надпись: «Колонна Лоранта в Россию: 1942 год». Фотография сделана с высоты, как будто Стефан и его семья собрались, чтобы попрощаться с Лорантом и пожелать ему всего наилучшего.

Весной 1942 года Венгрию сотрясают очередные серьезные политические изменения. Премьер-министра Бардоши сменяет на посту более умеренный Каллай. Это попытка венгерского правительства создать определенную дистанцию между собой и гитлеровским режимом. В других странах Европы евреев уже заставляют носить в общественных местах «желтую звезду». Стефан об этом еще не знает, но Германия усиливает давление на правительство Венгрии, требуя от него соблюдения таких же жестких правил и выдачи им своих граждан-евреев. Пока это вызывает сопротивление, и Стефан может свободно жить дальше.

Я получил столько чаевых, что их количество во много раз превышало мой реальный гонорар, размышляет Стефан. Когда я спустился с гор, у меня было столько денег, что я не знал, как ими распорядиться.

Излишки доходов он тратит на модные вещи, покупая себе и родителям самые лучшие пальто, обувь, шляпы и рубашки. Себе покупает и быстро поглощает бутылки элитных вин и коньяков. Стефан продолжает выступать, проводя большую часть лета в череде сольных концертов в небольших клубах, барах и ресторанах по всему Пешту. Эти концерты нерегулярны и гораздо менее формальны. Контрактов залы больше не предлагают: война так близка, что долгосрочные обязательства теряют смысл. В этих жестоких реалиях большинство людей чувствуют, что ситуация в любой момент может достичь точки кипения.

И ВОТ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ, заглавными буквами пишет Стефан. Меня призвали. На этот раз мы все чувствовали и знали, что все серьезно.

В октябре 1942 года Стефан становится одним из 1070 венгерских евреев, призванных на принудительные работы на советском фронте. В письме ему предписывалось явиться на железнодорожную станцию в северной части Венгрии. Разрешалось взять с собой один рюкзак и запастись теплой одеждой.

Неспетая песня – это песня о расставании. Этот момент в рассказе Стефана примечателен отсутствием эмоций. Он не упоминает о том, как попрощался с родителями. Я знаю, что это, скорее всего, имело место: грустный последний вечер вместе, пропитанный тревогой и печалью воздух. Должно быть, тогда он в последний раз пробежался пальцами по клавишам «Блютнера».

Когда наступает страшное утро, Стефан взваливает на плечи рюкзак и запирает дверь в свою квартиру в районе Липотварош. По дороге на вокзал Будапешта он сталкивается со своим дядей Эмилем, который оглядывает племянника с ног до головы и сурово спрашивает:

– Что ты на себя напялил?

– Что ты имеешь в виду? – наивно отвечает Стефан.

– Иштван, ты едешь в Россию, а на тебе короткий плащ! – Он с раздражением указывает на наряд племянника.

– В Трансильвании все было в порядке! И там со мной тоже все будет в порядке, не волнуйся. – Стефан ободряюще улыбается.

– Что ж. – Эмиль на мгновение замолкает, задумчиво подыскивая на прощание подходящие слова: – Покажи этим русским, какие мы, венгры!

Возможно, Эмиль, как и его племянник, все еще опасно недооценивает надвигающуюся на них угрозу. А может быть, прощание с дядей – это своего рода боевой клич. Иногда вера, даже на грани отрицания, – это все, за что мы можем ухватиться.

Я снова встретил тех же людей, с которыми работал в Трансильвании (все семеро снова были вместе), только на этот раз никто не улыбался.

Стефан и сотни других мужчин оказываются в Северной Венгрии, недалеко от границы с Чехословакией. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что худо одет: все остальные закутаны в толстые зимние пальто и увешаны баулами, которые выглядят гораздо тяжелее, чем его рюкзачок. На месте сбора их делят на пять групп, по 250 человек в каждой. Насколько я помню, говорит Стефан и перечисляет номера групп: 109/38, 109/39, 109/40, 109/41, 109/42… Кажется, я был в группе 109/40. В это время распределение по группам кажется чисто административным. Мало кто догадывался, говорит Стефан, что для большинства из нас это означало смертный приговор.

На следующее утро, после тяжелой бессонной ночи в лагере, Стефана и еще 1069 человек (все они были еврейскими художниками или предпринимателями) запихивают в вагоны для скота. Солдат лающим голосом раздает инструкции, и все в вагоне поворачивают головы в его сторону. «Видите этого человека?» Солдат указывает на, казалось бы, случайного человека, оказавшегося ближе всего к двери. «Если кто-то из вас попробует сбежать из поезда, его пристрелят. Ясно? Вспоминайте об этом каждый раз, когда вам захочется уклониться от выполнения обязанностей». Мужчины обмениваются испуганными взглядами, после чего дверь вагона захлопывается и поезд рывками трогается с места.