Из Маньчжурии русские эмигранты начали постепенно распространяться по городам Северного Китая.
В Пекине издавна существовала православная миссия, давшая ряд блестящих китаеведов, трудами которых были составлены русско-китайские и китайско-русские словари и переведены на китайский язык церковные и другие книги. Русское население Пекина было незначительно. До революции оно состояло из посольских служащих, их семей и лиц из духовной миссии.
Тяньцзинь (в двух часах езды поездом от Пекина) был одним из первых китайских городов, в котором русские предприниматели основали крупные коммерческие предприятия. Известные на всю Россию фирмы, торговавшие китайским чаем, имели свои отделения и склады в Тяньцзине.
После крушения Белого движения русская колония в Тяньцзине выросла значительно. К ее услугам были созданные еще раньше Русский клуб, отличная библиотека, госпиталь, дом милосердия, три церкви, кооператив. Материально русская колония Тяньцзиня была в лучших условиях, чем колонии других китайских городов.
Знающие языки люди служили в различных иностранных фирмах и банках. Многие занимались собственным делом. Небольшое число нуждающихся было на попечении русской общины, содержавшей при церкви Святого Серафима дом для престарелых.
Русский Тяньцзинь зажил спокойной трудовой жизнью, оставив позади первые тяжелые годы эмиграции, полный надежды на быстрое устройство прочной, здоровой жизни.
Трудно найти более разительный пример способности русских эмигрантов в короткий срок добиваться материального благополучия, чем в Китае. Характерной особенностью русской эмиграции в рассеянии вообще является тот порядок, по которому строится ее жизнь на новых местах: попутно с устройством материальной стороны идет создание общественной жизни, возникают организации, школы, строятся церкви, открываются газеты, журналы. В Китае эта особенность была еще более заметной на фоне порядков японских колонизаторов, открывающих в первую очередь публичный дом, жандармское отделение, полицию и т. д.
К середине тридцатых годов русское население Тяньцзиня исчислялось в 6000 человек. В условиях свободы первых лет русская колония проявила необыкновенную живучесть в создании благоприятных материальных условий.
Но предоставленной самой себе она долго не была. В ее среде появились присущие тому времени особенности, отразившиеся глубоким образом на ее жизни.
Политические трения в русской колонии Тяньцзиня начались с появлением в Европе тоталитарных режимов.
В политически настроенной части русской колонии создались две школы мысли: непротивление и пораженчество.
Сторонники первой группы считали, что в случае войны против СССР белой эмиграции следует воздержаться от какого бы то ни было участия. Сторонники же другой школы задавали себе вопрос: что опаснее – коммунисты или завоеватели с Запада или с Востока? И отвечали, что первые. Дальше следовали доводы, что совершенно безразлично, с кем идти против коммунистов – с гитлеровской Германией, Италией или Японией.
Приверженцы этой школы считали, что только при толчке извне возможно для русского народа избавление от коммунистического режима. Вопрос же с завоевателями не представлял особой проблемы: на них сам по себе поднимется русский народ.
В этих соображениях сомнение вызывала только Япония: слишком уж ясно выкристаллизовались замыслы ее правящих кругов не только на Маньчжурию, Северный Китай и Монголию, но и на Приморье и даже Восточную Сибирь.
Сторонники пораженчества считали, что в борьбе иностранных армий с советским правительством русские эмигранты без всякого сомнения и колебания должны примкнуть к первым. В условиях обычной эмигрантской нетерпимости пораженцы приняли враждебную позицию по отношению к непротивленцам, считая их просоветским элементом, попутчиками коммунизма.
Воинственное настроение среди сторонников иностранного вмешательства в СССР стало нарастать еще больше после японской оккупации Маньчжурии. К этим настроениям следует прибавить открытие в Харбине Бюро по делам российских эмигрантов, которое было принято как первый реальный шаг на пути к объединению русской эмиграции на Дальнем Востоке и уточнению ее антикоммунистической позиции.
Появление японцев в Маньчжурии, и в частности в Харбине, отозвалось усилением роста русского Тяньцзиня. Этому немало способствовала рьяная работа низших чинов Кэмпэтай[126] среди русских в Маньчжурии, особенно среди бывших советских граждан.
На этом жандармском поприще подвизались и авантюристические элементы из эмиграции, породившие класс доносчиков, японских агентов и вообще «стукачей».
После создания в Харбине Бюро у политически настроенной части русской колонии Тяньцзиня зародилась мысль создать свою самостоятельную организацию. В условиях почти форменной японской оккупации Северного Китая путь к созданию эмигрантской политической организации и к объединению эмиграции пролегал через канцелярию русского отдела японской военной миссии в Тяньцзине, который возглавлял памятный многим майор Таки.
Этот отдел издавал газету на русском языке «Возрождение Азии», которую редактировал Е.Н. Пастухин и с которой сотрудничало несколько эмигрантов, включая полковника китайской Шаньдунской армии Михайлова, а также некоего Зирнига, в прошлом сотрудника владивостокского ГПУ, Л. Гутмана и Пирютинского.
Редактирование и сотрудничество в «Возрождении Азии» включало обязательную работу по политическому сыску для майора Таки.
Организационная группа выработала проект создания организации. На пост председателя предназначался генерал Вержбицкий, согласие которого было получено заранее. Эту кандидатуру выдвинул прибывший из Харбина Курковский (И.Т. Карнаух), редактор еженедельной газеты «Русский путь».
Кандидатуру Пастухина усиленно выдвигал Л. Гутман, первый во всех махинациях среди эмиграции.
Гутман вел двойную игру: он внушил Пастухину, что Курковский проводит Вержбицкого с целью захвата «Возрождения Азии» в свои руки. Генералу Вержбицкому же Гутман сразу заявил, что тому будет лучше отказаться от мысли возглавить тяньцзиньских эмигрантов, если он не хочет впутаться в весьма неприятную для него историю. Вержбицкий снял свою кандидатуру.
Гутман не забыл о роли Курковского в создании новой организации и в самое ближайшее время постарался убрать его из Тяньцзиня.
В проекте устава нового общества много места уделялось антикоммунистической деятельности, которую оно должно было вести, поэтому ему было дано название Антикоммунистический комитет. Кроме обычных функций общественной организации, комитет должен был вести политическую и военную работу. Военный отдел должен был готовить кадры для эмигрантских вооруженных сил на случай выступления Японии против СССР.
Майор Таки одобрил представленный ему проект, но предложил основательнее разработать его политическую и военную часть. Развитие проекта было поручено Пастухину, с которым инициативная группа провела ряд совещаний.
В августе 1937 года японская армия высадила в Тяньцзине большой десант. Начавшаяся оккупация Северного Китая развивалась под знаком «мирного разрешения» инцидента у моста Марко Поло в Люкуциао. Создание организации типа Антикоммунистического комитета совпадало с планами оккупационных японских властей.
Вскоре после занятия Тяньцзиня японскими частями на одной из тихих улиц бывшей немецкой концессии, в большом просторном доме бежавшего гоминьдановского генерала был открыт Антикоммунистический комитет Северного Китая. По цвету здания комитет получил название – Белый дом.
Собравшимся на открытие эмигрантам было объявлено, что целью комитета является укрепление содружества русской эмиграции с японскими властями для борьбы с коммунистами. Члены правления комитета дали понять собравшимся, что они не случайные люди, а избраны японскими властями для руководства эмиграцией в Северном Китае. Дабы никто не строил никаких заблуждений относительно порядка и строя организации, было объявлено, что председателем Комитета назначен Пастухин. Особенно поразило всех назначение на пост главы регистрационного отдела некого Селима Караева, который еще тогда казался подозрительной личностью и который в дальнейшем развитии комитета сыграл в нем роль провокатора.
Все действия японских властей в отношении эмигрантов обычно начинались с регистрации и перерегистрации тех, кто уже раньше прошел эту процедуру. С этого начал свою деятельность и Антикоммунистический комитет. Регистрация была объявлена обязательной для всех эмигрантов, причем была выработана особо полная (как тогда говорили – «советского» типа) анкета, с самыми подробными вопросами, интересующими японскую военную миссию. После заполнения анкеты каждый проходил через отдел Караева.
Покончив с личным опросом, Караев говорил: «Теперь все. Комитет рассмотрит вашу анкету и решит, принять или нет вас на учет».
Но анкета шла не в комитет, а к майору Таки, который просматривал ее и передавал Пастухину, если решал, что регистрируемое лицо следует принять. Хотя отказы в регистрации и были редки, но умышленные задержки и перерегистрации с заполнением новых анкет были обычным явлением, этим путем больше взносов поступало в кассу комитета.
Прояпонский характер комитета и караевский опрос охладили у многих желание пойти на регистрацию. Пользуясь тем, что власть в Тяньцзине была сосредоточена в руках японских властей, комитет провел ряд принудительных мер. Так, например, при обмене временно выданных удостоверений полиция требовала от русских эмигрантов свидетельство о регистрации в комитете. Свидетельства требовались и при проходе через рогатки на улицах, ведущих в английскую и французскую концессии.
Для восстановления нормальной экономической жизни города экономический отдел комитета открыл продуктовый кооператив. Но это свело на нет деятельность русской общины, основанной на общественных, а не политических, прояпонских началах. Руководители общины оказали сопротивление насильственным мерам, но сразу же были причислены к разряду подозрительных и враждебных комитету, а следовательно, и японской военной миссии.
Экономический отдел установил размер обложения эмигрантов при регистрации их и другие поборы на нужды Антикоммунистического комитета.
В дополнение к регистрационному и экономическому отделам в Белом доме появилась особая комната с предостерегающей дощечкой на двери «Вход запрещается». В подвале его были устроены одиночные камеры для заключенных. У Караева появился штат платных и бесплатных агентов, снабжавших его информацией обо всем, что происходило в русской колонии Тяньцзиня.
Наиболее ретивые из них в короткое время окрепли настолько, что обходили Караева и шли прямо к майору Таки. Они создали для себя обширное поле деятельности по обследованию так называемого «прокоммунистического элемента». Под это широкое понятие можно было подвести кого угодно, не говоря о тех, кто еще не успел зарегистрироваться в комитете или кто под давлением многих причин подавал раньше заявление в советское консульство.
Материала для такого обследования было много. Еще до начала деятельности комитета, в разгар военных действий, японская военная миссия через своих русских служащих, таких как Гутман, произвела налет на советское консульство Тяньцзиня.
Захваченные при налете бумаги попали в руки Гутмана. Среди них оказались заявления некоторых эмигрантов о желании перехода в советское гражданство, что навело Гутмана на мысль сфабриковать подобные заявления от имени лиц, с которыми у него имелись личные счеты. При налете на советское консульство Гутман захватил там пишущую машинку, консульские печати и бланки и использовал их в фабрикации поддельных заявлений. Вместе с другими бумагами, захваченными в советском консульстве, он передал их японским властям.
При разборе консульского материала было якобы найдено письмо прибывшего из Харбина Курковского (И.Т. Карнауха), в котором он ходатайствовал о постановке его на учет в тяньцзиньском советском консульстве в связи с поданной им анкетой перехода в советское подданство. Курковский немедленно был выслан из Тяньцзиня в Харбин, причем Гутман послал вслед за ним своего помощника Левицкого с копиями сфабрикованных бумаг в харбинскую полицию и японскую жандармерию. Курковского должны были арестовать и отправить на 86-й разъезд для выдачи советским властям. Но об этом узнали русские служащие полиции и успели задержать распоряжение о его выдаче. Курковскому пришлось пройти через многое, прежде чем удалось доказать, что он стал жертвой Гутмана, не забывшего о его роли в создании Антикоммунистического комитета.
Основная линия деятельности Антикоммунистического комитета сводилась к самому старательному выполнению жандармских функций японской военной миссии в отношении российской эмиграции в Северном Китае. Здесь сказалась порожденная еще в Маньчжурии тенденция японских военных властей править белой эмиграцией через избранных ими эмигрантов. Эти японские назначенцы устанавливали контроль над эмигрантами, занимались сыском, вели расследование и следствие, применяли при допросах физические меры воздействия, вплоть до чудовищных азиатских пыток, и нередко сами приводили в исполнение вынесенные японскими жандармскими органами смертные приговоры.
Руководители Антикоммунистического комитета в отношении своих подвластных приняли тон своих патронов из японской военной миссии. От эмигрантской массы требовалось полное послушание, покорность и безропотное исполнение всех мер и распоряжений комитета. Особенно бесцеремонно обращались с теми эмигрантами, пребывание которых в Тяньцзине считалось почему-то неприемлемым для комитета. Их вызывали в особый отдел, задерживали, грозили суровыми мерами наказания, отбирали паспорта и высылали из Северного Китая, не считаясь ни с семейным положением, ни со службой, ни с материальными интересами.
Самовольные действия Антикоммунистического комитета вызывали глухое недовольство в эмигрантской массе, но жаловаться было некому. Позади комитета стояли японские хозяева, рассматривавшие любое выражение протеста как сопротивление властям.
Когда председатель комитета Пастухин облюбовал себе дом и комитет одобрил его выбор, то владельца дома Лукашека просто выселили в кратчайший срок. То же самое случилось и с домовладелицей Батуевой, дом которой пришелся по вкусу кому-то из комитета. Комитет предложил владельцам типографского дела Хромцову и Сидорову продать типографию газете «Возрождение Азии». Когда же владельцы перевезли типографию в помещение газеты, то им было заявлено, что они должны пожертвовать ее на общее дело борьбы против коммунизма и что комитет принимает их жертвование.
Недостаточно обвинить Антикоммунистический комитет Северного Китая в антисемитизме и в огульном подозрении эмигрантов-евреев в работе на советское правительство. Из подвала Белого дома на казнь выводились не только евреи, но и русские, включая одного заслуженного генерала. Недостаточно объяснить отрицательные результаты антикоммунистической деятельности комитета ошибками, сделанными из-за рвения его руководителей. Об ошибках не приходится говорить, если на одном из ответственных постов комитета находился секретный сотрудник НКВД. Но совершенно достаточно сказать – и на это имеются все данные, – что действия Антикоммунистического комитета были прежде всего действиями антиэмигрантскими.
Можно утверждать, что комитет был созданием японской жандармерии и что японские деятели, почти без исключения, не разбирались даже в самых простых эмигрантских вопросах. Но и это утверждение ошибочно. Некоторые из высших руководителей японской политики в Китае и отдельные начальники японских военных миссий были людьми известного государственного масштаба и понимали подлинный характер японского владычества. Им можно поставить в упрек только наивное убеждение, что раз Япония принялась за устройство в Азии «нового порядка», то все, включая российскую эмиграцию, маньчжурский и китайский народы, должны вступить в это движение и самым ревностным образом служить японским интересам.
Что же из себя представляли наиболее влиятельные руководители Антикоммунистического комитета Пастухин, Караев и их сотрудники Гутман, Левицкий и другие?
О Пастухине, казаке Забайкальского войска, отозвался коротко его бывший начальник: «Был у меня такой сотник из студентов юридического факультета. Замечательным ни в чем не был, кроме того, что редко бывал трезв». О себе Пастухин в минуты пьяной откровенности говорил: «Японцы хотят сделать из меня Гитлера»… И простодушно добавлял: «Какой же я Гитлер!»
Гораздо больше можно рассказать о Караеве, Гутмане и Левицком.
Селим Караев, сын ссыльнокаторжного чеченца, родился в Маньчжурии. Одно время служил в отделении Бюро по делам российских эмигрантов на станции Маньчжурия, где услужливостью и преданностью расположил к себе японских служащих при военной миссии и жандармерии. Через одного из своих японских покровителей Караев попал к майору Таки, где быстро пошел в гору, и в скором времени стал чуть ли не его правой рукой.
Против Караева были настроены многие, его подозревали в двойной игре, но в него верило его японское начальство, и все попытки обезвредить его заканчивались провалом. У Пастухина неоднократно происходили стычки с Караевым, и он настаивал на том, чтобы того убрали с ответственного поста. На это майор Таки отвечал: «Если бы мне предложили выбор: вы или Караев, я предпочел бы последнего». Караев знал об отношении к нему японских властей и не стеснялся третировать других служащих комитета.
В деятельности Караева трудно провести грань между раболепным выслуживанием перед японскими властями и умышленным раздражением русской эмиграции, что наталкивало ее на мысль о переходе в советское подданство.
Л.Н. Гутман, бывший офицер российской армии, начал свою службу у японских властей при судебно-уголовном отделе харбинской полиции, где быстро приобрел репутацию садиста. Созданная японскими властями обстановка после оккупации Маньчжурии способствовала широкому проявлению деятельности Гутмана.
Гутман попался на шантаже во время процесса по делу о похищении Семена Каспе. Не получив от семьи одного из обвиняемых требуемого им выкупа, он сообщил властям, что тот готовит побег из тюрьмы при содействии его друзей на свободе. Расследование показало беспочвенность донесения Гутмана. Уголовно-судебный отдел представил донесение Гутмана и другие его дела по вымогательству и шантажу в жандармерию и поднял вопрос об его неблагонадежности. Гутман был уволен со службы и выслан в Тяньцзинь.
Главная деятельность Гутмана развилась в Тяньцзине, где он связался с майором Таки. Одновременно Гутман стал служить в особом отделе японской железнодорожной полиции, где его деятельность приняла исключительно зловещий характер. В его ведении было около 80 человек русских эмигрантов; у некоторых из них было темное прошлое. Все они были набраны самим Гутманом. Вначале ради приличия шефом отдела был назначен генерал Косьмин, но у него произошли разногласия с Гутманом. У последнего были прочные связи с майором Таки, и генералу пришлось покинуть Пекин и отбыть в Шанхай.
В подвале отдела держали в заключении лиц, арестованных по тем или иным причинам при проверке документов в поездах. Иногда по вечерам, после выпивки, подручные Гутмана приходили к нему с просьбой: «Леня, разреши нам сегодня руки размять о разную сволочь».
В подвале особого отдела был замучен один русский офицер за то, что когда-то служил в штабе молодого маршала Чжан Сюэляна. Арестованная с ним жена подверглась неоднократным насилиям. Такой же участи подвергались и другие арестованные женщины.
Освободившись от генерала Косьмина, Гутман нашел соперника в лице одного из своих помощников, Б.И.
Последний старался завоевать у японских властей независимое положение. Гутман узнал об этом, поспешил перевести его подальше от себя. Но того перевод не устраивал. Чтобы отделаться от командировки, он решил подробно описать все случаи насилий, зверств, вымогательств, пыток, которые творились в подвалах особого отдела, и подать это в пекинскую японскую жандармерию. Там на дела Гутмана посмотрели как на самоуправство и превышение власти: право распоряжаться арестованными, как им заблагорассудится, принадлежало японской жандармерии и никому другому!
Произведенное следствие полностью подтвердило донесение И. Хотя расследование велось секретным образом, Гутман узнал о нем. Он спешно выехал с женой в Циндао, но по прибытии туда оба были арестованы опередившими их японскими жандармами.
Кроме донесения И. нашлось еще и показание Мидзутани, одного из ближайших помощников майора Таки. Вслед за арестом Гутманов была арестована машинистка из особого отдела железнодорожной охраны, бывшая в близких отношениях с Гутманом. Все они были задержаны в здании Пекинского университета, где находилась японская жандармерия. Допрос жены и любовницы Гутмана касался не только некоторых дел, вскрытых И., но и его секретных связей, знакомств, советских властей, дохода и так далее.
К делу Гутмана были привлечены некоторые из его сотрудников, на которых японские жандармы испробовали все способы пыток, применяемых ими к заключенным в своем застенке. Об этом позже рассказывал сам Гутман. Когда он взывал о пощаде, японцы смеялись и отвечали, что они ничего не делают лишнего, чего он сам не применял к заключенным.
После двух с половиной месяцев заключения Гутман, его жена и машинистка были освобождены. Японская жандармерия не решалась обвинить Гутмана в предательстве. В отношении же его самоуправства и превышения власти они были удовлетворены тем, что сами проделали над ним и его помощниками.
Подозрение же в секретных связях с советскими агентами разведки было делом более серьезным. Через месяц после освобождения Гутман и его жена были арестованы вновь. Для Гутмана наступило трудное время. Он знал, как никто другой, что значило попасть в подобное положение: люди по меньшим обвинениям исчезали бесследно. С другой стороны, Гутман все же был свой человек, служивший верой и правдой японской жандармерии. Некоторые его таинственные связи можно было объяснить как необходимые для его службы. В свое оправдание Гутман указывал на свои дела: генерал Клерже, полковник Слуцкий, ряд других лиц, убитые, задушенные, утопленные, просто пропавшие без вести, все его «заслуги», которые должны были бы держать высоко его репутацию в глазах японских жандармов, сомневающихся не столько в его политических убеждениях, сколько в верности его службе. Гутман еще был нужен японским властям. После нескольких месяцев заключения он с женой был выслан в Японию.
Позже Гутману удалось вновь связаться с Таки, который в то время был уже подполковником и возглавлял в Хайларе русский отдел японской военной миссии. Таки вызвал его к себе и поставил во главе разведки. Для Гутмана опять наступил период привычной деятельности, но быстро приблизившееся завершение войны положило и ей конец.
О Левицком, одном из помощников Гутмана, говорили, что он был сыном уездного предводителя дворянства на Волге. Но это никак не соответствовало его облику. Он производил впечатление человека, лишенного всякого образования и воспитания.
Одно время Левицкий служил в Русском полку в Шанхае. Был арестован за нанесение тяжелого ранения жене и убийство человека, которого подозревал в связи с нею. Был приговорен к тюремному заключению на несколько лет, но после прихода японских войск в Шанхай был освобожден, отсидев в тюрьме около года.
Левицкий перебрался в Тяньцзинь и пристроился на полицейскую службу к майору Таки и к Гутману. Мысль о жене, оставшейся в Шанхае, продолжала беспокоить его. При первой возможности он взял отпуск и отправился в Шанхай. Вызвав под каким-то предлогом жену на свидание поздним вечером, он стащил с нее чулок и задушил ее.
За Белым домом вскоре пошла дурная слава, что в нем бесследно исчезают люди. Одной из первых жертв Белого дома оказался М. Шелестян, одно время близко связанный с майором Таки по работе среди русской колонии Тяньцзиня. Его однажды вызвали в Белый дом, но он, предчувствуя недоброе, направился прямо в японскую военную миссию. Домой он не вернулся, на запросы его жены был только один ответ в миссии и Белом доме: «Не знаем».
Неизвестно, что произошло с Шелестяном, но известно, что он был одним из немногих, кому удалось освободиться из Белого дома. Вполне возможно, что Шелестян, сам двойной агент, был связан с Караевым, который мог способствовать его освобождению. Шелестяна стали считать погибшим, но он неожиданно всплыл в Шанхае, где в период свободного хозяйничанья советских деятелей возглавил отделение московского Госиздата.
Затем были задержаны Альтшулер, Мунгалов, Дзюбанов, Слуцкий. Дзюбанов, инженер по профессии, прибыл в Тяньцзинь из Харбина. Он был задержан на основании слуха, что держал себя враждебно по отношению к эмигрантам и заискивающе перед советскими властями. При обыске у него были найдены удостоверение о регистрации в Антикоммунистическом комитете, советский паспорт и копия заявления нанкинскому правительству о желании перехода в китайское подданство. Дзюбанова задержали в подвале Белого дома, а вечером того же дня вывезли в сопровождении жандармов на японскую концессию.
В.С. Слуцкий, офицер семеновских войск, остался при атамане Семенове после расформирования недолго просуществовавшей в Чите еврейской роты. Он перешел на хозяйственную должность, продолжал служить и дослужился до чина подполковника.
После окончания Белого движения Слуцкий продолжал работать для атамана Семенова, но уже чисто на коммерческом поприще. Семенову часто приходилось материально туго, и, когда у него наступали особенно тяжелые времена, он призывал Слуцкого и поручал ему различные деловые комбинации.
У Семенова было много ценных подарков, полученных им от японских, монгольских и китайских кругов, когда он был еще у власти. Продажей их и занимался время от времени Слуцкий. Он также выполнял различные поручения для Пу И, когда тот жил в забвении и лишениях на английской концессии Тяньцзиня. Семенов свел их вместе и от сделок получал от Слуцкого комиссионные.
Коммерческие дела Слуцкого невольно сталкивали его с различными людьми; некоторые из них ставили ему в вину, что, будучи евреем, он считал себя настоящим семеновцем и был предан атаману.
Работа с Семеновым свела Слуцкого с Гутманом. После неудачной попытки вымогательства Гутман стал муссировать слухи, что Слуцкий занимается подозрительной деятельностью и порочит доброе имя атамана Семенова. Гутман сфабриковал ложные обвинения и легко убедил японских властей в том, что Слуцкий человек подозрительный и что следует пресечь его влияние на Семенова.
Слуцкий был вызван в Белый дом и задержан. В подвале Белого дома он пробыл довольно длительное время, одновременно с другими жертвами Антикоммунистического комитета.
Атаману Семенову сообщили об аресте Слуцкого в надежде, что он заступится за него. У него еще оставалось некоторое влияние среди японских властей, и он мог опровергнуть лживость обвинений Гутмана. Но у Семенова были свои причины не выступать в защиту Слуцкого. Вероятно, он не хотел раскрыть перед японскими властями некоторые свои коммерческие сделки.
В середине декабря 1937 года Антикоммунистический комитет задержал генерала Клерже.
Георгий Иосифович Клерже окончил Николаевскую академию Генерального штаба незадолго до начала Первой мировой войны. Во время Гражданской войны он был на Кавказе, где, по сведениям некоторых лиц, занимал ответственные места у красных в Баку и Тифлисе и там «расстрелял сотни белых офицеров».
Осенью 1919 года Клерже появился в ставке адмирала Колчака. О встрече с генералом Клерже в Омске рассказывает генерал Я.П. Злобин, начальник контрразведки при правительстве адмирала Колчака:
«Адмирал Колчак запросил меня по телефону о Клерже и приказал прибыть к нему с его делом. В деле Клерже имелись показания офицеров, бежавших с Кавказа… Мною было предоставлено адмиралу Колчаку дело Клерже и доложены все факты, связанные с ним. Адмирал Колчак приказал допросить Клерже, не подвергая его аресту, и доложить о результатах допроса.
Я лично допрашивал Клерже. Он был растерян от неожиданности, менялся в лице, сбивался в показаниях, уклонялся от прямых ответов на вопросы и признавал служение у красных „по принуждению“ и „из страха“. Когда мной были названы имена офицеров, бежавших в Омск из Баку и Тифлиса, он ответил: „Офицеров было много, и запомнить имена их трудно. Этих имен я не помню“. Результат этого допроса был мной передан адмиралу Колчаку.
Когда последовал приказ об аресте и предании суду Клерже, такового в Омске не оказалось… Впоследствии стало известно, что Клерже прибыл к атаману Семенову в Забайкалье. Получить его от атамана Семенова было невозможно потому, что тот был настроен против адмирала Колчака…
В 1928–1929 годах генерал Клерже в Харбине был связан с профессором М.П. Головачевым и генералом Сычевым»[127].
По другим сведениям, генерал Клерже перешел к атаману Семенову не от адмирала Колчака, а из армии генерала Каппеля. Как сообщает об этом один из каппелевцев: «В числе показаний против генерала Клерже имелось то, что переход его в семеновские части в Чите был следствием желания избежать суда, которому он был предан командующим Каппелевской армией генералом Войцеховским. Клерже было поставлено в вину то, что, будучи начальником информационного отдела, он не выполнил ряд возложенных на него обязанностей по улучшению взаимоотношений с японским военным командованием и по правильной информации представителей союзного командования в Сибири относительно целей и намерений Каппелевской армиии продолжать на Дальнем Востоке борьбу против советских властей»[128].
В Мукдене генерал Клерже служил при маршалах Чжан Цзолине и Чжан Сюэляне в качестве военного советника. Там же служил генерал А. Кудлаенко, заведовавший русской авиационной частью при маньчжурских войсках.
Служба Клерже у молодого маньчжурского маршала закончилась из-за интриг другого советника, полковника Грегори, офицера Генерального штаба и профессора Мукденской военной академии. Грегори выставил Клерже как японского агента и ставленника атамана Семенова. Генералу Клерже пришлось уйти. Была ли какая-то зависимость интриг Грегори от дела Клерже, неизвестно, но вскоре после этого Грегори был разоблачен служащим японской военной миссии как секретный сотрудник советских властей и покончил жизнь самоубийством.
О службе генерала Клерже при маньчжурском наместнике и окончании ее имеется другая версия, приводимая здесь как иллюстрация того, как основывались обвинения в просоветской деятельности: «…В письменной форме генерал Клерже предложил свои услуги генеральному консулу СССР в Мукдене Кузнецову, чтобы снабжать его необходимыми сведениями за вознаграждение… Кузнецов почему-то препроводил письмо Клерже непосредственно Чжан Сюэляну. Клерже узнал об этом и бежал из штаба, чтобы избежать ареста, суда и сурового наказания по китайским законам за измену и предательство… Проживание на территории японской концессии в Мукдене Клерже считал для себя безопасным, потому что японцы не выдали бы его китайцам из-за натянутых между ними отношений…»[129]
После оккупации Маньчжурии Клерже по поручению японских властей издавал русскую газету в Мукдене. Но вследствие недоразумений с русской колонией его перевели в Харбин в качестве сотрудника японской газеты «Харбинское время». В 1936 году японские власти выслали из Харбина ряд лиц, среди которых оказались генерал Клерже, профессор М.П. Головачев и генерал Сычев.
Клерже перебрался в Шанхай, где занимался различными делами, включая доставку каменного угля с севера Китая.
После начала военных действий в 1937 году Клерже решил вернуться в Харбин, но был задержан японскими властями в Дайрене. При допросе в военной миссии на вопрос Клерже о причинах задержания ему было указано на операции с углем, которые он якобы проводил на средства советского торгпредства. Вполне вероятно, что эти операции не были безупречными, но обвинение Клерже в совместной работе с торгпредством могло быть основано на словах тех, кто видел в нем конкурента. Объяснение Клерже не удовлетворило японские власти, и ему отказали во въезде в Маньчжурию.
Клерже перебрался в Тяньцзинь и там открыл контору по угольным делам, но она работала плохо. Клерже невольно был втянут в политическую жизнь русской колонии. Некоторые эмигрантские круги подбивали его занять руководящую роль на том основании, что в Тяньцзине нет «подходящих людей» и что Пастухин тяготится назначением на пост председателя Антикоммунистического комитета и не может совместить с этой должностью редактирование газеты «Возрождение Азии». В переговорах с Клерже деятельное участие принимал некто Пирютинский, уверявший генерала, что он будет «человеком подходящим».
Наконец Клерже сам попросил Пирютинского устроить ему встречу с Пастухиным. В назначенный день они отправились на свидание с Пастухиным. Клерже встретили хорошо и провели в общий кабинет майора Таки и Пастухина, а Пирютинского попросили обождать в приемной. Ждать пришлось долго. Наконец в переднюю вышел Пастухин и спросил, кого он ждет. На ответ Пирютинского он засмеялся и сказал, что Клерже уже час назад как ушел домой.
Клерже не оказалось дома. Поиски его не привели ни к чему. Когда некоторое время спустя спросили Пастухина, не знает ли он, что случилось с Клерже, тот ответил, что он был арестован. Больше его уже никто не видел, хотя в течение нескольких месяцев японская жандармерия продолжала принимать для него передачи от его друзей.
Арест генерала Клерже произвел тягостное впечатление не только на русский Тяньцзянь, но и на всю белую эмиграцию в Китае. Это было явное похищение, акт самоуправства. Никто не знал, в чем японская миссия, жандармерия и их русские помощники обвиняли русского генерала.
Следующей жертвой Белого дома был некто Г.П. Голубев.
Его имя связывают с именем статского советника, которого однажды барон Унгерн приказал выпороть за то, что тот осмелился вступить с ним в политический разговор. Затем Голубеву было приказано высечь свою жену за то, что ее подозревали в связи с одним из офицеров унгерновского отряда[130].
В Харбине Голубев поступил в организацию Братства русской правды. Члены Братства имели номера в зависимости от степени значительности их положения. Первым номером был генерал Бурлин, глава БРП. Голубев был четвертым или пятым.
С некоторого времени вокруг Голубева начали расти подозрения, что он провокатор и работает в пользу советских властей.
Подозрительным оказался его особенный интерес к партизанам, отправляющимся на советскую территорию. Узнав о тех, кто собирался в поход на советскую территорию, Голубев разыскивал их, давал им различные указания, обещал заботу об их семьях и просил дать знать ему с границы о себе и отряде, в котором они находились. Голубева считали ответственным за выдачу в руки О ГПУ 120 партизан.
О Голубеве было сообщено генералу П.Н. Краснову, одному из возглавлявших движение БРП в Европе. Краснов потребовал исключения Голубева, но генерал Бурлин продолжал держать его не только в рядах БРП, но и в составе верховного совета.
Японские власти выслали Голубева из Харбина, и он перебрался в Тяньцзинь, где через Гутмана связался с японской военной миссией в качестве информатора. Попутно Голубев установил связь с английской разведкой через русских служащих английской полиции Тяньцзиня.
Брата Голубева, хорошо известного врача в Харбине, члена многих правых организаций, также подозревали в секретном сотрудничестве с НКВД. Его обвиняли в смерти митрополита Мелетия, главы Русской православной церкви в Маньчжурии. После тяжелой болезни митрополита, когда он стал поправляться, его посетил доктор Голубев с сестрой милосердия. Мелетию было сделано впрыскивание, после чего он вскоре умер. На следующий день сестра бежала во Владивосток, и доктору Голубеву удалось отвлечь от себя подозрение.
Были также слухи об отравлении им В.Ф. Иванова, бывшего премьер-министра Временного Приамурского правительства во Владивостоке в 1920–1921 годах, известного публициста и писателя, разоблачавшего деятельность большевиков. Трудно проверить, так это было или нет. История Дальнего Востока тех лет, как история Средневековья, полна слухами о насильственной смерти, в которой часто фигурировал яд, но скрытый не в кольце или в бокале, а в прозаичном шприце.
Сотрудничество Голубева с Гутманом продолжалось недолго. У каждого из них была сомнительная репутация, и каждый старался воспользоваться чем угодно ради укрепления связи с японскими властями. Между ними произошел раздор.
Что послужило причиной ареста Голубева, осталось загадкой. Весьма возможно, что это было связано с подозрением о его связях с советскими агентами. Указывали также на то, что причиной ареста была его ссора с Гутманом на почве дележа вознаграждения, которое, как говорили, Голубев получил от французского консульства в Харбине за участие в раскрытии похищения и убийства Семена Каспе.
Об аресте Голубева рассказывал сам Гутман. Показывая деревянный нательный крестик, знак принадлежности к организации Братства русской правды, он говорил: «Видели этот голубевский ключ к доверию разных простофилей? Этим крестиком, как удочкой, он ловил свою добычу. Вчера его арестовали, вызвали в Комитет по поводу регистрации. Жена его хитрее: не ходи, говорит, зачем тебе эта регистрация? А он в ответ: я их не боюсь, почему не пойти? Когда попал под стражу в подвал, стал на виду у всех вертеть в руках золотые часы, но его стерегли надежные люди, не соблазнились его часами. Вечером его перевезли в жандармерию. Майор предлагал мне опрашивать его, но я отказался… Отказался и от опроса другого».
Гутман вынул небольшую записную книжку красивого вида. На вопрос, чья она, он ответил: полковника из евреев, Слуцкого, состоявшего при атамане Семенове для поручений. Прибыл сюда по какому-то поручению два дня назад. Зашел к Пастухину, тот меня срочно вызвал, вижу, сидит у него в кабинете мрачный Слуцкий. Пастухин говорит мне, чтобы я обыскал Слуцкого. Тот без протеста позволил обыскать себя. Только я успел закончить обыск, явились жандармы и забрали его… «Ладно, – сказал Пастухин. – Впрочем, как с ним поговорят жандармы, все равно его песенка спета. Пора всякую сволочь убрать из окружения атамана»[131].
Об исчезновении Голубева испуганно заговорили в городе, но об исчезновении Слуцкого долго никто не знал, так как он был приезжим. Следующим похищенным – или арестованным – оказался некто Смоляр-Смолярович. Он был арестован в начале января 1938 года, за месяц до убийства членами Антикоммунистического комитета его сообщника Воронина.
Бесчинства жандармских помощников в Маньчжурии, включая Воронина, не прошли незамеченными. На них обратили внимание высшие чины, в результате чего начальник их, майор Хата, был смещен с поста, а Воронину и его сподвижникам пришлось покинуть Харбин.
Летом 1936 года в Тяньцзине появились сперва Степанов и Смоляр, а потом прибыл и сам Воронин. Он поселился на территории английской концессии и, чтобы заручиться покровительством английских властей, обещал информировать их через служащих полиции – инспектора Сухорукова и сержанта Бенецкого. Пребывание на новом месте Воронин не считал вполне безопасным, так как в Тяньцзине проживало много бывших жертв его шантажа и пыток. В целях предосторожности Сухоруков вызвал в полицию некоторых из них и прямо заявил им, что Воронин является для него нужным человеком и поэтому ничего предпринимать против него не нужно.
Обосновавшись в Тяньцзине, Воронин, не теряя времени, установил связь и с японской жандармерией и стал снабжать ее информацией о русских эмигрантах, но сам не появлялся на территории японской концессии, а посылал туда одного из своих помощников. Изредка Воронин отваживался выезжать в Пекин, Пейтахо и Циндао, а в остальное время не выходил за границы английской концессии.
Одним из первых дел Антикоммунистического комитета было обследование деятельности Воронина на основании многочисленных жалоб лиц, пострадавших от него. Майор Таки передал Пастухину все донесения, полученные им от Воронина, в которых компрометировались некоторые деятели русской эмиграции. Ознакомление с деятельностью Воронина указало на вымогательства и незаконные аресты железнодорожников, причем это было сделано так, словно все это исходило от японских властей. В результате воронинской работы железнодорожники, рассчитывавшие получить большие заштатные выплаты, боялись оставаться в Маньчжурии и предпочитали уезжать в Советский Союз.
В отношении же эмигрантов провокационная деятельность Воронина была направлена на создание и усиление взаимной враждебности между эмигрантской массой и японскими властями.
После ознакомления с делом Воронина руководители Антикоммунистического комитета пришли к заключению, что он не беженец из СССР, а провокатор, посланный со специальными заданиями. Но так как он жил в английской концессии, и комитет знал, что английские власти не выдадут его из-за их враждебного к нему отношения, как к организации, тесно связанной с японской жандармерией, то было решено похитить его.
Одновременно было решено арестовать его сообщников, Смоляра и Степанова. При первом же появлении Смоляра в канцелярии майора Таки он был арестован. Степанов, предупрежденный одним из русских служащих английской полиции, бежал в Шанхай.
На допросе Смоляр показал, что он дезертир-красноармеец, попал к Воронину через Степанова, сотрудника харбинской японской жандармерии. Он рассказал о своем участии в допросах и пытках арестованных и в их ликвидации, за что ему Воронин якобы обещал через свои связи в ГПУ помочь вернуться безнаказанным в СССР.
Похищение Воронина было поручено Гутману. Воронину была послана подложная телеграмма от имени его отца, который просил встретить его на вокзале в такое-то время. Осторожный Воронин на вокзал не явился, а послал своего знакомого. Тогда пришлось придумать другой способ. Было установлено, что Воронин часто появляется в банкирской конторе Нилуса. Заведующий конторой был вызван в Антикоммунистический комитет, где ему было сказано пригласить Воронина к себе, сообщив об этом заранее Гутману.
Было решено, что в контору Нилуса в назначенный час явится Гутман со своими помощниками Левицким и Ухновым, и там они задержат Воронина, свяжут его, завернут в козлиные кожи из имевшихся в конторе образцов и вывезут его на грузовике в Белый дом. Гутману было поручено привезти Воронина целым и невредимым, так как он представлял особый интерес как агент-провокатор. В помощники Гутману был дан Казнов, которого Воронин пытал у себя в харбинском застенке.
Но вышло совсем не так, как было намечено. Гутман не смог достать грузовик. Когда он прибыл в контору Нилуса, то нашел Воронина тяжело раненным. Когда Воронина неожиданно для него захватили помощники Гутмана, он пытался подкупить их, обещав 10 000 долларов за свое освобождение. Когда же это не подействовало, он пытался привлечь внимание прохожих и соседей криками, но Левицкий ударил его револьвером по затылку. Положение создалось критическое, вывезти его было не на чем, был уже поздний час. Тогда Гутман решил прикончить его. Он снял с вешалки шарф и задушил им Воронина.
Полиция арестовала управляющего конторой Нилуса, Казнова и Левицкого. Гутман и Ухнов успели скрыться в Пекине. Левицкий был приговорен к трем с половиной годам тюремного заключения, но в административном порядке был сразу же освобожден. Остальные были присуждены к двум годам условного заключения.
После освобождения из тюрьмы – чему помогло его японское начальство – Левицкий вернулся к работе в Белом доме.
Через шесть месяцев после ареста Клерже майор Таки вызвал к себе Забиякину, которая приносила арестованному передачи, и сказал ей, чтобы на следующий день она принесла для передачи генералу бритвенные принадлежности, добавив, что завтра его выпустят. Когда Забиякина пришла на другой день, майор заявил ей, что «все неожиданно изменилось, передач больше не носите». На ее вопрос, что случилось с генералом Клерже, он отговорился незнанием.
Позже выяснились обстоятельства этого дела. В начале мая Левицкого отправили в Танку, вблизи Тяньцзиня, вместе с японскими жандармами, конвоировавшими пять человек, среди которых были генерал Клерже, инженер Дзюбанов, Голубев, Смоляр и Альтшулер. По прибытии в Танку вся группа направилась в поле. Отойдя на приличное расстояние от жилых помещений, Левицкий и жандармы принялись душить веревками связанных людей. При группе должен был присутствовать и Гутман, позже делившийся со своими друзьями наблюдениями очевидца.
Вскоре обнаружились следы исчезнувшего полковника Слуцкого. Той же весной (1938 года) служащие по охране пристани одной из английских пароходных компаний видели, как со стороны Тяньцзиня рано утром прошел японский катер с тремя жандармами и одним европейцем. Через непродолжительное время катер вернулся, но на нем были только жандармы. На другой день китайские рыбаки обнаружили труп европейца, средних лет, брюнета, в костюме, не испорченном морской водой. Голова его была прострелена, на ногах оказались веревки, к которым, вероятно, были привязаны камни.
В течение ближайших лет комитет значительно увеличил свой состав, включив различные эмигрантские организации и представителей различных национальностей. Для перевода комитета на самоокупаемость была организована комиссия из коммерсантов. Привлечена была и еврейская колония, представители которой в лице председателя Топера и его заместителя Пирютинского вошли в состав Антикоммунистического комитета. Из различных национальностей были привлечены представители тюрко-татарского объединения и украинской самостийной национальной организации в лице некоего Добяско и его правой руки Козловского, переименовавшего себя по этому случаю в Горленко.
Из положительных дел комитета следует указать на открытие им аптеки, госпиталя, дешевой столовой и расширения деятельности кооператива.
В комитете образовалось несколько отделов. Военный отдел возглавлял полковник Михайлов, юридический – присяжный поверенный Шарабурин, произведенный атаманом Семеновым в генералы и назначенный на пост главного прокурора. В обязанности юридического отдела входил разбор различных недоразумений среди эмигрантов.
Военный отдел зарегистрировал всех бывших военнослужащих, приказав им явиться в назначенный срок в Белый дом.
Собравшиеся были разбиты на группы и распределены по различным отделам: офицерская рота, солдатская рота, казачья сводная сотня, сводный эскадрон и батарея. Была выдана форма, напоминавшая несколько форму гвардейского стрелкового полка. Были назначены еженедельные сборы, по два раза в неделю, для прохождения строевых занятий. Хотя зарегистрировавшихся для прохождения военного строя было не так уж и много, но на бумаге оказалась целая бригада, командиром которой был назначен генерал эмигрантского производства Эглай. Начальником штаба был назначен некто полковник Сокольницкий. Появились командиры частей с адъютантами. В коридорах Белого дома зазвенели шпоры, замелькали аксельбанты на новых формах, ордена.
Но это была только внешняя сторона, бесспорно льстившая новоиспеченным командирам и адъютантам. На самом же деле эта бутафорская военизация была использована японскими властями для формирования железнодорожных охранных отрядов для борьбы с хунхузами.
По образцу тяньцзиньского комитета открылись подобные комитеты в Пекине, Чжифу и Циндао. Все они подчинялись главному тяньцзиньскому отделу, который стал называться Центральным Антикоммунистическим комитетом.
Руководители Антикоммунистических комитетов придавали своей деятельности характер борьбы с коммунизмом. На самом же деле комитет и его подотделы, как и отделы Бюро по делам российских эмигрантов, послушно выполняли поручения японских властей. Усиленно внедрялась в сознание эмиграции мысль о господствующем положении Японии и ее руководящей роли в Азии по устройству «нового порядка» и постройке «Крыши о восьми углах».
Некоторые из священнослужителей, включая архиепископа Виктора, главу православной Пекинской миссии, возглашали с амвонов о победе японского оружия в Китае и призывали русскую эмиграцию сплотиться вокруг Японии, как единственной страны в Азии, которая якобы вела борьбу с коммунизмом.
Но искусственно развивавшийся культ поклонения Японии с трудом прививался в сознании массы эмиграции. С другой же стороны, уклонение от насильственной индоктринации вело за собой неприятные последствия: можно было сразу же попасть в число подозреваемых в пристрастии к коммунизму и очутиться в подвале Белого дома.
Особенно оживилась деятельность комитета, когда в июне 1941 года Германия, главная участница оси Берлин – Рим – Токио, напала на Советскую Россию. Усилились строевые занятия. Двор Белого дома оказался малым, занятия велись на просторном плацу. Некоторая часть эмиграции воодушевилась надеждой, что гитлеровские армии двинулись на Россию на самом деле ради освобождения ее от коммунистов. Теперь они ждали, что с выступлением Японии освобождение родины будет не за горами. Некоторые из эмигрантов этой категории даже отправились в немецкое консульство поздравлять немцев с успешно развивавшимся наступлением гитлеровской армии и были неприятно удивлены не столько отказом консула принять их, сколько его словами, что «германская армия идет с завоевательными целями, ради благополучия своего народа» и что «он не знает, чему радуются русские люди, если они патриоты».
Когда японские власти решили открыть военное училище для русской молодежи, в пронемецких и прояпонских эмигрантских кругах это было принято как знак готовности Японии выступить открыто на борьбу за освобождение России. Военное училище расположилось в здании бывшего советского консульства, в котором за три года до этого был совершен разгром членами Антикоммунистического комитета. Училище было рассчитано на 40 человек. Начальником училища был назначен генерал Эглау, а инспектором – штатский служащий военной миссии Мицузуки, по этому случаю украсивший себя полковничьими погонами российской службы.
В связи с событиями в Европе и возможными событиями на Дальнем Востоке Антикоммунистический комитет повел усиленную кампанию по внедрению дисциплины среди эмигрантов. Начались различные репрессивные меры против уклонявшихся от посещения военных занятий. Никакие соображения не принимались во внимание.
В апреле 1941 года Япония и Советский Союз заключили пакт о ненападении. В зарождении его не было ни искренности, ни дружелюбия. Для обеих сторон пакта он был необходим как временная тактическая мера. В момент его заключения интересы каждой стороны были сосредоточены на театрах действия более значительных, чем Дальний Восток. Руки советского правительства были заняты европейскими делами… Япония секретно готовилась к нападению на Жемчужную гавань[132] и к захвату всего Юго-Востока Азии.
Обе стороны хорошо знали, что, заключая пакт о ненападении, они шли на заведомый обман, но никто из них еще не знал, кто первый совершит его. В практике тоталитарных стран пакт о дружбе и ненападении стал синонимом холодного заведомого обмана.
Заключение японо-советского пакта дружбы вызвало небезосновательную тревогу в эмигрантской среде. Еще более подозрительными стали казаться настойчивые заверения японских властей, что все, что делает Япония, она делает исключительно ради борьбы с коммунизмом.
За месяц до подписания пакта в Тяньцзине состоялось совещание руководителей и ответственных сотрудников Антикоммунистического комитета, его отделов, учреждений и предприятий и ряда других эмигрантских организаций. На совещание прибыл начальник русского отдела в Северном Китае майор Ватасэ, чтобы сделать следующее заявление: «…Антикоммунистический курс, поднятый императорским Ниппоном в своей священной миссии проведения нового порядка на Востоке Азии, остается непоколебимым при всяких обстоятельствах, почему и неизменен путь российской эмиграции Северного Китая, в своей организованной жизни руководствующейся строгими антикоммунистическими положениями. Политика Ниппона была ясно очерчена министром юстиции генералом Янагава, который на заданный ему в парламенте вопрос ответил: „Возможное сближение с СССР ни в коем случае не может отразиться на антикоммунистической политике Японии. Наоборот, уничтожение коммунизма будет еще упорнее, еще решительнее и в духе антикоминтерновского союза Японии, Италии и Германии“»[133].
К своему пояснению политики Японии майор Ватасэ дал еще и указание эмиграции, как ей жить: «Русская эмиграция сейчас должна следовать принципу „Месши-Хоко“, то есть ничего лишнего, все на благо и пользу отечества и императора. Этим принципом живет сейчас весь японский народ».
Заверению японского майора вторили прояпонские эмигрантские подголоски. На праздновании третьей годовщины основания Антикоммунистического комитета в Циндао начальник военно-воспитательного отдела полковник Б.В. Меленецкий назвал новый курс японской политики «антикоммунистическим курсом» и отвел в нем место для всей эмиграции: «…В связи с принятым антикоммунистическим курсом перед эмиграцией неуклонно стоит задача готовить себя к служению родине, причем прежняя принятая в Северном Китае система деления эмигрантов на антикоммунистов и аполитичных признана устарелой и теперь должна быть только одна категория – антикоммунистов. Для тех же членов циндаоской эмиграции, кто не сумеет или не пожелает заслужить звание антикоммуниста, остается свободной возможность покинуть пределы Циндао»[134].
Заключение японо-советского пакта дружбы породило слухи о решении японских властей в Северном Китае закрыть Антикоммунистические комитеты и их отделы. В таком решении ничего не было бы нового. За три-четыре года до этого японские власти закрыли Русский фашистский союз в Маньчжурии и Китае, когда он перестал быть им полезен. Пока же японские власти продолжали вести свою двойственную игру. В день подписания японо-советского пакта агентство Домей сообщило о формировании нового антикоммунистического комитета при японской политической миссии в Северном Китае, главной задачей которого является «беспощадная борьба с коммунистическими элементами и широкая пропаганда против коммунистической заразы».
К слухам о возможных изменениях в положении эмиграции в связи с японо-советским пактом дружбы прибавились слухи о готовящейся мобилизации среди эмигрантов. Насколько первые оказались – по крайней мере, еще на четыре года – беспочвенными, настолько вторые подтвердились в самое короткое время.
Антикоммунистический комитет Северного Китая издал приказ о новой регистрации для учета лиц, годных для прохождения военного обучения. Попутно с приказом были опубликованы списки лиц, обязанных явиться в комитет для прохождения курса военной подготовки. Приказу не подчинились некоторые из родителей русских юношей. Они были вызваны в комитет, где им предложили «выполнить гражданские обязательства», пригрозив в противном случае «неслыханными осложнениями».
Новая регистрация эмигрантов была проведена во всех городах Северного Китая, русские колонии которых находились под контролем Антикоммунистического комитета. В Циндао глава комитета опроверг слухи о всеобщей мобилизации среди эмигрантов, но заявил, что новая регистрация производится для того, чтобы «облегчить прохождение краткого курса военного обучения запасных».
Регистрации подлежали все мужчины от 18 до 40 лет. Мобилизованные отправлялись в Тяньцзинь для прохождения военной подготовки, срок которой был установлен от полутора до шести месяцев. После объявления регистрации была прекращена выдача виз на выезд эмигрантов из Циндао, Пекина и Тяньцзиня. Для покрытия расходов по содержанию проходящих военную подготовку были произведены сборы среди населения. Фирмы, в которых служили призывники, были обязаны держать их на службе и выплачивать им жалованье, пока те проходили военную подготовку. Евреи не подлежали призыву, но были обязаны вносить денежные взносы в комитет. Еврейская колония Циндао, например, была обложена данью в 5000 долларов.
В ноябре 1941 года стало ясно, что война Японии с Соединенными Штатами Америки и Великобританией неизбежна.
Утром 8 декабря служащие учреждений, находившихся на территории английской концессии, наткнулись на поставленные ночью японцами рогатки. Утренние газеты принесли известие о нападении японского воздушного флота на Жемчужную гавань (Пёрл-Харбор) на Гавайях. По английской концессии разъезжали японские грузовики с отрядами жандармов. При некоторых из них были русские добровольцы, назначенные майором Таки в качестве переводчиков. Они захватывали английские и американские предприятия, склады и производили обыски квартир. Населению было приказано сдать радиоприемники, оперировавшие на коротких волнах. Разрешалось слушать только длинные волны местных станций.
Английское и американское население было отправлено в лагерь военнопленных. Положение русских эмигрантов, живших в Английской концессии в сравнительной безопасности от поползновений Антикоммунистического комитета, стало шатким. Пастухин, Гутман, Караев ликовали: пало убежище для непокорных, теперь весь город оказался в руках японских властей. Те, кто не успел вовремя выехать в Шанхай, принуждены были пойти на регистрацию в комитет. Хотя японцы не трогали советских граждан в силу существовавшего тогда пакта дружбы и ненападения между СССР и Японией, положение их было не лучше.
Ожидалось нападение Японии и на Советский Союз, что поставило бы советских граждан в разряд военнопленных, подобно американцам и англичанам, над которыми японские власти глумились и издевались как хотели. Поэтому начался обратный поток, и те, кто еще недавно набивался в приемную советского консульства, повалили на регистрацию в Антикоммунистический комитет.
Комитет никогда не был так занят, как теперь. По всякому случаю – падение Сингапура, еще одна новая победа японского оружия, прибытие в Тяньцзинь японского генерала – комитет устраивал парады, присутствие на которых всей русской колонии было обязательным.
Японские власти принялись за расширение порта Тяньцзиня и постройку военных складов. Они снесли большой парк, созданный русскими старожилами на территории бывшей русской концессии, и православный храм-памятник над братской могилой воинов, убитых во время Боксерского восстания.
Японские власти ввели обязательную подготовку населения к воздушным тревогам и ночные затемнения. Руководителям Антикоммунистического комитета было поставлено в обязанность следить и докладывать об эмигрантах, неисправно выполнявших правила воздушной обороны. Особенно в этом деле старался Караев, делая все возможное, чтобы еще больше вызвать раздражение эмигрантов. Нарушители даже самых незначительных правил вызывались в Комитет, что обычно означало выговоры и штрафы. Подчеркнуто ревностное отношение Караева ко всем японским мероприятиям и не менее ревностное старание не только провести их в жизнь, но и вызвать среди эмигрантов раздражение создавало у многих подозрение: не кроется ли за этим какой-то злой умысел. Организация тюрко-татар даже обратилась к майору Таки с просьбой убрать от них Караева, мотивируя свое обращение тем, что его поступки невольно подводят под подозрение его политическую искренность. Но обращение тюрко-татар не было принято во внимание. Наоборот, они подверглись опале, а положение Караева упрочилось настолько, что во время отъездов Пастухина он занимал его пост.
Основательность подозрения подтвердилась позже, когда после окончания войны выяснилось, что Караев, как и ряд других деятелей русской эмиграции, был советским секретным сотрудником.
Количество недовольных стало расти. Одни предпочитали перебраться в Шанхай. Другие стали брать советские паспорта.
У значительной части русской эмиграции начало появляться сознание, что все идет не так хорошо, как заверяли их вожди. Отношение гитлеровской Германии к России уже не вводило никого в заблуждение. Политика Японии в отношении Китая, русской эмиграции, Советского Союза также вырисовывалась с очевидной ясностью. Первый выпуск из тяньцзиньского военного училища питомцев генерала Эглау и «полковника» Мицузуки был подготовлен не для военной службы, а к службе так называемых «переводчиков» при различных японских полицейских и жандармских учреждений. Общее отношение японских властей к русской эмиграции совершенно ясно определил «полковник» Мицузуки: «Русским политики не надо… надо стобы были только послусны».
Особенности развития жизни российской эмиграции в Китае можно определить по ее трем центрам: Харбину, Тяньцзиню, Шанхаю. Каждый из них имел свой период, каждый отличался от другого, на каждом были свои темные пятна и особый характер преступлений: в первом похищения людей «ради патриотических целей и борьбы за освобождение родины»; во втором подвал Белого дома и искоренение крамолы; в третьем политические убийства неугодных «новому порядку» эмигрантских деятелей.
Развитие Тяньцзиня, как одного из центров эмиграции, совпало с периодом японской оккупации Китая. У оккупантов накопился изрядный опыт обращения с русской колонией и появились кадры сотрудников, составленные из наиболее оппортунистических элементов эмиграции.
В жизни российской эмиграции в Китае было много испытаний и трудных периодов. Одним из таких был период Тяньцзиня, время конца тридцатых и начала сороковых годов. Русская эмиграция подпала целиком под контроль японских организаций типа Бюро по делам российских эмигрантов и Антикоммунистического комитета, во главе которых стояли подобранные люди тоталитарного мышления, ревностные служители «нового порядка», слепые исполнители любой прихоти японских властей. Позже выяснилось, что среди этого «верного» контингента оказалось значительное число провокаторов и двойных агентов, работавших на советскую власть.
Тяньцзиню следует отдать пальму первенства в установлении генеральной линии для всей российской эмиграции Китая: приведение ее к общему знаменателю, укрепление в ней всеми средствами, включая насильственные, прояпонского единомыслия и верноподданства.
Тон этой генеральной линии красноречиво выражен в следующих словах:
«…Несколько слов по адресу тех русских эмигрантов Шанхая, которые злопыхают и не могут даже спокойно слушать рассказы о жизни эмигрантов в Тяньцзине. Многие Антикоммунистический комитет Тяньцзиня называют здесь „Белым ЧК“.
Сплоченность и организованность – великая сила. В Тяньцзине это поняли все. И как человеку, приехавшему в Шанхай, становится дико смотреть на разброд шанхайской эмиграции, так и человеку из Шанхая, привыкшему к этому настроению в общественной жизни, кажется диким порядок, дисциплина и организованность в Тяньцзине…
…„Микроб раздражения“… не дает покоя русской общественности в Шанхае, претит столь необходимой организованности и сплоченности. Бесконечные разговоры, уговаривания, грязь, споры о первородстве до сих пор разъедают эмиграцию в Шанхае.
Все это в Тяньцзине ушло в область преданий. Все и каждый поставлены на свое место… В Тяньцзине есть много такого, чему приходится лишь только завидовать, живя в Шанхае, и жалеть, что нет здесь пока хозяина, который придет, цыкнет на всех, все подожмут пугливо хвосты и залебезят, забывши свое злопыхательство. К сожалению, опыт везде и всюду показывает, что сознание в умы российской эмиграции приходится внедрять только при посредстве палки»[135].