Мысль о создании белоповстанческих наемных войск на службе у китайских генералов зародилась еще в 1919 году, когда атаман Семенов предложил маршалу Чжан Цзолиню сформировать для него конницу из монголов под командованием казаков.
Нерешительность старого маршала не дала возможности осуществиться семеновскому плану. Но мысль о наборе белоповстанцев-ландскнехтов для враждовавших китайских губернаторов продолжала жить в умах предприимчивых эмигрантских вождей и время от времени даже осуществлялась на деле.
В 1923 году в разгар вражды с «христианским» генералом Фэн Юйсяном маршал Чжан Цзолинь вспомнил об атаманском предложении и решил создать иностранный легион из бывших военнослужащих эмигрантов. Формирование отряда было поручено генералу М.М. Плешкову, командовавшему в Первую мировую войну 1-м Сибирским стрелковым корпусом. Отряд должен был состоять из трех батальонов и хозяйственной части.
На приглашение генерала Плешкова откликнулось свыше трехсот добровольцев из эмигрантов, работавших в исключительно тяжелых условиях на лесных концессиях. Поступавший в отряд подписывал шестимесячный контракт с правом возобновления его на более продолжительный срок. Контракт гарантировал добровольцу выплату жалованья, единовременную денежную помощь семье в случае его смерти и выдачу полного жалованья в случае прекращения службы не по его вине до истечения срока.
Когда добровольцы прибыли в Мукден, то между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном было заключено мирное соглашение. Добровольцы с трудом добились выплаты жалованья за один месяц.
Формирование плешковского отряда, хотя и закончившееся в самом начале, еще ближе привело военно-политических деятелей эмиграции к мысли о создании боевой единицы, которая при благоприятных условиях могла бы развернуться в боевой белоповстанческий отряд для возобновления борьбы против советского правительства на территории Приморья, Заамурья и Забайкалья.
Создание такого отряда наемных войск было предложено шаньдунскому губернатору маршалу Чжан Цзучану[136], одному из близких людей маршала Чжан Цзолиня. Чжан Цзучан, как и его маньчжурский покровитель, начал свою авантюристическую деятельность в качестве хунхуза. Затем он перебрался во Владивосток, где работал подрядчиком и снабжал лесом спичечную фабрику братьев Меркуловых. Во время интервенции в Сибири он командовал китайской дивизией, расквартированной на станции Пограничная.
Начало формирования было поручено полковнику В.А. Чехову. Его призыв к добровольцам встретил самый живой отклик в среде бывших военнослужащих, которые или не могли найти себе службу, или работали в непомерно тяжелых условиях. Командование русским шаньдунским отрядом было предложено генералу К.П. Нечаеву, которого дальневосточная эмиграция знала как талантливого и доблестного полководца.
До начала формирования шаньдунского отряда при маршале Чжан Цзучане уже находился в качестве советника бывший правитель Приморья Н.Д. Меркулов. Кроме самого отряда в Цинанфу, столице Шаньдунской провинции, были основаны пехотное и артиллерийское военные училища с двухгодичным курсом, укомплектованные молодыми эмигрантами.
Осенью 1924 года генерал К.П. Нечаев принял командование русским шаньдунским отрядом. С этого времени он стал называться Нечаевским отрядом.
Китай по-прежнему бился в судорогах междоусобицы… Первоначальный успех создал генералу Нечаеву и его отряду популярность среди китайских и маньчжурских полководцев. В короткое время своей доблестью Нечаевский отряд затмил славу даже знаменитой китайской бригады генерала Ча Пу И, составленной из хунхузов.
При отряде была сформирована дивизия броневых поездов, начальником которой был назначен произведенный в генералы китайской службы Чехов. Нечаевские бронепоезда были составлены из простых вагонных платформ, вместо стен на которых были положены мешки с песком. За два года дивизия бронепоездов выросла значительно и ко времени Северного похода гоминьдановского правительства насчитывала 17 бронепоездов.
Нечаевский отряд невольно участвовал в междоусобной борьбе китайских военных губернаторов. Это участие принималось нечаевцами за борьбу с коммунистическими силами, хотя в этой борьбе ничего не было, кроме честолюбивой игры китайских военных губернаторов. Неискушенные в политике нечаевцы – от командования до простого рядового – истолковывали даже гоминьдановское движение на Север ради объединения Китая как маневр, задуманный Коминтерном.
Весной 1927 года, во время неудачного похода Народно-революционной армии Фэн Юйсяна против войск коалиции маньчжурских и северокитайских военных губернаторов, в Тяньцзинь тайно прибыл комкор Примаков (Генри А. Лин) со своим помощником Генкелем и адъютантом.
За несколько дней до их прибытия из Владивостока вышел пароход советского торгового флота «Олег» с грузом оружия для Народно-революционной армии. Ведерников, глава третьего отдела при советском военном атташе в Пекине, уже находился в Тяньцзине. В помощь ему и был прислан комкор Примаков.
В непосредственной близости от Тяньцзиня находились части Нечаевского отряда и несколько бронепоездов, несших сторожевую службу.
Примаков и Ведерников должны были получить с «Олега» груз оружия в количестве 5000 винтовок и 15 миллионов патронов.
У входа в порт, вблизи Таку, стояло китайское сторожевое судно, мимо которого «Олег» не мог пройти без опасения быть задержанным. Примаков решил уничтожить судно с воздуха. Два самолета из армии Фэн Юйсяна сбросили на него бомбы с высоты 2000 метров, но они упали далеко от мишени. В помощь сторожевому судну было послано два других, а один из нечаевских бронепоездов выдвинулся в сторону Таку.
Попытка провести «Олег» ночью без огней не удалась, так как он сидел слишком низко. С парохода был выброшен за борт груз морской травы, но этого оказалось мало. «Олегу» был отдан приказ выйти в море и ждать радио. После нескольких дней бесплотных ожиданий «Олег» вынужден был возвратиться во Владивосток, не сдав по назначению груз советского оружия.
Советские власти ни словом не обмолвились о неудаче с «Олегом», зато громко заговорили о захвате Нечаевским отрядом советского парохода «Память Ленина», на котором находились семьи коминтерновских советников, возвращавшиеся из Кантона во Владивосток, включая жену Михаила Грузенберга-Бородина.
В разгар Северного похода гоминьдановских войск в Нанкине были сосредоточены части генерала Нечаева, включая большинство бронепоездов. Из Нанкина два нечаевских полка были направлены к озерам у реки Янцзы. Они представляли ударную часть стотысячного заслона северных войск клики военных губернаторов.
Гоминьдановские войска успешно провели десантные операции и направили свой удар против войск северной коалиции, в центре которой находились два русских полка.
Китайские войска были деморализованы вследствие затянувшихся военных операций, невыплаты жалованья, плохого питания и обращения. Когда гоминьдановские войска повели наступление, ненадежные китайские части дрогнули на флангах и начали паническое отступление, поставив Нечаевский отряд под сосредоточенный удар.
Пока нечаевские части вели тяжелые бои с гоминьдановскими войсками, превосходящими их численностью и вооружением, деморализованные части маршала Чжан Цзучана ринулись в Нанкин, в узкие улицы старого города. Бегущие были встречены отрядами комендантских войск с маузерами, принудившими их кинуться в стороны, выдавливая в паническом бегстве стекла магазинов и лавок. Когда маузерные части расчистили путь, Нечаевский отряд смог пробраться в старый город и оттуда к Янцзы, где тоже происходила паника среди китайских частей. Для задержания гоминьдановского наступления вторично были посланы нечаевские части.
Упорные бои продолжались в течение нескольких дней. В одном из боев был ранен генерал Нечаев, и его заменил генерал В.П. Малакен. Несколько нечаевских бронепоездов попало в окружение и было уничтожено неприятельским огнем.
Пока нечаевские части вели героические бои – не зная, почему и для чего они это делали, – в Цинанфу, в ставке маршала Чжан Цзучана, происходили события, сыгравшие решающую роль в распаде Нечаевского отряда.
Советник маршала Чжан Цзучана Н.Д. Меркулов решил принять на себя командование русским отрядом вместо выбывшего генерала Нечаева. Генерал Малакен и его начальник штаба полковник Карлов отказались подчиниться ему. Они были арестованы и препровождены в китайскую тюрьму, где тюремщики приковали Карлова цепью к столбу.
Генерал Малакен признал Меркулова, был освобожден из тюрьмы и назначен командиром дивизии. Самоуправство над полковником Карловым наделало много шума. Он был освобожден и выслан за пределы Шаньдунской провинции.
После ухода генерала Нечаева в русском отряде шаньдунской армии начался распад. Казна маршала Чжан Цзучана пришла к полному истощению, и уже никакие дополнительные налоговые выколачивания из разоренного населения не могли пополнить ее. Дезорганизованная армия разбегалась во все стороны. В армии началось паническое дезертирство, которое нельзя было остановить самыми крутыми мерами. Даже надежные части генерала Ча Ю Пу начали переходить на сторону врага.
Отступление нечаевцев происходило в исключительно тяжелых условиях, под сильным артиллерийским огнем, выбившим многих из строя.
После того как части русского отряда, группами и в одиночку, добрались до Цинанфу, началось переформирование его остатков в броневую дивизию под командованием генерала Мрачковского. Но ничем уже нельзя было отсрочить надвигавшийся конец нечаевского движения.
К весне 1928 года шаньдунская армия была деморализована окончательно. Развал ее не мог не отразиться на русском отряде. Многие в нем не получали жалованья с год. Недовольство росло. Под всевозможными благовидными предлогами началась тяга в Тяньцзинь, Циндао, Харбин. Цинанфу, недавно еще бойкий, живой город со многими ресторанами и увеселительными предприятиями, обслуживавшими нечаевцев, стал быстро хиреть. Распухшие вне всякой пропорции к боевым частям штабы и различные тыловые учреждения еще задолго до прибытия остатков нечаевского отряда поспешили перебраться в более спокойные места. Город опустел. Вскоре от Нечаевского отряда ничего не осталось, кроме большого военного кладбища с могилами русских ландскнехтов.
Трехлетний период искусственного восстановления военной обстановки закончился. Подавляющее большинство нечаевцев не отдавало себе отчета, за какое дело они воевали, на чьей стороне они были. Они не понимали, что в Китае, в отличие от обычной розни неугомонных военных губернаторов, шел здоровый процесс за национальное единение Китая. Пребывая в политическом тумане и любое военное выступление своего отряда принимая за борьбу против большевизма, они не знали того, что сражались и проливали кровь в деле, в котором не должны были бы принимать участия.
В Нечаевском отряде поддерживалась уверенность, что за оказанную помощь клике северокитайских и маньчжурских губернаторов они, особенно старый маршал Чжан Цзолинь, отплатят белоповстанцам помощью в развертывании операций на российской территории против советской власти. Эту ничем не обоснованную уверенность поддерживал главный советник при маршале Чжан Цзучане Н.Д. Меркулов, и остается неизвестным, интересовали ли его больше государственные замыслы или только отвоевание своей спичечной фабрики на станции Седанка под Владивостоком.
В эмигрантских кругах Китая и тех зарубежных кругах, где знали о существовании нечаевского движения, трехлетнему существованию отряда эмигрантов-ландскнехтов придавали значение далеко не соответствующее действительности. Говорили об отряде как о мощной военной единице в 18 000 человек, которая прошла чуть ли не по всему Китаю. На самом же деле в Нечаевском отряде бойцов было значительно меньше. Говорили о том, что он «отсрочил большевизацию Китая на 25 лет». Оружие его было далеко не первоклассное, бронепоезда домашнего приготовления, средств мало, невыплата жалованья – хроническое явление…
Тем не менее нечаевское движение оставило свой след: это был единственный пример создания на чужбине большого русского отряда, преданного своему вождю и доблестно воевавшему за то, что казалось ему важным и достойным делом в борьбе против коммунизма.
Вот несколько заключительных слов одного из бывших нечаевцев: «…Главным героем был Костя Нечаев, не маскировавшийся никакими идеями, а говоривший, что он наемник, а храбрости у него было больше, чем полагалось. И как-то я писал ему стихи по какому-то случаю:
В полушубке, с палкой, впереди солдат,
Будь то или роты, или весь отряд…
И правда, в своем полушубке, с палкой в руках, которой сбивал мимоходом кустики или травку, он вел за собой солдат старой еще школы, у которых не остыл задор и была молодость.
А позже стали появляться военачальники другого склада, и уже не было единовластия, а генералы росли как грибы, и сколько было ненужного величия и кичливости… В общем, грустно и больно вспоминать эту эпопею, „отодвинувшую большевизм в Китае на 25 лет“»[137].
Атаман Семенов сделал еще одну попытку создать другой отряд наемных войск. На этот раз он сделал предложение маршалу Сунь Чуньфану, главе пяти южных провинций, который воевал против гоминьдановских войск. Маршал Сунь согласился на формирование для него отряда, который, по мысли атамана Семенова, должен был стать авангардом международного антикоммунистического легиона.
Но и этой попытке атамана не суждено было осуществиться. Война маршала Суня против гоминьдановских войск складывалась в пользу генералиссимуса Чан Кайши. Захват Шанхая и падение маршала Суня свели на нет соглашение его с атаманом Семеновым.
Пока формировался Нечаевский отряд и успешно развивалась его деятельность, как одного из лучших наемных отрядов в Северном Китае и Маньчжурии, коминтерновские деятели при советском посольстве в Пекине создавали другой отряд из белых ландскнехтов.
Незадолго до этого в Шанхай прибыл с советским паспортом Александр Федорович Гущин, полковник Генерального штаба, по происхождению донской казак.
Неизвестно, каким образом и почему Гущин, через шесть месяцев после прибытия в Шанхай, очутился на северо-западе Китая в провинции Хэнань, а затем в Лояне, где формировал конную группу при 1-й Народной армии в составе войск генерала Фэн Юйсяна.
Осенью того же года в ставку Фэн Юйсяна прибыл на замену отозванного советского офицера Джен Чана комкор Примаков, которого Гущин знал еще по Донскому войску.
Гущин привлек несколько офицеров: генерала Иванова-Ринова, занимавшего при нем должность начальника штаба, полковника Оренбургского войска Титова, подполковника Волжского полка Коновалова и других.
После перехода в распоряжение Фэн Юйсяна Гущин попал целиком в ведение советских военных советников при Народно-революционной армии. Отряд Гущина получил задание разлагать белоповстанческие отряды, и в особенности отряд Нечаева, и содействовать военной мощи Народной армии генерала Фэн Юйсяна.
Но Гущинский отряд не оправдал надежд советских военных руководителей.
Кого удалось набрать из военной среды эмигрантов? В отряде состояло 4% офицеров старой царской армии, 6% офицеров, произведенных в Белой армии; 4% было с военным образованием (военные училища и школы прапорщиков), 11% окончили унтер-офицерские курсы, 17% было неграмотных, 30% полуграмотных; 14% не служили в армии до этого, к тому же в отряде из 220 человек находилось 36 советских граждан…
Приходится признаться, что самый худший элемент эмиграции отозвался на призыв служить в отряде Гущина.
С самого начала формирования отряд Гущина попал под контроль третьего отдела при военном атташе в Пекине, которым руководили Ведерников и Лихарин. Гущин чувствовал на себе недремлющее око чекистского надзора, особенно после того, как у Крауса и Демина, советских инструкторов при 3-й армии, отступавшей после разгрома под Тяньцзинем, были выкрадены чемоданы с секретными документами.
Хотя Гущин и пользовался некоторым доверием своих китайских начальников и в ответ служил им верой и правдой, коминтерновский аппарат при советском посольстве в Пекине и при Народной армии генерала Фэн Юйсяна не доверял ему и даже обвинял в военном саботаже, ставя ему в вину провал в подрыве деятельности Нечаевского отряда.
О своей деятельности Гущин рассказывал следующим образом:
«Я понимаю и несу на себе гнет многих чудовищных измышлений по той причине, что я был у большевиков и служил у китайских генералов, когда они шли с советчиками. Но все же не в заслугу себе и не ради вздорной похвальбы скажу, что ни один человек из подосланных ко мне шпионов и террористов не был уничтожен, и, учитывая, что я сам всецело находился в руках ужасного ГПУ, считаю это чудом. Кроме того, с большим трудом, но все же я сумел уклониться от встречи на поле сражения моего отряда с частями генерала Нечаева. Может, некоторые злорадно скажут: „струсил“. Но я, при всем моем уважении и преклонении перед личной храбростью и доблестью высокоуважаемого Константина Петровича, изучил в деталях весь ход его тактического мышления, а потому если бы я захотел с ним встретиться в бою, то пошел бы в бой с верой в мой успех.
Нет, причина была не трусость, причина была та же, по которой я не мог принимать участие в деле Анненкова, и причина очень ясная: идти с оружием в руках против белых я не мог»[138].
В сентябре 1924 года эмигрантские круги в Париже получили сообщение из города Лян Чу-Фу Северо-Западного Китая, что туда прибыл атаман Семиреченского войска Анненков, а через год пришло известие, что Анненков «томится в китайской тюрьме».
После падения правительства адмирала Колчака Анненков весной 1920 года перебрался в Китай. До этого он оперировал в районе Семиречья, не признавая ни адмирала Колчака, ни атамана Семенова. Его отряд, одетый в черные гусарские доломаны, «шарил по Семиречью, не столько помогая, сколько вредя адмиралу Колчаку»[139]. Анненковский отряд признавал только своего атамана, и на его малиновом знамени золотом было вышито: «С нами Бог и атаман».
По просьбе великого князя Николая Николаевича бывший российский посол М.Н. Гире добился через китайского посланника в Париже освобождения Анненкова из китайской тюрьмы.
Анненков перебрался в провинцию Ганьсу вблизи Внешней Монголии. Губернатор отвел ему большой участок, где Анненков занялся коневодством. Несколько раз к нему были посланы большевистские агенты, уговаривая его вернуться в СССР и обещая ему и его начальнику штаба Денисову хорошую службу. Но Анненков и Денисов отказывались каждый раз.
Не добившись добровольного согласия от Анненкова и Денисова, коминтерновские агенты через генерала Фэн Юйсяна оказали давление на губернатора провинции Ганьсу, чтобы тот подбил Анненкова выехать в Калган на якобы важное совещание.
По одной версии, Анненков прибыл в Калган, там был схвачен и вывезен в Советский Союз.
Подробнее – и убедительнее – о деле Анненкова рассказывает Гущин:
«В деле отъезда атамана Анненкова в советскую страну являются действующими лицами два крупных чиновника эпохи Гражданской войны: сам атаман Анненков и советский генерал Примаков, бывший под именем „товарища Лина“ старшим советником при маршале Фэн Юйсяне…
Не помню точно дня, но это было в марте 1926 года, когда ко мне в гостиницу „Калган“ прибежал взволнованный до крайних пределов вахмистр Лисихин, бывший анненковец, с изумительным докладом о том, что он только что в китайской бане видел атамана Анненкова.
Это было настолько дико, сумбурно и походило на факт из потустороннего мира, что я сейчас же, срочно вызвал ротмистра Ледогорова и послал его для проверки этого сведения. Все подтвердилось. В Калгане действительно был атаман Анненков, прибывший со своим начальником штаба Денисовым»[140].
Находившиеся в отряде Гущина анненковцы навестили своего бывшего атамана. Приняты они были сухо, атамана же они нашли «сильно изменившимся и физически очень сдавшим». Вахмистр Лисихин, старый анненковец, после посещения своего атамана «запил мертвую и, плача, приговаривал: „Курит, нет брата-атамана!“»
Китайские власти Калгана устроили в честь Анненкова и Денисова парадный обед. Гости были встречены почетным караулом, играли два оркестра. Советские офицеры на обед приглашены не были. Пребывание Анненкова и Денисова в Калгане проходило на глазах у всего русского и иностранного населения города.
В ответ на визит атамана Гущин отправился в военную гостиницу при штабе генерала Фэн Юйсяна, где был принят Анненковым.
«Эта встреча и была первой в моей жизни с ним. Здесь же я увидел в первый раз и Денисова. Разговор шел на тему идущей гражданской войны в Китае, и во время обсуждения качеств китайского солдата Анненков показал мне большой портрет Фэн Юйсяна с его личной надписью иероглифами: „Моему высокочтимому брату“…
Когда я сказал, что здесь, в Калгане, очень все спутано, что много имеется разных и сильных влияний, Денисов вмешался в разговор и сказал, что они уже во всем разобрались и что они познакомились с Примаковым. Я заметил, что это выступление Денисова не понравилось Анненкову, но он это подтвердил»[141].
Через месяц после встречи Гущина с Анненковым последний выехал в Ургу[142]. По степи двигалось два автомобиля: в первом находился Анненков с советским комбригом, причем у каждого было по револьверу. Шоферами первого автомобиля были один советский и один белый. Во втором автомобиле были только вещи, а шоферами его были двое белых из жителей Калгана. Денисов остался в Калгане, где ему предложили пост военного инструктора при штабе Примакова.
«Таким образом, в монгольской пустыне на протяжении 900 километров пути было пять человек: два советских и три белых, причем один из них Анненков, которого одного нужно было считать за 50 человек.
Я до сих пор не отдаю себе отчета о том моменте, когда мог договориться Анненков с Примаковым. Много времени спустя, после того как в 1927 году я ушел от большевиков, я пытался понять эту трагедию, многих опрашивал, и для меня стало ясным одно, а именно что Анненков совершенно четко, живя в Ланчжоу, знал и из газет, и от странствующих русских торговцев обо всех деталях большевистских успехов и их расположении на территории Китая»[143].
Добровольное или подневольное возвращение Анненкова в Советский Союз вызвало обвинение со стороны генерала П.Н. Краснова в участии в нем Гущина.
Касаясь периода пребывания Анненкова в Западном Китае, Краснов говорит, что «Анненков был по духу слишком военный человек, одно коневодство его не удовлетворяло, ему хотелось опять создавать, учить и воспитывать конные войсковые части».
По словам Краснова: «Этим воспользовался сотрудник большевистского комиссара в Китае, бывший полковник Генерального штаба Гущин, человек опытный в делах предательства[144]. Он свиделся с Анненковым и уговорил его приехать в Монголию. Там, по словам Гущина, образуется свободная и независимая Монгольская республика, она создает свое войско, ей нужна многочисленная конница, а кому же и создавать ее, как не знаменитому партизану, атаману Анненкову?»[145]
По версии Краснова о возвращении Анненкова [в СССР], перспектива встать во главе большого конного отряда в Монголии соблазнила семиреченского атамана. Он согласился прибыть к Гущину для выработки плана создания монгольской конницы. «Ночью у Гущина Анненков и Денисов были схвачены большевиками и отправлены в Советский Союз».
Версия генерала Краснова явно ошибочна. Очевидцы рассказывают, что Анненков «хотя и ехал добровольно, но был в очень угнетенном состоянии духа». У Анненкова всегда была возможность бежать к дуганам, синьцзиньским магометанам, которые были настроены против большевиков. В Калгане Анненков жил совершенно свободно, катался за городом верхом, совершал прогулки на автомобиле, проводил ночи с японскими гейшами и бывал в японском консульстве.
«Бежать из Калгана можно было для белых в любую сторону; у меня из отряда в Калгане легко „смылось“ пять всадников.
Нет, правда не в клевете П.Н. Краснова, правда в том, что самого Анненкова, как вождя, как атамана, в 1925–1926 годах уже не было.
Не было его и как бойца, и как политического деятеля; было только тело, облик того человека, исполненного воинского духа, который когда-то раньше водил братьев-партизан на ратные подвиги. Большевикам достался больной, усталый, вконец опустошенный и начисто, до самых глубин существа разбитый человек-полутруп.
Долгие годы тюрьмы в Урумчи со всякими китайскими средствами для ослабления воли заключенного сделали свое дело. Китайское начальство выпустило из тюрьмы человека, уже не способного ни к какому действию»[146].
О возвращении Анненкова советские источники (энциклопедия) говорят следующее: «В 1926 году проник на территорию СССР. По приговору военного трибунала расстрелян в августе 1927 года».