В начале 1932 года, через четыре месяца после захвата Мукдена, японские войска показались под Харбином. За две недели до этого приостановилась нормальная жизнь города. С [железнодорожной] линии и из других городов Маньчжурии прибыли десятки беженцев. Как обычно бывает накануне приближения армии победителей, обреченный город был полон самых тревожных слухов.

Утром 5 февраля артиллерийский огонь, пулеметы, японские аэропланы над китайскими армейскими бараками навели панику на население харбинских предместий. К полудню огонь прекратился и в город ворвались передовые дозоры, за ними мотоциклеты с пристегнутыми колясками и пулеметами, легкая полевая артиллерия, броневые автомобили, танки и, наконец, пехота. Китайские полицейские были обезоружены, у правительственных зданий, телеграфа, почты, управления КВЖД появились японские часовые. С падением Харбина захват Маньчжурии был закончен.

У коренного русского населения Дальнего Востока издавна сохранилось доброе отношение к японскому народу. Япония всегда представлялась в поэтическом образе цветения вишни и чистоты снежной вершины Фудзияма; японские изделия, лакированные коробочки, веера, фонарики с изображением гейш и самураев, в изобилии заполнявшие магазины Дальнего Востока, пряным ароматом и изяществом усиливали чувство очарования, которое навевала эта заморская страна. Русские туристы, побывавшие в Японии, в наиболее типичных ее городах, таких как Цуруга, Киото, Нара, Нагасаки, привозили с собой неизменно приятное впечатление о приветливом, учтивом народе Страны восходящего солнца.

Особенно привлекал русских своим гостеприимством Нагасаки. Этот южный город был хорошо известен русским еще с семидесятых – восьмидесятых годов прошлого столетия[96], как зимняя стоянка русского военного флота. Тогда еще не было ледоколов в замерзавшем в зимние месяцы порту Владивостока. В Нагасаки была большая русская колония, от которой до сих пор остались просторные особняки, дома русских моряков. Там же сохранился дом гейши Чио-Чио-сан, воспетой Пуччини в опере «Мадам Баттерфляй».

Вероломное нападение на Чемульпо и Порт-Артур было забыто, как было забыто и национальное унижение после неудачи Русско-японской войны. Зато долго помнилось гуманное отношение к русским военнопленным, заботы о них и их семьях в лагерях на острове Сикоку.

Впервые случаи бесчинств японских войск стали проявляться во время интервенции на Дальний Восток, но эти случаи оправдывались озлоблением, которое было вызвано разгулом банд Тряпицына в Николаеве-на-Амуре, перерезавших все японское население города.

Для многих жителей Дальнего Востока останется памятным день 5 апреля 1919 года, когда японские оккупационные войска, по заранее согласованному по времени плану, выступили во всех городах Приморья и открыли артиллерийский и пулеметный огонь по мирному населению на том основании, что в эти города вошли красные партизанские части. После обстрела мирных городов и селений последовал поголовный обыск, во время которого происходили массовые акты бесчинств, битье, издевательство, кражи, изнасилование женщин и девушек…

Но в памяти русских беженцев из Приморья притупилось и это. После первых тяжелых лет в эмиграции, произвола китайского чиновничества, взяточничества у многих, если не у всех, появились надежды, что японские власти в Маньчжурии наведут порядок и создадут благоприятные условия для мирной жизни.

Близко стоявшие к атаману Семенову и другим прояпонским вождям эмигрантские круги, считавшие, что в борьбе против коммунизма цель оправдывает средства, ждали от Японии моральной поддержки и военной помощи белоповстанческому движению. Никто не хотел верить, что южную морскую страну могли интересовать территориальные завоевания на холодном, чуждом ей Севере. Но еще задолго до захвата Маньчжурии карты Азии в оперативном отделе военного министерства в Токио показывали огромные территории, включающие русский Дальний Восток и Восточную Сибирь в той же краске, что и Корею, Маньчжурию, Северный Китай и саму Японию. В замыслах японских государственных деятелей давно выкристаллизовался план по созданию Сибир-Го, «автономного сибирского государства».

Но в день появления японских войск на улицах Харбина русские эмигранты думали только о том, что с ними придут законность, порядок, возможность мирного труда и нормальной жизни.

Пока по харбинским улицам еще неслись мотоциклеты японского передового отряда, русское население с японскими флагами в руках устраивало им радостную встречу. Тротуары были запружены празднично настроенной толпой, восторженное «банзай» раздавалось на всех углах. Появились обычные в таких случаях экспансивные девушки с букетами в руках.

Пока неслись возгласы «банзай» и летели в сторону проходивших войск цветы, в некоторых кругах русской эмиграции, «к правому флангу ее первой шеренги» спешно пробирались лица с карьеристской жилкой, чтобы сделать ставку на новые власти. Искренно или неискренно, в этой среде возник вопрос о тесном сотрудничестве белой эмиграции с Японией, о создании единого антикоммунистического фронта, о привлечении к нему широких эмигрантских кругов. По этому поводу было сделано обращение к великому князю Кириллу Владимировичу, но претендент на российский престол предпочел отделаться общими словами: «Я не могу принять в этом прямого участия, но весьма заинтересован. 250 тысяч русских эмигрантов в Маньчжурии находились в ужасных условиях из-за невозможности китайским правительством создать в стране сносные экономические условия. Понятно, почему русские эмигранты готовы принять японский протекторат, веря, что Япония будет в состоянии принести им большее счастье»[97].

События в Маньчжурии нашли самый живейший отклик в эмигрантской печати. Часть строила радужные надежды, что Япония принесет освобождение родины от коммунизма.

«В настоящее время совершенно очевидно, что война между Японией и Китаем теснейшим образом связана с русским вопросом. Высказать надежду, что события, происходящие там, помогут „открыть дверь“ в Россию, – позволительно. Для такой надежды имеются объективные данные»[98].

Захвату Японией Маньчжурии придали мировое значение, как событию благоприятному.

«…Япония во имя своих национальных интересов начала борьбу, которой, может быть, суждено оказать человечеству величайшую услугу»[99].

Часть эмигрантской печати вернее распознала признаки появившихся в мире агрессивных тенденций.

«В теперешнем выступлении Японии в Китае трудно провести грань, где речь идет о самозащите Японии, поставленной лицом к лицу с опасностью большевистского разложения своего соседа, а где начинается осуществление ею давних политических мечтаний – стать прочной ногой в Маньчжурии»[100].

В самый разгар японского выступления в Маньчжурии русские эмигранты в Европе обратились в Лигу Наций с просьбой взять на себя заботы о судьбе дальневосточной эмиграции. Обращение было подписано графом Коковцовым[101], профессорами Карташевичем, Савичем и другими и подано от имени Российского центрального объединения председателю Лиги Наций Бриану. В Париже состоялось совещание акционеров бывшего Русско-Азиатского банка, на котором обсуждались возможные действия по защите их интересов на КВЖД. Один из крупнейших акционеров, Батолин, выехал из Парижа в Харбин, чтобы на месте выяснить вопрос о возмещении убытков, понесенных акционерами.

В украинских кругах в Берлине и в украинской Директории в Вене были получены извещения от атамана Семенова, что японские власти предложили ему организовать будущую административную власть для Уссурийского края, в котором проживало много украинцев. Семенов также сообщал, что японские власти предлагают создать из Южного Приморья буферное казачье государство и что они намерены оказать содействие украинцам-сепаратистам[102].

В самом Китае повысился интерес иностранных представителей к белой русской эмиграции. В Харбине, в разгар японских военных действий в Маньчжурии, местный консульский корпус обсуждал положение русской эмиграции. Подобные совещания происходили и в Пекине, где в результате дипломатический корпус запросил иностранные консульства в Харбине и других городах Китая о положении русских эмигрантов.

Захват Маньчжурии не был делом случайности. Но все же та легкость, с которой он произошел, поразила даже самих вершителей его. Реакция иностранных держав была различна, хотя результатом ее и было расследование Лигой Наций агрессивных действий японского правительства. Пока шли дебаты и пока Япония готовила свой дипломатический выход из Лиги Наций, события в Маньчжурии шли своим чередом. Меньше чем через месяц после завершения захвата в Мукдене было официально объявлено о создании государства Маньчжоу-Го: «…Тридцатимиллионный маньчжурский и монгольский народ, объединенный одной волей и воодушевленный бескорыстной поддержкой дружественного соседа Японии, преодолел внутренние и внешние препятствия и сбросил иго милитаристского режима, приносившего ему страдания в течение многих лет. Основатели Маньчжоу-Го, официальные лица и граждане руководились высокими заветами в создании государства, посвященного вангдаоизму[103], или Пути благочестивого права, идеалами покорности Небесам ради мира и безопасности народов, расовой гармонией, содружеством, взаимным благополучием и сосуществованием»[104].

Через неделю на пост пожизненного верховного правителя был поставлен последний император Китая, глава династии Дай Цинь Пу И.

Двумя годами позже Пу И был провозглашен императором Маньчжурии. За три месяца до этого японские советники во главе с полковником Доихара инсценировали паломничество в Северный мавзолей в Мукдене, где послушному Пу И пришло видение. «Душа умершего предка жестом показала ему, что восхождение на трон императора известно душам других его предков, пребывавших некогда на троне в Пекине, и что они оказывают этому полное одобрение»[105].

Реформы в Маньчжоу-Го

В марте 1937 года, с объявлением монархии наследственной, в руках императора сосредоточилась верховная административная, законодательная и юридическая власть. Он имел право объявлять войну, заключать мир и международные договоры и являлся верховным командующим всеми вооруженными силами империи.

В помощь ему кроме уже существовавшего Тайного совета были созданы Государственный и Законодательный советы. Первый состоял из департаментов общественного порядка, народного благополучия, юстиции, финансов и торговли, промышленности, путей сообщения, управления по внешним делам, управления по делам Хингана и канцелярии общих дел. Законодательный совет ведал рассмотрением законопроектов и бюджетов.

Большие реформы были проведены в департаменте юстиции по преобразованию суда на общепринятых в правовых государствах основаниях. Для подготовки китайско-маньчжурских судей была создана Академия законоведения, после окончания которой юристы-слушатели посылались в Японию для ознакомления там с постановкой судопроизводства. Суды были подразделены на местные (низшие окружные суды), окружные, высшие и Верховный суд. В местном суде дела решал судья единолично. Окружные вели дела, неподсудные низшим судам, и являлись апелляционными судами для дел, решенных в них. Верховный суд выносил окончательные постановления, не подлежащие обжалованию. Кроме местных судов вначале существовали суды при полицейских управлениях, но с развитием сети местных судов они были упразднены.

В основу закона о реформировании пенитенциарной системы и упорядочения тюремного режима была положена идея исправления, а не наказания. Был изменен порядок заключения женщин и детей, введено обучение заключенных ремеслам, улучшено санитарное положение тюрем, увеличено число свиданий, писем.

Большие перемены произошли в полицейском аппарате. За два года полицейские кадры выросли с 63 000 до 92 500 человек[106].

Кроме полицейского аппарата в Маньчжурии существовали следующие японские разведывательно-полицейские органы:

Японская разведка, глава которой подчинялся непосредственно Токио;

Японская жандармерия, подчиненная японским военным властям;

Жандармерия Маньчжоу-Го, подчиненная военным властям Маньчжоу-Го;

Государственная полиция министерства внутренних дел Маньчжоу-Го;

Городская полиция, управляемая городскими властями;

Японская консульская полиция;

Отделы уголовного розыска, самостоятельные и не подчиняющиеся городской полиции;

Государственные разведывательные органы военного министерства Маньчжоу-Го;

Железнодорожная полиция в ведении железнодорожной администрации.

Каждый из этих разведывательно-полицейских органов работал самостоятельно и зачастую во вред дела и эффективности, относясь ревниво к работе другого, что порождало много вреда, от которого страдало население.

Вопрос о КВЖД

В 1933 году советское правительство, признав окончательное укрепление Японии в Маньчжурии, решило начать переговоры о продаже КВЖД. В конце июня состоялась конференция в Токио, на которой советская делегация предложила Японии приобрести в собственность КВЖД за 250 миллионов золотых рублей, что по курсу равнялось 625 миллионам иен. Япония предложила 50 миллионов иен – 20 миллионов золотых рублей. Советская делегация снизила цену до 200 миллионов золотых рублей и заняла выжидательную позицию.

Заняла выжидательную позицию и Япония. Но, потеряв терпение, произвела аресты на КВЖД среди ответственных советских служащих. Советская делегация ответила протестом и прекратила переговоры о продаже дороги.

В феврале следующего года переговоры возобновились.

Советская делегация пошла на дальнейшие уступки и вместо первоначальной суммы предложила меньше трети – 67 с половиной миллионов золотых рублей (20 миллионов иен), причем соглашалась получить половину деньгами, а половину товарами.

Япония обошла молчанием советское предложение и продолжала укоренять на КВЖД свои порядки, зная, что дорога фактически уже в ее руках. Советское правительство снизило сумму до 140 миллионов иен и предложило Японии уплатить одну треть деньгами, остальное товарами.

Через полтора года после первого советского предложения Япония наконец согласилась приобрести КВЖД за 140 миллионов иен, не считая 30 миллионов иен на выплаты уволенным служащим.

Не желая признать свое поражение, советское правительство постаралось найти оправдание тому, что отдало КВЖД за бесценок, так как «данное соглашение временно устранило один из опасных поводов возможного столкновения на Дальнем Востоке». На показательном суде над Правотроцкистским блоком было выставлено обвинение, придуманное лично Сталиным, что Рыков[107] был против продажи КВЖД, так как «стремился создать острые отношения между Японией и Советским Союзом и этим привести их в состояние войны».

Японская разведывательная служба

Японской военной разведывательной службой ведали 2-й отдел Генерального штаба армии и 3-й отдел Морского Генерального штаба. В эти отделы входили такие представители легальной разведки, как военные и морские атташе, военные миссии и разведывательные органы армии и флота. В Китае, Маньчжурии, Внутренней Монголии, а во время интервенции и в Сибири разведывательную работу вели военные миссии, начальниками которых, как правило, назначались наиболее квалифицированные офицеры.

Самостоятельную разведывательную работу вели и японские жандармские органы. Один из отделов жандармерии выполнял функции контрразведки и «контроля мысли». Начальниками жандармских отрядов назначались, как правило, строевые командиры, поэтому большинство японских офицеров, занимавших ответственные посты, проходило стаж командования жандармскими отрядами и имело в послужных списках стаж разведывательной и контрразведывательной работы. Обладавший большим стажем разведывательной службы генерал-лейтенант Итагаки подготавливал маньчжурские события в качестве начальника штаба Квантунской армии. Генерал-лейтенант Тасиро до принятия поста командующего японскими войсками в Северном Китае занимал пост начальника жандармерии.

Самостоятельную разведывательную работу вела также гражданская полиция, на обязанности которой была вербовка кадров провокаторов и насаждение шпионской агентуры в соседних странах.

Консульская и дипломатическая разведывательная служба находилась в ведении министерства иностранных дел в Токио. В тесной связи с агентурно-разведывательной деятельностью министерства развивалась осведомительная работа по делам Великой Восточной Азии.

В ноябре 1942 года из министерства был выделен особый отдел, ведавший делами Восточной Азии и странами Южных морей, включая Австралию. Министерство иностранных дел продолжало руководить агентурно-разведывательной деятельностью в странах Европы, Америки, Африки и Западной Азии, включая Индию.

Разведывательная работа министерства иностранных дел и отдела Великой Азии велась не только дипломатическими и консульскими учреждениями, но и огромной сетью исследовательских, научных, культурных и прочих организаций.

Во всех крупных городах Дальнего Востока японская разведка имела своих резидентов, обычно скрытых под видом фотографов, аптекарей, владельцев ресторанов и отелей, редакторов газет и журналов, научных работников, учителей и так далее.

В Хабаровске в течение многих лет этой деятельностью ведал фотограф Такеучи, бывший на самом деле полковником разведывательного отдела Генерального штаба. В Мукдене разведкой занимался владелец Университетской аптеки, на самом деле полковник штаба жандармерии Квантунской армии Мияказава, хорошо говоривший по-русски и по-китайски.

Пограничные разведывательные пункты в Сахалине и в Хайларе действовали под видом аптек, владельцами или управляющими в которых были офицеры японского Генерального штаба или жандармерии.

В тридцатых годах в Пекине было около полусотни гостиниц, ресторанов, публичных домов, владельцы которых, японские офицеры, вели разведывательную работу. Такое же положение существовало в Харбине, на станции Маньчжурия и в других городах Маньчжурии.

После захвата Маньчжурии в 1931 году японская разведка увеличилась значительно. Она действовала в двух направлениях: не допустить объединения Китая путем углубления сепаратистских тенденций провинциальных правительств и этим подрывать авторитет центральной власти; подготовить Маньчжурию и Монголию к предназначенной им роли в континентальной Японской империи.

Развивая свою деятельность, японская разведка усиленно вербовала путем подкупа китайских генералов и видных чиновников, которые могли бы оказаться полезными для Японии. Среди белых эмигрантов и маньчжур готовились кадры для службы в японских военных миссиях и жандармских отделах в качестве агентов, переводчиков, секретных сотрудников. Белоповстанческое партизанское движение было использовано в разведывательных целях, эмигрантские политические организации сведены до подсобных разведывательных органов. Глава Бюро по делам российских эмигрантов был обязан выполнять поручения японских властей и ежедневно рапортовать им о положении дел среди эмигрантов.

В 1932 году в Харбине были открыты специальные курсы для эмигрантов, предназначенных для отправки в качестве агентов в Советский Союз. На курсах, кроме ремесел шофера, радиста, механика, они изучали приемы разведывательной работы под руководством японских офицеров.

Нередко японская разведка прибегала к форсированному способу вербовки в агенты лиц, не желавших добровольно идти на эту работу. Устраивались аресты, длительное подследственное заключение, во время которого применялись угрозы, издевательства и пытки, включая такие, как вливание из чайника через нос воды, смешанной с керосином. В подобных пытках подвизались не только японцы и корейцы, непревзойденные в этом отношении мастера, но и русские эмигранты.

Намеченные для выполнения особо серьезных заданий агенты обучались в строго законспирированных школах. Другие проходили особые курсы при обществе Се-Хэ-Хой (Кео-Ва-Кай) в Харбине, где преподавателями были такие специалисты по русским делам и ведению разведки, как генерал Кисабуро Андо. Из русских преподавателей в школе был генерал Кислицын.

Во многих городах Китая и Маньчжурии существовали японские школы, готовившие кадры агентов из среды иностранцев. Обычно они скрывались под видом школ изучения японского языка и культуры. Наиболее известными из них были японский колледж Дунвень в Шанхае и «Общество по изучению японского языка» в Тунчжоу[108]. В Токио существовал институт для иностранцев, среди слушателей которого были и русские эмигранты, командированные туда из Харбина.

В Токио работала школа Накано, подготавливавшая сотрудников агентурно-разведывательной работы при японских военных миссиях. Она делилась на русское, китайское и английское отделения. Кроме языков проходили географию, экономику и политику соответствующих стран. Основным же предметом являлось изучение методов работы иностранных разведывательных органов, главным образом советских, американских, английских и китайских. Одним из дополнительных курсов было изучение различных способов вербовки белых эмигрантов и китайцев для разведывательной работы.

В 1932 году по поручению начальника харбинской военной миссии полковника Комацубара были сформированы из русских эмигрантов два вооруженных отряда для несения охранной службы на Мукден-Шанхай-Гуаньской железной дороге и на строящейся Лафа-Гиринской железной дороге.

Позже по распоряжению полковника Комацубара были сформированы из эмигрантов полицейские отряды для борьбы против хунхузов.

В 1938 году японская военная миссия сформировала русский отряд Асано. Позже он был развернут в кавалерийский и пехотный отряды, входившие в состав армии Маньчжоу-Го. Первый в составе нескольких эскадронов под командованием полковника Я.Я. Смирнова находился на станции Сунгари. Пехотным отрядом, стоявшим на станции Хэндаохэцзы, командовал майор маньчжурской службы А.Н. Гукаев. Начиная с 1942 года все молодые русские эмигранты подлежали мобилизации для прохождения военной службы в отрядах Асано.

Незадолго до начала войны японские власти в Маньчжурии ввели повсеместное обучение школьной молодежи воинскому строю. Военно-воспитательная подготовка была введена в таких эмигрантских учебных заведениях, как Железнодорожный институт, Русский техникум, колледж и институт Христианского союза молодых людей, гимназия Бюро по делам российских эмигрантов, школа языковедения, лицей Святого Николая, Духовная семинария.

Приемы разведывательных органов и жандармерии

Японские разведывательные органы и жандармерия при ведении следствий и допросов широко пользовались способами физического воздействия и пытками. В руководстве для оперативного сотрудника[109] детально разработаны правила применения этих способов. В зависимости от обстановки предлагалось предварительно взвесить, не вызовет ли применение пытки вредных последствий. Пытка должна вестись таким образом, чтобы пытаемый знал, что у него нет другой возможности избавиться от страданий, кроме дачи правдивых показаний. Пытка считалась выгодным средством скоро и легко заставить подследственного дать показания, но указывалось на опасность, что в попытке избежать страдания или ради угождения он исказит истину. Указывалось, что «у лиц с сильной волей пытка может усилить сопротивление и озлобить против империи».

«Необходимо иметь в виду, – говорится в руководстве, – что способы пытки должны быть такими, чтобы, легко применяемые, они бы не вызывали чувства жалости у пытающего и не оставили бы ни ран, ни шрамов». В тех же случаях, когда необходимо вызвать чувство опасения за жизнь, «можно не считаться с причинением допрашиваемому вреда, но не лишиться возможности продолжать допрос».

В руководстве указываются следующие примеры пыток: Заставлять сидеть прямо и неподвижно.

Заложив между пальцами по карандашу недалеко от оснований пальцев, связать концы пальцев веревкой и шевелить их.

Положив допрашиваемого на спину (ноги рекомендуется положить немного выше), капать воду одновременно в нос и в рот.

Положив допрашиваемого боком, топтать ему щиколотку.

Ставить под полку, находящуюся на такой высоте, чтобы под ней допрашиваемый не мог стоять прямо.

В случае нанесения допрашиваемому ранения следует принять решительные меры, беря за это на себя ответственность (то есть добить пытаемого).

При получении показаний в результате применения пыток следует проверить, не являются ли они результатом стремления избежать мучений и угодить допрашивающему: в этих случаях необходимы какие-либо подтверждения правдивости показаний.

Необходимо убедить пытаемого в том, что применение к нему пытки было вполне естественной мерой, или же принять такие меры, чтобы он из чувства самолюбия, чести и т. п. не рассказал бы об этом впоследствии; если же нельзя этого ожидать, то следует принять те же меры, как указано в отношении случаев нанесения ранений.

О применении пыток не должен знать никто, кроме лиц, имеющих к этому отношение. Ни в коем случае нельзя, чтобы об этом знали другие пленные. Важно принимать меры к тому, чтобы не были слышны крики.

Японский Лоуренс

Значительную роль в подготовке японской агрессии в Маньчжурии, Монголии и Северном Китае сыграл Доихара Кэндзи, прозванный Лоуренсом[110] Маньчжурии. Небольшого роста, склонный к полноте, с чаплиновскими усиками, свободно говоривший на восьми европейских и на китайском языке, Доихара чувствовал себя в международных интригах как дома.

Доихара родился в 1882 году. Он окончил военное училище и начал службу в армии накануне Русско-японской войны. О раннем периоде его военной карьеры мало что известно. По всей вероятности, это были годы серьезного изучения, подготовки к той роли, которую ему суждено было сыграть в один из самых ярких и самых фатальных периодов истории Японии.

Несколько лет он провел в Китае, занимая незаметные посты, дававшие ему возможность заниматься разведывательной работой. В 1927 году Доихара, произведенный в полковники, был назначен командиром пехотного полка. Три года спустя он был переведен в разведывательный отдел Генерального штаба, где принял деятельное участие в подготовке оккупации Маньчжурии. Затем Доихара вновь показался в Китае, но уже на видных должностях при штабе Квантунской армии, где при его непосредственном участии разыгрывались маньчжурские события. После захвата Мукдена он стал одновременно советником мукденского мэра и комендантом города.

Прибыв с японскими войсками в Харбин в качестве уполномоченного японского командования, он был назначен начальником военной миссии. Здесь Доихара разработал широкие планы по использованию русских эмигрантов в разведывательных и подрывных целях, позже полностью проведенные в жизнь его заместителями.

В 1932 году он был отозван в Японию и назначен командиром пехотной бригады. Это было номинальное назначение, так как на самом деле Доихара находился в походном штабе японо-маньчжурских войск, откуда руководил подготовкой захвата Монголии. В 1933 году, в разгар кампании в Монголии, Доихара был опознан на улице Тяньцзиня. Одновременно с этим в газетах появилось сообщение, что в одном из районов провинции Чахар, примыкавшей к границам Внешней Монголии, группа монголов подняла движение за независимость, то есть за отделение от Китая.

В мае 1934 года Доихара официально вернулся в Маньчжурию и был назначен на пост начальника особой военной миссии в Мукдене. На этом посту Доихара пробыл полтора года. В это время известность его как Лоуренса Маньчжурии распространилась далеко за пределы Дальнего Востока. Его имя оказалось настолько тесно связанным с японскими авантюрами, что было решено «убить» его в бою с китайскими войсками. В 1937 году японский Генеральный штаб передал через шанхайского представителя Французского телеграфного агентства Гавас сообщение о его гибели.

Но эта весть не произвела ожидаемого эффекта, и годом позже Доихара снова «всплыл», на этот раз на посту командующего 5-й японской армией, расквартированной в Северном Китае. В сентябре 1940 года он был назначен членом Высшего военного совета, а позже генерал-инспектором авиации. Во время войны он занимал пост командующего Восточной армией в Японии, затем командующего 7-й полевой армией в Сингапуре и, наконец, пост генерал-инспектора военной подготовки.

Доихара был одним из самых активных членов общества Черного Дракона, целью которого было «широкое развертывание национальной политики Японской империи для пробуждения народов Азии».

Враги Доихара приписывали успех его деятельности тому, что его сестра была любовницей японского принца. Но нельзя отказать ему в том, что в построении Японской колониальной империи он занимал не только одно из первых мест, но и был душой агрессивных замыслов.

Одним из многих его закулисных дел была подготовка молодой японской девушки Кавасимо Иосико (или Момоако Иосико) для ответственной службы в качестве шпиона. Стройная, с коротко остриженными волосами, походившая видом на юношу, она была дочерью его друга.

Он обратил на нее внимание и уговорил ее поступить в разведывательную школу Черного Дракона, где она изучала монгольский, китайский и бурятский языки. По окончании школы она была отправлена в Улан-Батор, столицу советской Монголии, под видом богомолки, но чуть не была схвачена. С большим трудом ей удалось скрыться и добраться до Маньчжурии.

Позже Доихара выдал ее замуж за одного монгольского князя, от которого она вскоре бежала, захватив с собой нужные ее покровителю бумаги. Как «десятой дочери принца Су» из династии Маньчжоу, Доихара устроил ей замужество с одним из маньчжурских князей, приближенных императора Пу И. Теперь он мог из первоисточника знать обо всем, что происходило в частных покоях императорского дворца.

Некоторое время спустя она очутилась на юге Китая, где стала частой гостьей китайских генералов, недовольных политикой генералиссимуса Чан Кайши. Там она вышла замуж за видного китайского чиновника, что сразу же открыло источник информации для любознательного Доихара. Но, как и имя ее покровителя, имя Кавасимо Иосико стало настолько известно, что было решено инсценировать и ее гибель. Во время боев за Шанхай в Чапее был найден труп женщины, которую японская разведка выдала за Кавасимо Иосико. На самом же деле Кавасимо перебралась в Гонконг, где создала шпионско-диверсионную организацию из японок, кореянок и аннамиток.

Лагерь «Приют»

В 1939 году вблизи станции Пинфань, в 20 километрах от Харбина, был отстроен военный городок, получивший название лагерь «Хогоин» («Приют»), в котором был размещен отряд № 731. Основанный по секретному указу еще в 1936 году, он вначале был размещен в Харбине. На новом месте у него появились многочисленные лаборатории и службы, вокруг которых была создана запретная зона. Отряд имел свою собственную авиационную часть, а на станции Аньда – полигон.

Другой засекреченный отряд, известный под номером 100, был создан в районе местечка Могатон, в 10 километрах южнее города Чаньчунь. Как и первый, отряд № 100 располагал специальным оборудованием и службами.

Лагерь в Пинфане носил официальное название «Управление водоснабжения и профилактики Квантунской армии», но на самом деле это был научно-исследовательский отдел, в котором, как и в отряде № 100, шла подготовка к практическому применению бактериологического оружия. Он был оснащен оборудованием для культивирования чумных и тифозных бактерий, бактерий сибирской язвы, брюшного тифа, паратифа, дизентерии и холеры. Проверка изготовляемых образцов бактериологического оружия и изыскание способов лечения эпидемических заболеваний велась путем производства опытов над живыми людьми.

В лагере, кроме комнат для лаборатории, имелась тюрьма, где содержались заключенные, или, как их условно называли, «бревна», над которыми производили опыты. Тюрьма была рассчитана на 200–300 человек, по временам число заключенных достигало 400 человек и выше. Камеры находились во внутреннем корпусе, окна которого были заколочены, а двери выходили в коридор.

Среди заключенных были китайцы и русские. Одно время там находилось несколько женщин, из которых две были русские. У одной из них в тюрьме родился ребенок. Все содержавшиеся в камерах были закованы в ножные кандалы. Из заключенных русских большинство составляли перебежчики из Советского Союза и советские граждане, задержанные японскими пограничными и полицейскими отрядами на территории Маньчжурии. Остальные были эмигранты.

Доставка в отряд людей, предназначенных для опытов, называлась «особой отправкой» (Токуи-Ацукаи). В лагерь Пинфань отправлялись лица следующих категорий: обвиняемые в шпионаже в пользу иностранных государств или причастные к иностранным разведкам, главным образом советские граждане и перебежчики из Советского Союза; хунхузы, под широкое определение которых подпадали вообще все китайцы, не признававшие японскую власть; иностранцы, обвиненные в антияпонских настроениях; преступники-рецидивисты; «идеологические преступники», то есть лица, связанные с националистическим движением в Китае, и все те, кто подозревался в ведении коммунистической, подрывной работы. Под последнюю категорию легко могли подпасть все.

Отправкой заключенных в лагерь в Пинфане ведала харбинская военная миссия. Сопровождали заключенных обычно японские жандармы. За семь последних месяцев перед окончанием войны в Пинфань было отправлено около сорока русских.

Опыты производились различного характера. Исследования велись с целью изучения способа усиления токсичности смертоносных бактерий различных инфекционных заболеваний и применения их на живых людях. Заключенных подвергали заражению, следили за процессом болезни, лечили, пробуя различные методы лечения. Подопытных нормально кормили и, если они выздоравливали, подвергали другим видам заражения. Выздоровление заключенного не спасало его от повторных опытов, которые продолжались до тех пор, пока он не умирал от заражения.

На полигоне Аньда производились испытания действия бактерий на живых людях в полевых условиях. Заключенных привязывали к столбам в пяти метрах один от другого, а метрах в пятидесяти от них с помощью электрического тока взрывалась осколочная бомба. Заключенные были ранены осколками бомбы и одновременно заражены бактериями сибирской язвы. Опыт заражения бактериями чумы производился посредством взрыва баллона, помещенного в десяти метрах от привязанных к столбам подопытных людей. Там же производили опыты по заражению газовой гангреной, после чего заключенные умирали в недельный срок в тяжелых мучениях.

Чтобы заключенные не были убиты при опытах, их головы и спины защищались металлическими щитами и толстыми ватными одеялами, а ноги и ягодицы оставались оголенными.

Над другими заключенными производились опыты по действию героина, корейского вьюнка, бактала и зерен касторника. В пищу клали около грамма героина, после чего подопытный терял сознание, а через несколько часов умирал в тяжелых мучениях.

Опыты по обмораживанию производились над заключенными на дворе отряда при низкой температуре или в специально устроенных помещениях. Подопытных выводили в теплой одежде, закованных в ножные кандалы, оголяли им руки и ноги, опускали в воду, после чего выставляли на ветер или под вентилятор для ускорения обмораживания. Время от времени производивший опыт ударял по обмороженным рукам и ногам палочкой, чтобы по звуку убедиться в степени обмораживания. Затем подопытных вводили в комнату и заставляли опускать ноги или руки в теплую воду, температура которой постепенно повышалась. Среди заключенных в лагере Хогоин было много людей с ампутированными пальцами и ногами, с обнаженными костями рук и ног, с гангренозными конечностями.

Трупы умерших сжигались в крематории отряда. Обессиленных от опытов, как ни на что уже не годных, травили ядом или расстреливали. Невозможно точно подсчитать число жертв отрядов № 100 и № 731, но обычно за год туда отправлялось от 400 до 600 человек.

С началом военных действий, вернее, перед концом войны японские отряды бактериологической борьбы были упразднены, а личный состав их эвакуирован в Корею. 11–12 августа 1945 года были сожжены все служебные и жилые помещения, лаборатории, камеры заключенных, оборудование, документы, материалы, фильмы и т. д., и только частичным материалам, захваченным в военных миссиях и жандармских отделениях, и по показаниям участников была восстановлена картина деятельности этих двух отрядов.

Опора на эмигрантские организации

Японские власти присматривались к эмигрантским организациям, через которые они могли бы контролировать русское население Маньчжурии.

Выбор пал на Общество домовладельцев, но глава их Н.Л. Гондатти отказался от предложения. Тогда японские власти предложили ему сдать пост более сговорчивому человеку. Гондатти отказался опять. Когда японские власти послали для его ареста жандармов, Гондатти встретил их с высоким орденом на груди, полученным им от японского императора во время управления Приморьем. Смущенным жандармам ничего не оставалась, кроме как ретироваться.

Следующей организацией, на которую японские власти обратили внимание, была Русская фашистская партия. Предложение было принято обеими руками: партии не только по сердцу были идеи тоталитарного строя, но и близка была идея сотрудничества с Японией. Быстрый сговор устроил и тех и других. К.В. Родзаевский уже играл большую роль в партии, и его влекло еще большее поле деятельности, которое, как он чувствовал, было возможно только при новых хозяевах в Маньчжурии.

Но руководители русских фашистов не совсем удовлетворяли новых хозяев. Хотя они и выполняли послушно все поручения японской военной миссии и жандармерии и поставляли им преданных работников, все же они представляли политическую партию, главные интересы которой были связаны с судьбой России. Партия ничего не имела против сотрудничества с любой державой, настроенной против коммунистического строя, но все же она не хотела стать слепым исполнителем сомнительной роли в планах агрессивной страны, вступившей на путь завоеваний. Позже между японскими властями и партией наступило неминуемое охлаждение, в результате которого была закрыта фашистская печать и почти сведена на нет деятельность русских фашистов.

Пока японские власти присматривались к эмигрантским организациям, в среде русской эмиграции обсуждался вопрос о создании авторитетной надэмигрантской организации, которую возглавило бы правление, составленное из председателей различных организаций и групп. В результате этих обсуждений был создан Союз союзов под председательством генерала А.П. Бакшеева, но просуществовал он недолго из-за вражды между фашистами и казаками.

Генерал Вержбицкий, представитель главного правления Общевоинского союза в Париже, отклонил участие союза на том основании, что не был намерен участвовать в захватнических планах японских властей. Атаман Семенов, не возражая против подсобной роли, настаивал на создании особого общества, в которое вошли бы все эмигрантские организации без различия. Союз союзов распался из-за честолюбивых побуждений эмигрантских вождей, не считавших возможным подчиниться кому-либо.

Вопрос о создании всеэмигрантской организации был представлен на рассмотрение японских кругов теми деятелями русской эмиграции, которые уже заранее решили, на кого им делать ставку.

В декабре 1934 года Фашистскому союзу было предложено созвать представителей всех эмигрантских организаций в Харбине и окрестностях на обязательное собрание. В повестках сообщалось, что целью собрания является японское предложение создать большую русскую библиотеку. На собрание прибыли представители всех эмигрантских организаций, власти Харбина, представители министерства иностранных дел, представители прессы и высшие чины полиции.

Собравшихся встретил майор Акикуса, ведавший русским отделом в японской военной миссии:

«Господа, я пригласил вас сюда, чтобы объявить вам о необходимости сплотить всю русскую эмиграцию, преданную своей родине и ненавидящую большевиков. Я объявляю о создании в Харбине центральной для всей эмиграции в Маньчжоу-Го организации Бюро по делам российских эмигрантов. В эту организацию должны войти все члены существующих общественных, политических, религиозных и других организаций и все частные лица, вне зависимости от политических убеждений. Я призываю вас провести это дело без шума и без каких-либо оппозиционных выступлений.

Организации останутся теми же, какими они были, и в них останется прежнее руководство. Бюро же эмигрантов будет надпартийной организацией. При нем будет библиотека, а в дальнейшем амбулатория, столовые, школы. Никакого партийного руководства в нем допущено не будет. Бюро хотя и русское дело, но так как вы не можете объединиться сами, то мы хотим вам помочь. Наем помещения, распределение работ – ваше дело. Первое руководство уже намечено, и я объявлю его вам, но прежде я хочу сказать несколько слов начальствующим лицам»[111].

Майор перешел на японский язык, объяснив японским и китайским лицам цель собрания и прося власти оказывать содействие новой организации.

Сидевший рядом с майором Акикуса генерал В.В. Рычков – гости были рассажены по карточкам – невольно обратил на себя внимание: он не знал, что был назначен первым начальником Бюро по делам российских эмигрантов.

Таким образом, было основано Бюро на третий год по прибытии японских войск в Харбин и на второй после создания марионеточного правительства Маньчжоу-Го. В официальном сообщении было сказано, что Бюро «учреждено надлежащими властями» и что оно «должно работать и сотрудничать в полном контакте с правительством».

При помощи Бюро японские власти установили контроль над всей русской эмиграцией в Маньчжурии. В нем было зарегистрировано свыше 44 тысяч эмигрантов. Вопросы службы, переезда с места на место, питания, поборов находились целиком в ведении Бюро и его руководители вправе были считать, что «не существовало ни одного вопроса как в общественной, так и в частной жизни эмиграции, который бы не зависел от соответствующего органа Бюро».

В первый год оно состояло из четырех отделов и канцелярии. Во главе его стоял генерал-лейтенант Генерального штаба В.В. Рычков, заместителем генерал-лейтенант Забайкальского войска А.П. Бакшеев, позже занявший пост начальника.

Кроме выполнения чисто контрольных функций Бюро представляло российскую эмиграцию перед властями в Маньчжурии; на обязанности его была защита правовых и экономических интересов, воспитание молодежи, благотворительная деятельность, подыскание работы и т. д.

Позже структура Бюро была изменена и из четырех отделов было создано семь: переселенческий, культурно-просветительный, юридический, регистрационный, хозяйственно-финансовый, благотворительный и ведающий учетом всех бывших военных.

На пост начальника переформатированного Бюро был назначен генерал от кавалерии В.А. Кислицын, тремя его заместителями К.В. Родзаевский, Б.Н. Шепунов, М.Н. Гордеев. На ответственные посты были назначены: начальником 3-го отдела (регистрационного) М.А. Матковский; начальником 5-го отдела (благотворительного) Л.Л. Черных. М.Н. Гордеев совмещал должность заместителя начальника Бюро с должностью начальника 4-го отдела (хозяйственно-финансового). Этим лицам, за исключением В.А. Кислицына, выпала доля сыграть знаменательную роль, одним в качестве советских секретных агентов, другим в качестве участников показного «белогвардейского» суда в Москве.

При начальнике Бюро состояли в качестве советников Т.П. Москалев, В.Ф. Иванов и Като. Фактическим правителем Бюро был последний, один из служащих японской военной миссии.

Бюро владело предприятиями, имело отличную библиотеку, собственное издательство, еженедельную газету «Голос эмигрантов», журнал «Луч Азии», мужскую и женскую гимназии, строительный отдел, пристани и участки на Сунгари для занятий водным спортом. Отделы Бюро существовали во всех городах Маньчжурии и больших городах Китая, таких как Пекин, Тяньцзинь, Ханькоу и Шанхай. Сеть представителей покрывала всю территорию империи Маньчжоу-Го.

Бюро, таким образом, охватывало все слои эмигрантов и являлось действенным контрольным аппаратом в руках японской военной миссии. Без регистрации в Бюро эмигрант не мог поступить на службу; без прописки в соответствующем отделе Бюро он не мог переехать с места на место; не мог нанимать служащих, не зарегистрированных в Бюро. Все торговые предприятия Маньчжурии, банки, частные фирмы, корпорации, фабрики, мастерские, одинаково русские и иностранные, должны были быть зарегистрированы в Бюро. Инспектора Бюро строго следили за выполнением этого порядка.

Бюро выполняло для японской военной миссии обязанности и разведывательного характера. Через сеть своих представителей Бюро знало, что делалось со всей эмиграцией в Маньчжурии и в Китае. Вся ценная для японской военной миссии информация поступала через главное управление Бюро в Харбине. Начальник Бюро и его заместители были обязаны являться с ежедневными рапортами в японскую военную миссию. Таким образом собирался для военного министерства в Токио разведывательный материал по Маньчжурии и русскому Дальнему Востоку. Часть этого материала поступала от белых партизан, ходивших на советскую территорию по поручению Русской фашистской партии или Бюро[112].

Седьмой отдел Бюро выполнял особые поручения японской военной миссии в подготовке молодых русских людей к разведывательной и подрывной работе в Советском Союзе. В ведении этого отдела было военное училище и две учебные команды для унтер-офицерского состава.

Бюро посылало русских молодых людей в Монголию, Чахар и Жэхэ в помощь японским властям в качестве переводчиков, разведчиков и т. п. Отряды русских эмигрантов нередко использовались для имитации пограничных инцидентов, которые затем приписывались советским властям.

Вся эта широкая и полезная для японских властей деятельность Бюро ничего им не стоила, так как все расходы окупались сбором взносов при регистрации и устройством национальной лотереи в Маньчжоу-Го.

По распоряжению японских властей Бюро занялось восстановлением Трехречья, пострадавшего от налетов советских карательных отрядов во время так называемой маньчжуро-чжалайнорской операции в 1929 году. Во главе казачьего поселения был поставлен генерал Тирбах, один из сподвижников барона Унгерна. Условия жизни были тяжелые, обещанная японскими властями помощь не осуществилась. В августе 1935 года в Трехречье произошло восстание казаков, окончившееся убийством генерала Тирбаха, его адъютанта и нескольких японских офицеров и солдат.

Глаза и уши Маньчжоу-Го

Еще во время подготовки операции по захвату Маньчжурии японские власти организовали Общество молодых патриотов, через которое проводилась нужная им пропаганда и политическая работа. После установления марионеточной власти Общество было преобразовано в Кео-Ва-Кай (Се-Хэ-Хой – японское произношение иероглифов), общество, цель которого была направлена «на поднятие морального и культурного уровня населения и на утверждении в его сознании идеологических основ империи».

Общество получило напутственное поощрение от верховной власти: «Мы искренно приветствуем создание организации Се-Хэ-Хой и желаем, чтобы в стране не было других партий, дабы не было пагубных для государства трений между ними. Организации желаем единую веру, единое стремление к истине и глубокую веру в мощь создаваемой страны».

Круг деятельности Кео-Ва-Кай был очерчен наместником Маньчжоу-Го, командующим Кантонской армией генералом Уеду, как всеобъемлющей организации во всех областях политической, идеологической, культурной и социальной жизни страны. Задачей общества была «мобилизация всего населения под единым стягом государственной идеи Маньчжоу-Го». По распоряжению властей в Общество были включены все служащие государственных и общественных учреждений, чины армии и флота, правительственные чиновники, служащие муниципальных учреждений, чины полиции и так далее. Главный штаб Общества находился в Синьцзине, которому непосредственно подчинялись провинциальные штабы и отделы, число которых превышало три тысячи.

Кео-Ва-Кай – «глаза и уши Маньчжоу-Го» – имел русский отдел в Харбине, во главе которого стоял Като, совмещавший свой пост одновременно с должностью «советника» Бюро по делам российских эмигрантов. Помощником Като был генерал Л.Ф. Власьевский; среди других эмигрантов были В. Абрамов, исключенный из Русской фашистской партии, В.С. Барышников, глава организации «Мушкетеры», и Н. Давыдов.

Деятели белой эмиграции

Все лица, занимавшие высокое положение в русской эмиграции Маньчжурии, были ставленниками японских властей. По установленному порядку роль играли только те, кто занимал посты в Бюро по делам российских эмигрантов и в обществе Кео-Ва-Кай, так как все остальные общественные и политические организации, за исключением Русской фашистской партии, были в глазах японских властей организациями второстепенными и терпимыми постольку, поскольку они находились в послушании.

Генерал от кавалерии Владимир Александрович Кислицын занимал пост начальника Бюро по делам российских эмигрантов с 1938 по 1944 год. После реорганизации Бюро в 1935 году он был назначен начальником 7-го – военного – отдела, членом президиума и советником главного его отдела и главой Союза военных в Маньчжоу-Го, одновременно занимая пост руководителя русских полицейских чинов при железнодорожной полиции.

Герой Первой мировой войны, перенесший 14 ранений, он был одной из ярких фигур Белого движения. Он занимал ответственный пост в армии генерала Миллера на Юге России, откуда совершил переход в Сибирь, где, командуя бригадой, вел тяжелые арьергардные бои, завершив их Ледяным походом.

Прибыв в Читу, генерал Кислицын возглавил 1-ю кавалерийскую дивизию, а затем 1-ю сводную Маньчжурскую дивизию, принимая участие в последнем этапе белой борьбы в Забайкалье. Генерал Кислицын умер в мае 1944 года в Харбине после тяжелой болезни.

Бакшеев Алексей Проклович, генерал-лейтенант Забайкальского казачьего войска, родился в 1873 году. Уроженец Читинской области. В 1918 году примкнул к отряду атамана Семенова, где был назначен на пост заместителя атамана и главы Забайкальского войскового правительства.

Был весьма популярен среди казаков, за что атаман Семенов выдвигал его всюду, где почему-либо не мог выступить сам. Так было, например, во время конфликта атамана Семенова с братьями Меркуловыми за власть в Приморье. Во время существования Земского собора во Владивостоке генерал Бакшеев занимал пост вице-председателя правительства.

В Харбине у Бакшеева был собственный хороший дом и два легковых автомобиля, работавшие на бирже, что ставило его в разряд зажиточных людей. Все, что исходило от атамана Семенова в отношении русской эмиграции в Маньчжурии, было в ведении Бакшеева. После смерти первого начальника Бюро по делам российских эмигрантов В.В. Рычкова Бакшеев был назначен на этот пост.

В 1937 году он был смещен с поста и заменен К.В. Родзаевским. Причиной смещения Бакшеева считали его интервью в газете «Харбинское время», данное им накануне траурной годовщины гибели государя Николая II и его семьи, в котором он высказался о государыне Александре Федоровне как о немецкой шпионке. Это возмутило многих эмигрантов, и они потребовали его увольнения. Майор Ямаока, ведавший тогда делами русских эмигрантов, предложил генералу Бакшееву подать в отставку.

По другой версии, увольнение Бакшеева было связано с прибытием в Харбин итальянской фашистской миссии. Зная грубоватый характер забайкальского генерала, японские власти считали более удобным для встречи итальянских фашистов выдвинуть русского фашиста.

В 1940 году генерал Бакшеев работал в переселенческом отделе японской военной миссии, затем был назначен начальником Захинганского районного бюро и командиром Захинганского казачьего корпуса, созданного по указанию японского военного командования.

В обращении он был прост и подчас грубоват, не воздержан на язык, настойчив в своих требованиях, но и по-своему справедлив.

Во время краткой советско-японской войны 1945 года он был ранен в руку, искалеченную еще во время Первой мировой войны. В результате ранения он был захвачен советским отрядом Смерш (Смерть шпионам) и увезен в Москву для показательного суда.

Власьевский Лев Филиппович, уроженец Читинской области, родился в 1884 году. Из сельских учителей. Окончил Первую мировую войну в чине поручика. В 1918 году вступил в отряд атамана Семенова, где был назначен на должность начальника казачьего отдела. В следующем году он был назначен начальником канцелярии атамана Семенова.

С этого момента работал тесно с Семеновым по военно-политической части, а в эмиграции был его главным представителем в Маньчжоу-Го. Был назначен советником при Бюро по делам российских эмигрантов, ас 1941 года – советником русского отдела Кео-Ва-Кай. В 1944 году он был назначен начальником Бюро, служил рьяно японским властям, стараясь всегда выдвинуться и выслужиться.

Власьевский был выдержан, корректен, снисходителен, терпелив и не лишен ума. Был страстным картежником, и его не раз находили в самых низкопробных игорных притонах Харбина, Дайрена и Шанхая.

В августе 1945 года выехал из Харбина в предоставленном японскими властями поезде в Тяньцзинь. Оттуда перебрался в Пекин, где быстро завязал связи с сотрудниками советского посольства. По своей воле вернулся в Советский Союз, где затем, год спустя, предстал в Москве на показательном «белогвардейском» суде.

Гордеев Михаил Николаевич, войсковой старшина Иркутского казачьего войска, родился в 1895 году. Будучи в отряде атамана Семенова, при странных обстоятельствах попал в плен к красным и при еще более странных обстоятельствах устроил побег из плена. Близость к атаману Семенову и генералу Власьевскому избавляла его от каких-либо разъяснений по этому поводу. Продолжительное время был начальником штаба генерала Власьевского, когда тот являлся представителем атамана Семенова в Маньчжоу-Го. Был одним из первых участников организованного в 1935 году Бюро по делам российских эмигрантов, где был назначен на пост начальника финансово-экономического отдела. Поддерживал тесные связи с коммерсантами Харбина и был у них на хорошем счету, как удачливый делец.

Не совсем был чистоплотен в коммерческих и служебных делах, но благодаря связям с японским начальством обычно избегал неприятностей. Однажды он удержал наградные деньги, которые должны были быть выданы заведующим курсами при Бюро. Те обратились к японскому начальству, в ведении которого находились курсы, и после переговоров были вызваны в Бюро. Майор Ниимура, ведавший курсами, заявил им, что деньги им уже были выданы, но те категорически заявили, что нет. Тогда Ниимура отозвал Гордеева в другую комнату для совещания. Вернувшись, он предложил собравшимся выдать расписки в получении наградных. Те заявили, что выдадут расписки только тогда, когда получат деньги. После долгих переговоров деньги им были выданы.

Гордеев был женат на дочери некоего Антонова, бывшего одно время секретарем комячейки харбинского торгпредства, и жил в одной с ним квартире. Это породило много разговоров, которые в конце концов заставили его заверить японскую военную миссию, что его тесть оставил службу в торгпредстве и в ближайшее время возвращает советский паспорт. Так или иначе, Гордеев был уволен с поста начальника финансово-экономического отдела Бюро. Но в 1943 году при вступлении в должность начальника харбинской японской военной миссии генерала Дои, Гордеев был вновь приближен к Бюро и назначен начальником переселенческого отдела. На этом посту он пробыл до конца короткой советско-японской войны, после чего выехал на предоставленном японскими властями поезде в Тяньцзинь.

Гордеев не был разборчив в средствах обогащения и в политическом отношении был оппортунистом. В деле возвращения генерала Власьевского и других видных эмигрантов в Советский Союз Гордеев сыграл немалую роль. Он также вернулся в Советский Союз, где был присужден к восьми годам лагерей в Караганде.

Матковский Михаил Алексеевич, сын известного генерала Матковского, командовавшего в период власти адмирала Колчака Уральским корпусом и попавшего в плен к красным. Учился в Омском кадетском корпусе, служил добровольцем при штабе своего отца. В Харбин прибыл с воинскими частями, поступил в Харбинский политехнический институт, закончил его со званием инженера-механика, затем поступил на Юридический факультет.

В 1924 году вступил в группу молодых студентов, задавшихся целью изучения коммунизма и средств борьбы против него. Близко сошелся с К.В. Родзаевским и А.Н. Покровским и другими политическими деятелями того времени.

Матковский был выше среднего роста, хорошо сложен, обладал приятной внешностью, был всегда вежлив, корректен, терпелив. Светлый шатен с открытым лицом и серо-голубыми глазами, пристальным взглядом, широким, чистым лбом, он носил пенсне, через которое смотрел как через оконца. Старался быть аккуратным в выполнении данного слова. Не любил ни в какой работе шумихи, старался все делать как можно незаметнее, часто используя других.

После окончания Политехнического института и Юридического факультета он долгое время нигде не служил. Одно время преподавал в одной из харбинских школ русский язык и сотрудничал в газете «Гунь-бао».

Большую часть своего времени он отдавал политической работе, где благодаря своим способностям и отличному дару речи быстро занял доминирующее положение и завоевал доверие не только молодежи, но и старшего поколения. Как китайский подданный, он работал в Союзе китайских граждан русской национальности, и оказывал всяческое содействие эмигрантам, желавшим по практическим соображениям (как это было, например, со службой на КВЖД в период советского управления) легализовать свое положение.

Он также был связан с японскими кругами, начав эту связь с японским вице-консулом еще в период формирования Фашистского союза и продолжив ее с майором Акикуса, занимавшим тогда пост помощника начальника харбинской военной миссии.

Связи Матковского с этими влиятельными лицами помогли Фашистскому союзу развиться и занять положение в русской эмиграции, которое вождям его казалось положением руководящим. Матковский оставался ровным в отношении своего начальства и своих подчиненных, одним из немногих ответственных лиц Бюро, которые не отличались подобострастием перед японскими властями и не проявляли враждебности в отношении других, особенно евреев.

В советско-китайский период управления КВЖД Матковский получил службу в общем отделе (его также называли особым отделом или НКВД), что вызвало много толков, вплоть до открытого обвинения его в симпатии к советской власти. По этому поводу было даже произведено расследование, установившее полную беспочвенность подозрения.

По одной версии, группа фашистов решила провести своих людей в советскую среду. Матковский не отрицал, что такая попытка была сделана, но в проведении ее в жизнь он не принимал участия.

По другой версии, один из влиятельных русских эмигрантов уговорил председателя КВЖД Люй Чжун Хана потребовать от советского управляющего Рудого принять на службу двух китайских подданных русского происхождения и представил список кандидатов, первыми в котором были Матковский и Н.П. Меди. Последний в 1933 году был арестован японскими властями по подозрению в шпионаже в пользу Советского Союза, затем освобожден и выслан из Маньчжурии.

Некоторые круги эмиграции считали, что Матковский способствовал вступлению японских войск в Харбин в феврале 1932 года. Рассказывали, что при содействии генерала Косьмина и некоторых русских эмигрантов и сотрудников японской газеты «Бюллетень» он добился разрешения консульского корпуса на вход японских войск. Вряд ли это могло быть так!

Трудно допустить, что, захватив почти всю Маньчжурию, японское командование стало бы добиваться разрешения консульского корпуса, особенно через русских эмигрантов. Весьма вероятно, что Матковский просто подготовил эмигрантскую среду к встрече японских войск. Большинство эмигрантских организаций были настроены против японских властей, сделавших сразу ставку на Фашистский союз и Казачий союз – организации, которые не пользовались популярностью и симпатией широких эмигрантских кругов. Но Матковскому удалось изменить это неблагоприятное отношение к японским властям, и они продолжали опираться на эти две организации, пока не сменили их на Бюро по делам российских эмигрантов.

После прихода японских властей в Маньчжурию Фашистский союз занял резко антисемитскую позицию. Если объект нападок не был евреем, то он становился масоном или «жидовствующим». «Жидомасон» стало наиболее ходким выражением фашистской прессы, а антисемитизм – залогом верности фашистским заветам и знаком солидарности с немецкими нацистами. Это вызвало самую резкую реакцию со стороны широких эмигрантских кругов; здесь опять появился Матковский, который осторожно, но настойчиво делал все, чтобы сгладить шероховатости.

В то время в Харбине подвизался Макс Арский, куплетист и журналист, пользовавшийся широкой популярностью за свои выступления против советских властей, японского командования и политических деятелей типа Родзаевского. Его театральные выступления привлекали большие сборы, а его журнал, едко высмеивавший различных политических деятелей, расходился целиком сразу же по выходе из печати.

Матковский и здесь сыграл некоторую роль, устроив налет с группой фашистов на типографию, где готовился к выпуску очередной номер журнала Арского. Пока его сотрудники грузили сброшюрованные листы журнала на грузовик, Матковский стоял на другой стороне улицы, прикрыв лицо воротником пальто и стараясь казаться сторонним наблюдателем. Налет вызвал много разговоров в Харбине и высылку японскими властями Арского из Маньчжурии.

Майор Акикуса выдвинул Матковского на ответственный пост в Бюро по делам российских эмигрантов, назначив его главой 3-го отдела, ведавшего регистрацией, статистикой и контрразведывательной работой. Это был один из самых ответственных постов в Бюро, он давал доступ к всевозможной информации и к опросным листам сорока с лишним тысяч эмигрантов.

Как начальник отдела Бюро, Матковский являлся одновременно членом совещания при обществе Кео-Ва-Кай и советником японской военной миссии, отдела просвещения при Харбинском муниципалитете и Биньцзянского уездного управления.

Матковский был влиятельным лицом в эмигрантской среде Маньчжурии, пользовавшимся ее доверием и доверием японских властей. Что же тогда заставило Матковского пойти на внутренний разлад с собой, вразрез своим убеждениям и в годы расцвета своей политической деятельности изменить себе, своим единомышленникам и перейти на положение вольного или подневольного советского сотрудника?

Матковский был ровен со всеми, но ближе всех он был с М.Н. Гордеевым, начальником экономического, а позже переселенческого отдела Бюро, и с Л.Л. Черных. Они оба считались людьми, симпатии которых были явно на стороне советских интересов.

У Матковского было много врагов, завидовавших его успеху и влиянию среди властей. Одним из них был Б.Н. Шепунов, начальник Бюро по делам российских эмигрантов на станции Пограничная, совмещавший с этой должностью пост главы Монархического объединения, уполномоченного Союза военных на Дальнем Востоке и старшего полицейского надзирателя.

Шепунов неоднократно обвинял Матковского в просоветской деятельности, но, несмотря на все усилия, не мог подкрепить фактами свои обвинения. В 1942 году он пригласил А.Н. Мартынова, служащего японской разведки, проверить деятельность Матковского, но после трехмесячного расследования не было найдено ничего компрометирующего, хотя тот же Мартынов еще в 1938 году установил связь Матковского с советским консульством в Харбине. Тогда Матковский заверил японские власти, что если у него и была связь с советским консульством, то исключительно ради разведывательных целей. Шепунов все же настоял на том, чтобы в помощники Матковского назначили верного человека для присмотра за ним.

Прослужив с Матковским с год, тот ничего не нашел предосудительного в поведении своего начальника.

В 1943 году в Харбине появился издаваемый на гектографе журнал под названием «Правда», содержание которого носило приподнято национальный характер. В нем содержался материал о многих японских делах, о которых власти предпочли бы молчать; было много и упреков по адресу русской эмиграции за неразборчивость и низкопоклонство некоторой ее части перед японскими властями.

Подозрение пало на Матковского, что за этим журналом стоит он, как человек, хорошо осведомленный в японских делах. Когда его спрашивали об этом, он отвечал вопросом: «Вам он не нравится? Если нет, то почему?» Если ему возражали, что содержание журнала не может нравиться японским властям, то Матковский возражал: «А откуда вам известно, что властям он не нравится?»

Характерно было и его выступление на съезде организации Кео-Ва-Кай в Чаньчуне, где он подверг весьма резкой критике безответственные действия японских полицейских и жандармских органов в отношении эмигрантов и жестокое обращение с ними в камерах заключенных, нередко кончавшиеся смертью арестованных. Многие ждали ареста Матковского, но он сумел убедить японские власти в необходимости такой критики.

Травля Матковского с того момента усилилась, против него восстали мелкие служащие жандармерии, полиции и японской военной миссии, одинаково японцы и русские эмигранты. Но так как прямых улик обличавших деятельность Матковского не было, то высшие японские власти в военной миссии и консульстве продолжали покровительствовать ему.

За время существования Бюро было много случаев, когда Матковский самоотверженно поднимался на защиту русских эмигрантов, жертв произвола низших японских жандармских и полицейских чинов и их русских приспешников. Нередки были случаи, когда японские солдаты приставали к русским девушкам и русские молодые люди вступали на защиту их, что обычно оканчивалось избиением их в жандармских застенках и обвинением их в коммунизме. Родные несчастных молодых людей обращались за защитой в Бюро по делам российских эмигрантов, но там наталкивались или на бездушие, или на трусость начальствующих лиц, старавшихся избежать неприятных разговоров. И только Матковский неизменно шел к японским властям, доказывал недостойность поведения низших японских чинов и добивался освобождения арестованного. Каждый в Харбине знал, что, попав в застенок японского жандармского отдела, из него было трудно выйти живым. Защита этих несчастных говорила не только о гражданском мужестве Матковского, но и о его высоком чувстве справедливости.

Однажды некая Виктория Габель, бывшая машинистка и секретарь Матковского, явилась в харбинскую полицию и, предъявив советский паспорт, запросила о выдаче ей выездной визы в Советский Союз. С ней пришел советский чиновник из консульства Дульян, занимавший там должность переводчика.

Это произвело впечатление грома среди ясного неба. Враги Матковского подняли голову: теперь-то уж возможно скомпрометировать его в глазах японских властей. Теперь-то уж нет сомнений в том, что Матковский – советский агент, если его служащая собирается выезжать в Советский Союз.

Виктория Габель прибыла в Харбин в 1933 году, бежав из Советского Союза, и вскоре вошла в организацию Национально-трудового союза нового поколения, где выразила желание пойти на советскую территорию для секретной работы. Один из участников Союза, Алексеев, стоявший близко к Матковскому и одно время являвшийся его помощником, познакомил Габель со своим патроном. Здесь начался довольно странный период ее подготовки для отправки в Советский Союз, для чего даже было снято особое помещение. Усиленную роль в этой подготовке играл Матковский. Тем временем за Викторией Габель была установлена слежка, особенно после того, как стало известно о ее встречах с резидентом НКВД Пичугиным. Было также установлено, что у Габель появились деньги и она стала жить не по средствам. Все это навело на подозрение.

Выезд Габель в Советский Союз вызвал большое смятение. О ней и ее семье стали собирать сведения, какие только можно было достать. Подполковник Асада, глава контрразведывательного отдела японской военной миссии, вызвал Матковского для объяснений. Позже выяснилось, что Матковский заверил Асада, что по его поручению Габель связалась с харбинским резидентом НКВД и вошла в доверие к некоторым советским консульским служащим и что она уехала в Советский Союз исключительно в целях дальнейшей работы на него. Несмотря на некоторую фантастичность, объяснение Матковского было принято, тем более что он обещал представить сведения, полученные от Габель. От нее на самом деле пришло две открытки, в которых она писала о курсах сестер милосердия и о ее работе в этой должности. Постепенно разговоры о деле Габель замолкли, но подозрения относительно деятельности Матковского усилились еще больше.

У Матковского были таинственные связи с атаманом Семеновым, о котором никто не знал. Он ездил к Семенову в Дайрен, но об этом все держал в секрете.

Все, кто знал Матковского и кто относился к нему без предубеждения, признавали за ним качества, которых не было у других людей, занимавших в эмиграции ответственные посты. Матковский был на голову выше многих, человек высокого гражданского мужества, готовый встать на защиту угнетенного. Он жил и работал в условиях почти поголовного подобострастия и выслуживания перед японскими властями, в условиях бесправия и произвола, чинимых чинами японской жандармерии, полиции и их русских приспешников.

С Родзаевским отношения Матковского не были дружественны; первый подстраивался под типичного немецкого нациста, был ярый антисемит. Оба были честолюбивы и хотели играть роль основную, но первый все делал напоказ, с рукой по-нацистски поднятой вверх, с громкими речами. Второй вел свою роль осторожно, заранее подготавливал ее, чтобы, не выходя из-за кулис, руководить общей игрой. Оба опирались на японские власти, но делали это различно. Первый явно подыгрывал им, искал их расположения, торопливо бросался выполнять любые их поручения, вплоть до самых неприятных. Второй заручился доверием японских властей еще до прибытия японских военных сил в Харбин.

Еще до оккупации Маньчжурии Матковский предложил майору Акикуса создать кадры из молодых русских и японских людей для совместной работы в качестве переводчиков и служащих японских военных миссий. Предложение было принято, и Матковский на курсах этих кадров занял руководящее положение, одинаково расположив к себе и русских, и японских курсантов.

Впоследствии некоторые из японских курсантов, заняв ответственные места, продолжали считать Матковского «сэнсэем», то есть учителем. Одним из них был Акаки, последний советник Бюро по делам российских эмигрантов перед капитуляцией Японии.

Матковский вел двойную работу не ради материального вознаграждения или политических убеждений. Он был одним из тех людей, для кого сотрудничество с японскими властями в специфической обстановке тогдашнего времени не могло не вызвать чувства протеста и сопротивления, готовности подняться на защиту угнетенных и униженных. Как у человека одаренного, честного с собою, этот процесс проходил у Матковского острее, болезненнее, чем у многих русских служащих различных японских учреждений, мирившихся со всем ради службы и закрывавших глаза на бесправие, подневольное положение эмиграции. Для японских властей русская эмиграция представляла нечто такое, что должно быть использовано только на пользу Японии, «для светлого будущего Восточной Азии».

Весьма возможно, что Матковский был втянут в двойную игру советскими агентами, сыгравшими на том, что его отец оставался в Советском Союзе. Возможно, что его знакомство и дружба с М.Н. Гордеевым, связанным через жену с представителями советских учреждений в Харбине, имели какое-то отношение к постепенному перелому и переходу на советскую сторону. Но вернее всего, что к этому переходу он пришел сам, видя то положение, в котором оказалась русская дальневосточная эмиграция, и думая о том, что в результате тяжелой войны Советская Россия выйдет на путь нормальной правовой жизни.

Родзаевский Константин Владимирович родился в Благовещенске в 1907 году. В 1925 году он бежал из Советского Союза и прибыл в Харбин, где поступил в молодую еще организацию русских фашистов. Через десять лет, в период расцвета партии, он был избран ее главой. Отделения Российской фашистской партии существовали во всех городах Маньчжурии и Китая, в которых находились русские колонии. Русские фашисты во всем подражали своим старшим заграничным собратьям: черные или синие рубашки, сапоги, ремни через плечо, поднятая кверху рука при приветствии.

В одинаковой мере честолюбивый и тщеславный, Родзаевский старался казаться настоящим вождем. Он был недурным оратором и публицистом, но его выступления и статьи граничили с демагогией. Для того чтобы казаться более мужественным и волевым и скрыть мелкие, невыразительные черты лица, он носил бороду.

Как глава ВФП, он верой и правдой служил японским властям и бессловесно исполнял все их поручения. Партия целиком находилась под контролем японской военной миссии. Она не имела своего голоса и даже не решилась протестовать, когда японские власти закрыли ее, а деятельность ее членов направили исключительно по пути интересов Японии.

После закрытия ВФП Родзаевский продолжал работать в Бюро по делам российских эмигрантов, попутно числясь советником и сотрудником японских организаций. В 1942 году, после ссоры с Шепуновым из-за расстрела группы фашистских руководителей, он вышел из Бюро, но остался, как говорил позже – «в принудительном порядке» – служить в японской военной миссии.

После поражения Японии Родзаевский выставил себя жертвой японских властей и даже насчитал пять арестов, которым он каким-то образом подвергся в Харбине. В расцвете своей славы – если так можно выразиться о том периоде его жизни, когда он возглавлял ВФП и играл важную роль, – вряд ли даже он сам мог подумать о том, что через пять лет, по своему собственному почину, даст ответ и отчет о своей фашистской и прояпонской деятельности не кому иному, как Сталину.

Матковский пришел к роли советского секретного сотрудника на основании несомненно глубоких и мучительных чувств и переживаний. Родзаевский, еще будучи на свободе, а не в камере Лубянки в Москве, в покаянном обращении к Сталину пространно касался своих сомнений и настроений, которые якобы ставили его во враждебное отношение к японским властям и заставляли искать выхода, вплоть до готовности служить советским интересам.

В этом существенная разница между Матковским и Родзаевским.

Эмигранты на службе у японских властей

Многие белые эмигранты нашли применение своим способностям и дарованиям при японских властях, кто в качестве администраторов, журналистов, газетчиков, сотрудников при японских информационных отделах и военных миссиях; кто в качестве политических деятелей, делавших ставку на Японию и поэтому служивших ей верой и правдой; кто в качестве сексотов, «стукачей», соглядатаев, филеров японской полиции и жандармерии; кто в качестве изобретателей всевозможных дел, шантажа и вымогательства, на которых строилась их карьера; кто в качестве мастеров японских жандармских застенков, успешно состязаясь в жестокости даже с корейскими мастерами пыток. «Изобретатели» и «пытатели» были самыми зловещими и отвратительными особями из среды эмигрантов, тесно работавших с японскими властями.

На особую службу в японских военных миссиях, жандармерии и полиции шел обычно низкопробный элемент, не гнушавшийся грязной и преступной работой. Клевета, донос, ложное обвинение, вымогательство, пытки были узаконенными приемами. Деятельность этого элемента обычно прикрывалась борьбой с коммунизмом, искоренением крамолы и измены. «Четкий антикоммунист», «бескомпромиссный борец», «национально мыслящий» и т. п. служили словесными щитами, за которыми скрывалась подлинная сущность этих особей. Они делали все для угождения своему начальству, обычно низшим чинам японской жандармерии и полиции, делились с ними своими «заработками» от вымогательства и пользовались поэтому их покровительством.

Эти особи служили во всех японских учреждениях, в военных миссиях, отделах жандармерии и полиции во всех городах Маньчжурии, по линии КВЖД, и в других городах Китая, оккупированных японскими войсками. Большое число их находилось в Харбине, в котором особые условия способствовали развитию их деятельности.

Одним из типичных сотрудников этого рода был Воронин Константин, он же Мельников. Он родился в 1908 году в семье артельщика на КВЖД. Ему приписывали убийство одного молодого эмигранта во время побоища между харбинскими комсомольцами, к которым он принадлежал, и правыми организациями, такими как Союз мушкетеров. Воронин бежал во Владивосток, был призван, служил в Красной армии, оттуда, по слухам, был переведен на службу в ГПУ.

В 1934 году, в период переговоров между СССР и Японией о продаже КВЖД, Воронин появился в Харбине, заявив отцу, что бежал из Советского Союза. Он нашел покровительство у М.А. Матковского, тогда уже занимавшего видное положение в эмигрантских организациях, в частности в Фашистском союзе и в созданном вскоре Бюро по делам российских эмигрантов. По приглашению Матковского Воронин читал в Фашистском союзе доклад о положении в Советской России.

При содействии того же Матковского и некоего Ивана Степанова, сотрудника японской жандармерии в Харбине, Воронин поступил на службу к майору Хара, начальнику Особого отдела при японской жандармерии.

Вскоре в Харбине начались аресты железнодорожных служащих КВЖД, особенно тех, кто состоял в советских профсоюзных организациях. Арестованным вменялась в вину подрывная работа против японских властей в Маньчжурии, но, если они вносили основательный выкуп Воронину, их отпускали на свободу. Полученные деньги делились среди избранных служащих жандармерии, включая майора Хара. В короткое время Воронин стал его правой рукой во всех делах, касавшихся русских эмигрантов и советских граждан.

Деятельность Воронина особенно расцвела весной 1935 года, когда с переходом дороги в японское владение русские железнодорожные служащие получили большие заштатные и другие денежные выплаты. Большинство из них до этого взяли советские паспорта. С получением же заштатных многие решили отказаться от советского подданства и остаться на постоянное жительство в Маньчжурии, зная по собственному опыту, как легка и привольна была их жизнь в этом крае.

Другие решили с течением времени перебраться в Шанхай или эмигрировать в Соединенные Штаты или в другие страны. Начались ходатайства через Бюро эмигрантов о переходе опять на положение эмигрантов.

Среди этой группы железнодорожников для Воронина и его японского начальства нашлось обширное поле деятельности. Под видом поиска лиц, якобы оставленных в Маньчжурии на положении сотрудников советской агентуры, начались массовые аресты и вымогательства. Для арестованных создавались особо тяжелые условия. В одиночные камеры сажали по четыре-пять человек, а в камеры, рассчитанные на десять человек, сажали по тридцать и больше; по японскому обычаю, арестованных заставляли часами сидеть на корточках, питание было самое скудное, и заключенным почти не давали воды. Человек, проведший в таких условиях несколько дней, на первом же допросе соглашался платить требуемый от него выкуп и по выходе на свободу немедленно записывался в советском консульстве для отправки в СССР.

Рассказы пострадавших вызвали панику среди тех, кто подал заявление о переходе на положение эмигрантов. Начался поток в СССР. Эшелоны, отходившие вначале пустыми, теперь были набиты до отказа. Каждый, получивший хотя бы частичный расчет, торопился поскорее уехать, чтобы не попасться в руки японской жандармерии и ее наемных русских агентов.

Как выяснилось впоследствии, большинство железнодорожников, уехавших в Советский Союз, попали из огня да в полымя, так как советские власти взяли их на учет, как «выходцев из враждебной социальной среды, якшавшихся с белогвардейцами… и выехавших после вербовки японцами в СССР для шпионско-диверсионной работы»[113].

Осенью 1935 года, накануне приезда императора Маньчжоу-Го Пу И, в Харбине были произведены массовые аресты среди советских граждан и эмигрантов, которые, по мнению японской жандармерии и ее русских служащих, могли организовать покушение. После недельного пребывания в переполненных до отказа камерах все, за исключением небольшой группы, были освобождены с обязательством немедленно выехать из Маньчжурии: советским гражданам в СССР, а эмигрантам – в Шанхай.

Среди этой группы находился Р.Е. Колпакчи, журналист, новый редактор просоветской газеты «Молва», которую передал ему для редактирования Н.П. Нечкин.

За работу над этой группой взялся сам Воронин с помощниками Степановым, Серебровым, Шаныгиным и Смоляром. После первых же пыток Колпакчи выписал чеки на все, что находилось на его имя в банке. Получив деньги, Воронин заставил Колпакчи дать показания против ряда эмигрантов и затем добился согласия майора Хара на арест оговоренных лиц.

Одно из показаний Колпакчи касалось служащего Бюро по делам российских эмигрантов Н.П. Казнова. Он был арестован перед зданием Бюро Серебровым и двумя японскими жандармами. Другими оговоренными Колпакчи оказались В.В. Сапелкин и И.Н. Неверовский, которых русские агенты и японские жандармы застали в ресторане, когда какой-то незнакомец щедро угощал их. Воронинские помощники решили, что незнакомец – советский гражданин.

Казнов на второй день ареста был подвергнут жестокой пытке: «Воронин, Серебров и Смоляр избивали меня чем попало, потом применили вливание смеси воды с керосином и перцем через нос из чайника. Воронин при одном допросе ударил меня браунингом по носу, надломил хрящ, рвал волосы на голове, а сбив с ног, пытался пинками ног попасть в область паха. Все пытки Воронин производил с надменной усмешкой и видимым удовольствием, как явный садист»[114].

Доведенного побоями и пытками почти до потери сознания Казнова подводили к столу и прикладывали отпечатки его пальцев на чистые листы бумаги или всунутым в руку пером выводили его фамилию. На следующий день при продолжении допроса Воронин зачитывал то, что было записано накануне, выдавая это за показания самого Казнова. Эти показания касались шпионажа в пользу Советского Союза в таких областях, как экономическая жизнь Маньчжурии, хотя при КВЖД существовало Экономическое бюро, ведавшее открыто всесторонним обследованием края, в котором работали русские эмигранты, китайские и советские служащие КВЖД. Другие сфабрикованные показания были направлены против таких лиц в Харбине, как архиепископ Мелетий, бывший генерал-губернатор Гондатти, генерал Кислицын, Гордеев и другие служащие Бюро эмигрантов.

Воронин усиленно допытывался у Казнова, в каких тайных организациях тот состоял, где и когда бывал на советской границе, где ее переходил. На отрицание Казнова Воронин отвечал: «Если здесь не скажешь, то скажешь все, когда японцы отправят тебя на станцию Гродеково в ГПУ. Там ты все расскажешь».

Пытки, истязания и издевательства над Казновым продолжались две недели. Однажды в полночь Воронин вызвал к себе Казнова и заставил прослушать написанный им рапорт в штаб Квантунской армии, где говорилось о том, что русские эмигранты в Маньчжурии в силу их тесной связи с советскими гражданами не могут являться для японских властей благонадежными и поэтому желательными элементами. Воронин также сообщал японскому командованию, что русское духовенство неблагонадежно, причем как пример приводился арест священника Алексея Филимонова.

После освобождения Казнова и высылки его из Харбина в Северный Китай в различных эмигрантских газетах появились статьи о блестящей работе политического розыска при японской жандармерии в разоблачении советских агентов. Казнов, как и другие, были названы «шпионами и провокаторами» в брошюре Фашистского союза, озаглавленной соответствующим образом «Щупальцы красного Коминтерна». Особая честь в работе «по отсечению этих щупальцев» отводилась чинам японской жандармерии, Воронину и другим русским сотрудникам.

Священник Алексей Филимонов был арестован в 1934 году в Харбине по подозрению в шпионаже в пользу Советского Союза. Ему ставили в вину, что он был тайным агентом Иностранного отдела ГПУ при харбинском консульстве СССР, и даже указывали, что он получал за свою работу 75 долларов в месяц. Об аресте Филимонова сообщалось в харбинской прессе, причем приводились фотостаты документов, уличающих его в шпионаже. Харбинская пресса была обязана помещать всю информацию, которая шла от японских властей для печати[115].

Осенью 1935 года японская жандармерия в Харбине арестовала Д.И. Шевченко, старшего агента Харбинской железнодорожной полиции на Западной линии дороги, занимавшего эту должность около 18 лет. Шевченко по поручению главы японской военной миссии полковника Камасубара расследовал бесчинства, произведенные в Трехречье карательным отрядом Хабаровского ГПУ под командованием Жуча.

Шевченко был арестован вместе с генералом Акинтиевским и другими видными деятелями русской эмиграции. После двух месяцев ареста в японской жандармерии Шевченко был освобожден, после чего ему пришлось лечь в госпиталь. Нет сомнений в том, что и к этой группе заключенных жандармские власти и их русские помощники применяли пытки.

Два брата Тауц, сыновья бывшего хабаровского полицмейстера, служившие в японской жандармерии, вместе с одним жандармом, переодетым в штатское платье, привезли в караульное помещение на строящейся Лафа-Харбинской дороге Чеповецкого, костюмера Железнодорожного собрания. Привоз арестованного за несколько миль от Харбина, да еще в караульное помещение, откуда русской страже было приказано выйти и не появляться, пока их не позовут, мог означать только одно.

На вопрос одного из караульных, почему его привезли сюда, костюмер ответил, что его уже полгода допрашивают, не советский ли он агент, а теперь почему-то привезли сюда, и он боится, что его будут пытать, а может быть, и убьют. Затем снова появились отлучившиеся на время братья Тауц и японец-жандарм, и русским стражникам пришлось выйти и ждать до утра, пока не освободится караульное помещение.

Исчезновение костюмера вызвало много разговоров, но никакого расследования по этому делу не последовало.

Самоуправство и бесчинство в японских жандармских органах Маньчжоу-Го шло в Харбине и на линии дороги. Людей арестовывали по простому доносу, держали в тюрьме без предъявления обвинений, пытали зачастую до смерти. Если их выпускали, то не давали никаких объяснений по поводу причин ареста, но обязательно требовали не разглашать того, что с ними во время ареста происходило.

В городе Маньчжурия вследствие чрезмерного рвения русского полицейского Иванова, старавшегося выслужиться перед японской военной миссией, погибли бывший командир Приморского драгунского полка полковник Семенов, полковник А.М. Заалов и священник Глинский.

Семенов был арестован японской жандармерией после того, как полицейский Иванов сообщил о своих подозрениях, что тот поддерживает связь с советскими агентами. При обыске полковника Семенова была найдена расписка на сумму в 200 гоби, которые он занял у эмигранта, взявшего советский паспорт. Семенов часто бывал в стесненных материальных условиях, и ему время от времени приходилось занимать небольшие суммы у своих знакомых. Так было и на этот раз. Заслуженного русского офицера, героя Первой мировой войны, несколько раз раненного, подвергли жестокому допросу и пыткам в жандармском застенке в присутствии русских помощников, включая и Иванова. После продолжительных пыток Семенов умер.

Полковнику Заалову полицейский Иванов поставил в вину спекулятивные операции, которым он к тому же придал характер связи с советскими агентами. От ареста и пыток не спасло даже положение Заалова: он был начальником Бюро по делам русских эмигрантов на станции и в городе Маньчжурия.

В том же японском жандармском застенке был замучен и священник Глинский.

В районе Трехречья подвизались некие Сасо и Москалев. Первый был представителем японских властей на всем Трехречье, второй, бывший семеновский «генерал из поручиков», был его помощником и советником по русским делам. Сасо был облечен широкими полномочиями вести работу по своему усмотрению. Работа заключалась в вылавливании коммунистов и сочувствующих им лиц, просочившихся в Трехречье. Под категорию этих лиц Сасо и Москалев подводили каждого, кто по тем или иным причинам был им неугоден.

Одной из многих жертв их деятельности был старожил Трехречья, казак Мунгалов, одно время избранный атаманом забайкальской станицы. Мунгалов был человек решительный и смелый в осуждении беззакония, чинимого Сасо и Москалевым. Мунгалов неожиданно исчез, затем появился в Тяньцзине. После выяснилось, что японские власти, на основании донесения Сасо и Москалева, выслали Мунгалова в Тяньцзинь.

Москалев не оставил Мунгалова и в Тяньцзине. Он сфабриковал против него обвинение в том, что Мунгалов настраивал китайских рабочих против японских властей и вел антияпонскую пропаганду. Мунгалов был арестован, сидел несколько месяцев в японской жандармерии и затем был казнен.

Другим рьяным служащим японской жандармерии был Б.Н. Шепунов. Окончив в 1917 году Елисаветградское военное училище, он служил в Южной Добровольческой армии, затем прибыл во Владивосток, где поступил в Пограничный корпус.

После крушения Белого движения он попал в Маньчжурию, где предложил свои услуги японским властям.

При захвате Маньчжурии японскими войсками Шепунов был назначен начальником небольшого русского отряда, который двигался на восток с японскими передовыми частями. На станции Пограничная он был назначен полицейским надзирателем с приказом очистить район от просоветских и советских элементов.

Шепунов рьяно принялся за дело, зачастую совершенно не разбираясь ни в чем и арестовывая людей по клевете и ложным обвинениям, в которых в эмигрантской среде недостатка не было. Под понятие «просоветский» мог подходить каждый, у кого оставались родственники по ту сторону границы, кто недавно перешел границу сам, кто был связан какими-либо узами или интересами с русским Дальним Востоком.

Все это представляло для Шепунова рабочий материал, который нужно было «взять на учет». Учет шел с допросами, поркой, битьем, длительными пытками и кончался зачастую расстрелами.

О том, как производились пытки, Шепунов показал 12–15 лет спустя:

«На допросе все арестованные, как правило, избивались палками, а к некоторым из них применялись так называемые „чайники“. Эта пытка заключалась в том, что арестованным в лежачем положении через нос из чайника наливали воду, что вызывало сильную боль и затрудняло дыхание.

Не выдержав таких пыток, арестованные соглашались давать показания такие, какие от них требовались. Не скрою, что применение таких пыток нередко кончалось смертью арестованных… Должен признаться, что я также являлся соучастником этих преступлений и лично избивал арестованных, добиваясь от них вымышленных показаний»[116].

Во время образования Бюро по делам российских эмигрантов Шепунов был назначен начальником отдела на станции Пограничная. Новая должность дала ему еще более широкие полномочия и больший размах.

По работе в японской разведке Шепунов был тесно связан с неким Сузуки, считавшимся знатоком Сибири и Дальнего Востока только потому, что посидел в нескольких советских тюрьмах. По прибытии в Харбин Сузуки был причислен японской военной миссией к одному из отделов разведки по Приморью. Сближение Шепунова и Сузуки оказалось выгодным для обоих. Первый стал пользоваться большим доверием и покровительством японских властей, а второй стал получать обширный разведывательный материал, который Шепунов доставал от партизан и приграничных жителей. Часто этот материал доставался при помощи пыток, когда опрашиваемые готовы были дать любые показания, вплоть до самых фантастических, чтобы лишь остаться живыми.

Шепунов по собственному почину посылал людей в Приморье, действуя нередко средствами шантажа и запугивания. Некоторые из его людей возвращались, другие попадали в руки советских пограничников.

После нескольких лет в должности малого царька на Пограничной Шепунов был переведен в Харбин и назначен начальником общего отдела Бюро по делам российских эмигрантов. На новом посту Шепунов не мог проявить себя так, как делал это в глуши, где под его почти безграничной властью находились эмигранты и местные жители. В Харбине было больше законности и порядка, и высшие японские власти относились с возможной добросовестностью и даже щепетильностью к выполнению своих обязанностей.

Шепунов попробовал взяться за свое привычное занятие, но его сразу же поставили на место. Майор Ямаока, ведавший деятельностью Бюро российских эмигрантов в военной миссии, настоял на переводе Шепунова из Харбина на линию. Один из друзей Шепунова, японец с русским именем Никифор Павлович, порекомендовал перевести того на пост начальника Бюро в городе Муданьцзян.

Шепунова перевели туда, а его советником назначили Никифора Павловича. Шепунов привлек к себе в сотрудники одного из своих полицейских надзирателей на станции Пограничной, отличавшегося садистскими наклонностями.

В районе Муданьцзяна начались аресты людей по подозрениям, обычно не имевшим никакого основания. Доносы, клевета, сведение личных счетов, угодничество перед японскими властями, старание доказать свое служебное рвение и «незыблемую позицию стойкого антикоммуниста и национально-мыслящего человека» приняли узаконенный характер.

У Шепунова были расхождения с Фашистским союзом еще со дней его участия в Монархическом объединении. На новом посту Шепунов решил очистить свой район от «просоветских» и фашистских элементов. Он создал дело, в которое вовлек японскую жандармерию. Был арестован ряд лиц, в том числе секретарь Бюро эмигрантов на станции Хэньдаохецзы, секретарь РФС Арсеньев, бывший ротмистр Уфимского гусарского полка Белкович; совершенно непричастный ни к чему старый провизор из пригорода Старый Харбин… Всего арестовано было около 30 человек.

Дело приняло угрожающий характер. В.К. Родзаевский, глава фашистов, человек сам влиятельный в японских кругах, попытался путем угроз заставить Шепунова прекратить преследование членов РФС и освободить арестованных. Угроза ни к чему не привела, так как Шепунов сослался на данные ему широкие полномочия очистить край от опасных элементов. Японские же местные власти, как пресловутый Никифор Павлович и другие, были охвачены неискоренимой шпиономанией, столь присущей японским разведывательным и жандармским органам.

Арест тридцати с лишним русских эмигрантов по вымышленному обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза вызвал большое волнение в эмиграции. Фашистский союз представил материал по этому делу в штаб Квантунской армии и в Отдел по русским делам при Генеральном штабе в Токио. В Синьцзине, столице Маньчжоу-Го, началось расследование, которое вел специально назначенный японский чиновник, хорошо знавший русский язык и особенности эмигрантского быта.

Расследование раскрыло всю нелепость шепуновского обвинения. Так, например, аптекарю из Старого Харбина было предъявлено обвинение в том, что он занимался разведением и распространением вредоносных бактерий, в доказательство чего указывали на бутылку с жидкостью, захваченную при обыске аптеки. При анализе жидкость оказалась испорченным виноградным соком.

После расследования все арестованные были освобождены и в особом вагоне привезены в Харбин, где на вокзале были встречены с почетом представителями японского командования и эмигрантских организаций. Те, кто был арестован на линии КВЖД, были доставлены по домам. Казалось, все было окончено и можно было ждать, что пострадавшие будут вознаграждены за те испытания, которые им пришлось перенести из-за Шепунова и его помощников.

Но через два дня они вновь были арестованы и по постановлению японского военно-полевого суда расстреляны.

Среди расстрелянных оказался некто Косицын, машинист, арестованный задолго до «ареста тридцати». Шепунов арестовал его на основании сведений поселковой полиции, что тот работал в пользу советских властей. Косицын был молоканин, человек совершенно не интересовавшийся политикой. При разборе общего дела выяснилась и полная беспочвенность обвинения Косицына в шпионаже. Он также был освобожден по приказу японских властей, но затем Шепунов и его советник Никифор Павлович арестовали его снова и предали военно-полевому суду.

Расстрел ни в чем не повинных людей вызвал тревогу и возмущение в среде эмигрантов. Японские власти пытались замять дело. Семьям расстрелянных была назначена материальная помощь, которую они отказались принять, настаивая на полном разборе дела и на суровом наказании виновных в смерти их мужей и сыновей.

Дело было разобрано в штабе Квантунской армии так, как оно могло быть разобрано только в обстановке, присущей тому времени: покрытием порока, но не искоренением его.

Начальника японской миссии в Мукдене сместили с поста, Шепунова перевели в Дайрен и прикомандировали к местной японской жандармерии, а Никифора Павловича отправили в Японию.

Хунхузы и похитители людей

Деятельность хунхузов в окрестностях Харбина особенно усилилась после большого наводнения Сунгари в 1932 году. Редко проходил день, когда кто-нибудь не был бы похищен. Особенно страдали богатые китайские дельцы, русские эмигранты и евреи. За одну только весну в Харбине были похищены десятки богатых китайских банкиров, коммерсантов и промышленников. Миллионер Ван Ю Цзин за выкуп сына заплатил 250 000 китайских долларов, а затем за собственное освобождение 500 000 долларов. Владелец известного в Харбине универсального магазина Дун Фалунь – Мо Вэтан – был похищен два раза и каждый раз вносил выкуп по 200 000 долларов. Богатый коммерсант Чан Цинхо за три похищения заплатил 500 000 долларов.

Жители Харбина боялись купаться на Сунгари, так как за рекой, вблизи города, бродили банды хунхузов. В одном из хунхузских лагерей в пяти милях от Харбина в то лето находилось семеро русских, из которых один умер под пытками. Доктор Казем-Бек, пользовавшийся всеобщей любовью за широкую благотворительность, был похищен дважды и каждый раз вынужден был вносить крупный выкуп.

Были похищены купец Тарасенко, мальчик Валентин Танеев, сирота, содержащийся при католической общине, которого приняли по ошибке за другого, богатого мальчика, коммерсанты Тисминитский, Ескин и другие. Богатого еврея Шереля де Флоренса похитили шесть человек при выходе из харбинской синагоги на глазах у двухсот с лишним свидетелей…

Жертвами хунхузов были не только китайцы и русские. Многие иностранцы, такие как американский генеральный консул и консульские служащие, нанимали русских телохранителей.

После похищения и убийства хунхузами одного японца здания японских контор, официальных учреждений и частные дома японской колонии стали охраняться особой полицией. Видный японский чиновник был похищен во время поездки для переговоров с китайским губернатором.

При попытке похищения управляющего харбинским отделением Гонконг-Шанхайского банка Мелиша хунхузы ранили его и другого англичанина, Хансена, кинувшегося ему на выручку. Это случилось на поле для гольфа в окрестностях Харбина в присутствии полиции, которая заявила, что подобное дело ее не касается.

На улице Харбина трое хунхузов напали на жену и детей английского служащего Британо-Американской табачной кампании Вудруфа. Хунхузы остановили их автомобиль, разоружили шофера и приказали ему ехать за город. Тот умышленно стал править так, чтобы привлечь внимание полиции, а когда представился случай, ударил одного из хунхузов. Двое других ранили его. Пользуясь замешательством, жена Вудруфа вытолкнула из автомобиля детей, но была убита при попытке выскочить. Убийцы бросились бежать от собравшейся толпы. Один из них был пойман прохожим русским и убит на месте полицией.

Незадолго до этого в дом Чанг Шу, члена правления КВЖД, вошли два хунхуза под видом доставки письма от «китайского генерала». За ними проникли в дом двое других. Чанг успел скрыться и вызвал полицию. Дом был окружен большим отрядом полиции и японской жандармерии. Переговоры о выкупе между Чангом и хунхузами продолжались несколько часов, пока те не понизили требования тысячи долларов, с условием, что для них будут вызваны два автомобиля. Взяв в качестве заложников его семью, хунхузы сели в автомобили. Полиция и жандармерия отошли в сторону, толпа расступилась, и они отбыли. На окраине города они отпустили заложников и автомобили и направились в сопки.

Вблизи Мукденского ипподрома хунхузы похитили двух англичан и молодую девушку Поули. Один из англичан скрылся под градом пуль, а другого, Коркорана, вместе с Поули хунхузы увели в плен. Вначале они запросили скромный выкуп в 60 000 долларов, но затем потребовали от нефтяной компании, в которой служили похищенные, и от английского консула 700 000 долларов, оружие, патроны, золотые часы и кольца. В случае задержки с выкупом они грозились сперва отрезать уши похищенных, а затем – после вторичного отказа – убить их.

Через несколько дней хунхузы вновь повысили цену и на этот раз потребовали 1 200 000 долларов, 200 фунтов наилучшего опиума, пять свертков шелка, 100 золотых колец и 60 золотых часов, 2 пулемета, 6 легких автоматов и по 200 патронов каждому.

Английский консул наотрез отказался вести переговоры с хунхузами и потребовал от властей Маньчжоу-Го добиться освобождения похищенных «с уплатой выкупа или нет», так как на их обязанности лежало обеспечение безопасности и порядка в стране.

Командующий войсками Маньчжоу-Го в Мукденском районе генерал Ванг Тиенчун за возвращение похищенных обещал хунхузам не только полное прощение, но и включение их с повышением в регулярную армию. Маршал Чжан Сюэлян категорически опроверг обвинение японских властей, что поддерживал хунхузничество в Маньчжурии, чтобы скомпрометировать правительство Маньчжоу-Го, и заверил британскую миссию в Пекине, что «мы принимаем все меры к освобождению англичан, но пока безуспешно». На поиски хунхузской шайки был послан отряд японской жандармерии, хотя хунхузы и грозили, что они уйдут в сопки и прервут переговоры с родителями молодой Поули. Эти переговоры вначале велись через китайского слугу отца Поули, но хунхузы заподозрили его в вероломстве и подвергли всевозможным пыткам.

После семи недель в плену у хунхузов Поули и Коркоран были выкуплены правительством Маньчжоу-Го за 100 000 иен, 250 фунтов отборного сорта опиума, зимнюю одежду и обещание включить всю шайку в состав полиции Маньчжоу-Го.

Весной 1933 года был похищен врач-миссионер Нильс Нильсен из госпиталя, куда хунхузы пришли под видом больных. После шести месяцев, проведенных в плену, его освободили за скромный выкуп, боясь, что он не выдержит плена.

В том же году хунхузы похитили трех английских офицеров с парохода «Наньянг», в то время как другая шайка пыталась отбить похищенных, чтобы самим получить за них выкуп. Сто хунхузов, одетых в форму полиции Маньчжоу-Го, похитили на станции Фушан 29 настоящих полицейских, убив при этом начальника полиции.

Летом того же года хунхузы похитили прибывших в Маньчжоу-Го 15 монгольских князей и освободили их после выкупа в 300 000 долларов. В этом деле участвовала японская жандармерия, которая инсценировала похищение монголов с двоякой целью – выкупа и политического воздействия.

В августе 1934 года, несмотря на заверения властей, что «мир и порядок восстановлены», хунхузы произвели налет на корейский хутор и убили 33 человека из числа поселенцев…

Кроме похищения людей с целью выкупа, хунхузы совершали налеты на пассажирские поезда, устраивая крушения, грабя пассажиров и убивая тех, кто оказывал им сопротивление.

Так, в сентябре 1932 года хунхузы, разобрав путь на КВЖД, устроили крушение поезда, грабили и убивали пассажиров, а потом увели в сопки оставшихся в живых. Весной того же года хунхузы взорвали поезд с японским отрядом на пути в Харбин, убили 14 солдат и ранили 37. Японские власти обвинили одновременно маршала Чжан Сюэляна и советских агентов в использовании хунхузских отрядов для антияпонской деятельности.

Похищение людей не всегда было делом рук только хунхузов. Нередко они устраивались русскими служащими японской полиции и жандармерии, и если не всегда с участием японских чинов этих учреждений, то обычно с их поощрения. Похищение сваливалось на хунхузов, а расследование умышленно запутывалось. Одним из таких нераскрытых дел было похищение Тарасенко, владельца большого винно-гастрономического магазина, торговавшего советскими товарами. Этого было достаточно для ревностных службистов, чтобы заподозрить его в советских связях. В обстановке Харбина японского периода это означало многое, вплоть до ареста японской жандармерией и допроса с битьем и пытками, нередко кончавшимися смертью.

Тарасенко после уплаты большого выкупа был освобожден. Полиция провела следствие, допрашивала похищенного, но он упорно отказывался сообщить, кто его похитил, где его держали и кому он заплатил выкуп. Допрашивали старого уголовного преступника Ивана Громова, который не только хорошо знал преступный мир, но и сам участвовал в похищении дочери коммерсанта Ганина. Упорный отказ Тарасенко сообщить что-либо невольно подсказывал, что его похитители были людьми достаточно влиятельными и могущественными, что рисковать жизнью ради выдачи их он не хотел.

В марте 1932 года был похищен аптекарь Кофман. На следующий день газеты сообщили, что хунхузы требовали от его семьи выкуп в 30 000 долларов.

По сообщению одного из агентов японской разведки, в деле похищения Кофмана принимали участие японские жандармы и русские служащие жандармерии Кириченко и Галушко, участвовавшие позже в похищении Семена Каспе. Первую ночь Кофмана держали в доме одного из русских агентов, а затем перевели в китайский дом в окрестностях Модягоу, где он умер от пыток. Семья Кофмана отказалась уплатить выкуп за неимением средств. Похитители сперва убавили его наполовину, затем повысили его, получив от семьи Кофмана 18 000 долларов в то время, когда его самого уже не было в живых[117].

Дело о похищении Кофмана, как и Тарасенко, было умышленно запутано. Нет сомнений в том, что похитителями их были русские служащие японской жандармерии и полиции и их японские покровители. Приведенные ниже сведения о похищении Каспе дают наглядное указание, как и кем были устроены похищения Тарасенко и Кофмана.

Семен Каспе, молодой талантливый пианист, был похищен в августе 1934 года.

Старший Каспе, отец Семена, прибыл в Харбин в период постройки КВЖД и стал заниматься скупкой и перепродажей вещей, мелкими поставками и другими коммерческими делами. У него завелась починочная мастерская, магазин часов и драгоценностей, а позже он стал заниматься ростовщичеством. К 1920-м годам Каспе нажил большое состояние, у него были ювелирно-часовой магазин, кафе, несколько кинематографов, отель «Модерн». В его магазине продавались драгоценности, реквизированные советским правительством в монастырях, дворцах, домах зажиточных людей. Он любил говорить о своих успехах и хвастался везде своим богатством. Его имущество оценивалось в несколько миллионов долларов.

Два его сына учились в Париже, один в университете, другой, Семен, в консерватории. Оба были французскими гражданами, что дало возможность старшему Каспе перевести на их имя свое имущество и вывесить над отелем «Модерн» французский флаг.

Существует несколько версий похищения Семена Каспе. Артур Брисбейн, передовик американского газетного концерна Херста (считавшегося желтой прессой по приверженности к сенсационности), обвинил огульно белую эмиграцию:

«Семен Каспе, находясь в руках маньчжурских бандитов, пишет отцу, прося о выкупе. В письме послана половина его уха, чтобы воздействовать на отца и заставить его уплатить 25 000 фунтов выкупа. Сын пишет: „Завтра мне отрежут пальцы, а если деньги не будут присланы к воскресенью, то я буду убит“.

Не восклицайте: „Ужасная монгольская жестокость!“, потому что бандиты, отрезающие уши, не монголы, а „белые русские“, патриоты, отвергающие Советскую Россию за то, что она так жестоко освободилась от царя».

Другая версия о похищении молодого Каспе рисуется таким образом: «В начале мая 1933 года[118] мой шеф (имя его не упоминается) решил устроить похищение… Я уже дал распоряжение жандармерии похитить молодого Каспе… но чтобы никто не заподозрил японцев, я решил поручить это дело китайцам».

Далее рассказывается, как произошло похищение:

«Японская жандармерия издала приказ через секретаря переводчика Накамура, который вместе с Мартыновым, полицейским инспектором, организовал похищение… За несколько дней до похищения грек, один из участников, дал знать Накамура о том, где находился Семен Каспе… Молодой Каспе был похищен ночью 24 августа, когда провожал свою знакомую Ш. домой. Каспе был увезен и скрыт в тайном месте… На следующий день жандармерия послала отцу Каспе требование о выкупе в 300 000 долларов. Старший Каспе наотрез отказался, после чего начались длинные и бесплодные переговоры. Все, что отец Каспе соглашался заплатить за сына, было несколько тысяч долларов, и то только тогда, когда тот будет возвращен живым и невредимым.

Угрозы убить сына не действовали на отца. Месяцем позже, в конце сентября, отрезанные уши Семена Каспе были посланы отцу, но и это не повлияло на него. Он готов был выплатить 35 000 долларов и то только по возвращении сына»[119].

Один из главных организаторов похищения Семена Каспе рассказывает об этом подробно: «У Н.А. Мартынова было восемь человек, способных принять участие в операции: А.Е. Шандарь, Н. Кириченко, А. Зайцев, Д. Комиссаренко, Г. Брудаков, С. Бураченко, Г. Безручко, Г. Федоров. Он их разделил на две группы: первая, под руководством Шандаря, включала Кириченко, Зайцева и Комиссаренко, вела наблюдение, чтобы в подходящий момент взять С. Каспе и увести его в приготовленное убежище; вторая группа – Брудаков, Безручко и Федоров, на обязанности которой было оборудование убежища для сокрытия Каспе в тайге, на расстоянии 50–60 верст от Харбина. В распоряжении Мартынова был автомобиль, принадлежащий добровольческой группе… За Каспе было установлено наблюдение. Он только что прибыл из Парижа в Харбин, повидаться с родителями и дать несколько концертов… Группа Шандаря долго вела за ним наблюдение. Было установлено, где бывает С. Каспе и сколько времени проводит там. Одновременно выяснилось наличие у старшего Каспе конфискованных драгоценностей из СССР и его взаимоотношения с торгпредством и с Дальбанком…»[120]

Ночью 24 августа С. Каспе после ужина в отеле «Модерн» проводил свою знакомую Л. Шапиро на своем автомобиле домой. У ворот ее дома уже ожидал Шандарь со своей группой.

«Русский шофер Каспе имел от полиции разрешение на ношение револьвера. Как только автомобиль остановился у ворот дома Шапиро и она готова была выйти из него, появился Кириченко и предложил ей остаться внутри. Шандарь окрыл дверь и сел рядом с шофером, приказав ему молчать, и вынул у него из заднего кармана револьвер. Шандарь заставил его подвинуться и сел за руль. Шапиро начала было волноваться, но Кириченко успокоил ее, сказав, что никто не намерен был причинить ей зло. Семен Каспе держался спокойно и сам успокаивал свою приятельницу».

Шандарь привез Каспе и Шапиро в Новый город, где их ждал другой автомобиль, куда был пересажен похищенный молодой человек. Шандарь отпустил автомобиль с шофером и Шапиро, взяв у нее телефон лица, через которого предполагалось вести переговоры о выкупе. Каспе вывезли за город, на берег Ушаковки, где его приняла вторая группа и отвезла в заранее приготовленное убежище верстах в 50 от Харбина.

Доставив Каспе на место, Шандарь приехал к Мартынову, у которого хранилось оружие, предназначенное для охраны похищенного. Оно было запаковано в два тюка и доставлено страже, охранявшей Каспе. Последний был спокоен, говорил, что знает, почему его взяли, и надеялся, что выкуп будет внесен в короткое время.

Для связи между Харбином и второй группой был назначен Галушко, в обязанности которого входила также доставка продуктов и ведение переговоров о выкупе. Галушко вызвал по телефону Шапиро и сказал ей, что отец Каспе должен внести за сына 300 000 гоби и что способ передачи будет сообщен после получения положительного ответа. Шапиро ответила, что она уже говорила с отцом Каспе, но тот так ничего определенного ей и не сказал, и предложила перезвонить позже.

Розыски похитителей начались сразу, как только отец Каспе дал знать в полицию. Французский вице-консул Шамбо принялся за розыски, назначив высокую денежную награду. К розыску, в расчете на награду, примкнуло несколько эмигрантов, таких как Г.П. Голубев, начальник особого отдела Русской фашистской партии, и др. Вначале подозрение пало на фашистов, и некоторые из них были вызваны в полицию для продолжительного допроса. Среди них оказался и М.А. Матковский, которого допрашивали два-три дня.

Харбин был полон слухов. Розыски велись одновременно харбинской полицией, японской и маньчжурской жандармерией, японской консульской полицией, полицией уездного управления Биньцзяна и французским консульством. Последнее предъявило категорическое требование властям Маньчжоу-Го разыскать похищенного и арестовать виновников, заявив, что если местная полиция бессильна, то будет вызвана французская полиция из Шанхая и Индокитая.

Начальник особого сыскного отдела харбинской полиции Н.М. Никифоров подозревал фашистов и лиц, близко стоявших к генералу Косьмину. Имя последнего упоминалось в связи с похищением костюмера Железнодорожного собрания, поэтому считалось, что он может быть причастным и к этому делу.

Л.И. Горошкевич, старший надзиратель харбинской полиции, ведавший расследованием, пригласил в качестве помощников служащих полиции Ф.Д. Феоктистова и Н.А. Мартынова.

По предложению Горошкевича Мартынов вместе с ним посетил отца Каспе, который принял их любезно, сказав, что ничего нового еще нет, но что французское консульство категорически требует от харбинской полиции быстрого раскрытия дела. Во время визита присутствовал французский вице-консул Шамбо… Положение Мартынова было более чем двусмысленное: участвовать в розыске похищенного и в то же время быть главным организатором и участником похищения.

Организуя это дело, Мартынов предложил Шандарю принять в нем участие. Тот согласился и привлек к участию в деле Дениса Комиссаренко, а последний пригласил своего зятя Безручко.

Ни Комиссаренко, ни Безручко не состояли в добровольческой группе, поэтому было решено не давать им ответственных поручений. Комиссаренко, кроме того, был связан с Г.П. Голубевым, который тогда еще подозревался в работе на советскую власть.

Когда вместо Шандаря или Кравчеко к Мартынову для получения продуктов явился Комиссаренко, тот был не только удивлен, но и встревожен. Нарушение этого договора могло привести к провалу. Хотя Шандарь заверил, что Комиссаренко – человек верный, Мартынов забеспокоился, что где-то «получился сквозняк».

Между тем трудности росли. Галушко жаловался, что ему одному не справиться с переговорами по телефону и с другими поручениями. Для связи с семьей Каспе Галушко пользовался четырьмя телефонами: Лидии Шапиро, Джишкариани, компаньона Каспе, телефоном Лары, сожительницы Певзнера, дяди молодого Каспе, и телефоном самого Иосифа Каспе. На центральной станции эти номера были перекрыты, и, когда звонил один из них, полиция немедленно выезжала на место вызова. Галушко и его сообщники звонили одновременно из разных мест по двум или трем номерам и сбивали таким образом с толку полицию.

Положение складывалось трагически для молодого Каспе. Его перевезли в другое, более глухое место. Он жил в яме, в холоде, в страхе, что похитители приведут в исполнение свои угрозы. В последней попытке воздействовать на старшего Каспе похитители заявили, что в случае дальнейшего промедления с выкупом у похищенного будут отрезаны уши.

«Молодой Каспе писал десятки писем отцу, но тот, несмотря на просьбу сына и всевозможные угрозы, оставался непреклонным в решении не платить ничего для его освобождения. Он был настолько уверен в своей влиятельности, что даже хвастал, что похитители вернут его сына, не получив ни одного цента, и еще будут просить у него прощения».

Похитители встали перед такой дилеммой: освободить Семена Каспе, так как не было никакой надежды на получение выкупа, или принять решительные меры.

«Н. Кириченко решил освободить Каспе, но, узнав, что А. Зайцев во время своего дежурства рассказал похищенному об организации, ее участниках и руководителях, а также о работе Братства русской правды и вообще, по словам Кириченко, много такого, что вредно было бы для антибольшевистской борьбы знать советским руководителям, решил убить Семена Каспе, что и привел сам в исполнение, не желая никого, как он говорил, вводить в этот грех».

9 октября после переговоров по телефону выяснилось окончательно, что отец Каспе не собирался вносить выкуп, и только Л. Шапиро выражала надежду, что деньги будут внесены, если написать французскому консулу в Харбине и матери похищенного, находившей в Париже… На следующий день Мартынов, Шандарь и Кириченко обсудили вопрос об обращении к консулу и матери Семена Каспе, но было уже поздно.

Идя на свидание, они заметили большое скопление полицейских чинов, что могло означать только облаву. При расставании каждый из них дал друг другу слово не давать никаких показаний…

В тот день вечером Мартынов был арестован, а в три часа ночи предстал на допрос к начальнику уголовно-судебного отдела Эгучи. На допросе Мартынов заявил, что ему ничего не известно о похищении Каспе. Его заковали в ручные и ножные кандалы и поместили в камеру предварительного заключения.

Утром в противоположную камеру поместили закованного в кандалы Шандаря, а через четыре дня в полицию был доставлен Комиссаренко, арестованный при попытке пробраться на восточную линию КВЖД. Комиссаренко рассказал, что в городе много шума, газеты полны сенсационных статей о раскрытии похищения Каспе и аресте некоторых похитителей. За поимку Кириченко была назначена награда в 10 000 гоби.

После убийства Семена Каспе Кириченко, Галушко и Зайцев решили пробраться на западную линию в расчете скрыться среди старых знакомых-партизан. Безручко вернулся в Харбин…

Началась охота за ними. Зайцеву удалось отбиться, а Кириченко и Галушко были настигнуты полицией у забора товарного двора. Попав в окружение, они стали отстреливаться. Галушко был сперва ранен, затем добит на месте. Кириченко успел бежать. Он добрался до дома одного из партизан, где скрывался с неделю. Но полиция напала на его след и произвела налет. Не желая подвергать опасности партизана, его жену и трех детей, Кириченко сдался добровольно. По слухам, его выдал Комиссаренко, польстившись на награду в 10 000 гоби. А Зайцева нашли в китайской харчевне при обходе полиции вместе с Комиссаренко и Безручко всех мест, где тот мог скрываться.

На предварительном следствии сознались Комиссаренко, Кириченко и Безручко; Мартынов, Шандарь и Зайцев продолжали отрицать свою вину.

Мартынова допрашивали особо, указывая на показания других участников, где он был выставлен как один их зачинщиков похищения. В попытке добиться признания ему советовали заявить прокурору, что он давал оружие Шандарю для ведения партизанских действий, а вовсе не для похищения. Мартынов наотрез отказался. После отказа ему указывали места в протоколах допроса Комиссаренко, Кириченко и Безручко, где совершенно ясно указывалась его руководящая роль в похищении Каспе. Комиссаренко определенно говорил, что получал продукты и одежду от Мартынова. Безручко тоже подтверждал участие Мартынова в похищении, и только в показаниях Кириченко говорилось, что он слышал об участии Мартынова, но ничего определенного сказать не мог.

Следствие велось почти год. К концу его всех арестованных по делу Семена Каспе перевели в тюрьму. К этому времени сознались все, кроме Шандаря, который упорно продолжал отрицать свою вину. После двух месяцев пребывания в тюрьме заключенные были вызваны к прокурору харбинского суда, перед которым повторили свои показания. Продолжая настойчиво отрицать свою виновность, Шандарь заявил, что, являясь идейным антикоммунистическим работником, он считал, что остальные сваливают на него свою вину в надежде придать делу похищения Каспе политическое основание. Заявление Шандаря настолько задело других заключенных, что при возвращении в тюрьму в полицейской карете Кириченко, скованный вместе с Мартыновым, ударил по лицу Шандаря и раскровянил ему рот. По прибытии в тюрьму Кириченко заковали кроме ножных кандалов в ручные, соединив их цепочкой таким образом, чтобы он не мог поднимать руки.

В обвинительных актах, врученных заключенным, прокурор обвинял их в бандитизме и требовал присуждения им наказаний: Мартынову – 15 лет, Шандарю – 13 лет, остальным от 5 до 12 лет каторжного заключения. По законам Маньчжоу-Го приговоры по обвинению в бандитизме не подлежали апелляции и амнистии.

Судебное слушание началось почти через два года после совершения преступления. Суд состоял из пяти маньчжурских судей.

Вызванный первым, Мартынов на опрос председателя суда показал, что принимал участие в похищении С. Каспе с целью выкупа, что Шандаря знал еще по Владивостоку, из остальных знал только Кириченко и Зайцева. Оружие для охраны похищенного выдал он лично Шандарю и Кириченко. На вопрос о выкупе показал, что, по их сведениям, у старшего Каспе были на руках деньги в платине и драгоценностях, кроме больших сумм, лежащих на его счете в Дальбанке под контролем советского торгпредства. На вопрос судьи, принимал ли Шандарь участие в похищении, Мартынов ответил утвердительно.

– Признаете ли вы себя главарем и организатором этого дела?

– Если хотите, можно считать и так, но я все делал с общего согласия других ответственных работников.

– Кто же они такие?

– Часть здесь, под судом. Другие на советской территории. Где остальные – в данное время сказать не могу.

На вопрос судьи о причастности Шандаря к делу последний ответил, что не понимает, почему его, не повинного ни в чем человека, держат в тюрьме, поэтому он просит судью освободить его, как совершенно непричастного к делу.

Кириченко на вопрос судьи об участии в похищении Семена Каспе ответил, что пошел на него исключительно ради получения средств на усиление антикоммунистической борьбы на советской территории. Вследствие того, что старший Каспе занимался распродажей драгоценностей, отобранных большевиками у русского народа в домах, дворцах, церквях и монастырях, партизаны, боровшиеся против советского правительства, считали себя вправе воспользоваться этим русским имуществом. На вопрос судьи о Шандаре Кириченко подтвердил, что тот наравне с другими принимал участие в похищении.

Защитники строили линию защиты на том, что старший Каспе был ростовщик, скупщик краденного большевиками русского имущества, человек алчный, идущий на все ради наживы. Будучи советским подданным, он заставил своих сыновей принять французское подданство ради сохранения своего ростовщического имущества от возможных посягательств со стороны советских властей. Защитник Мартынова говорил о роли своего подзащитного в партизанском движении на территории Советской России, о том, что на его жизнь был совершен ряд покушений, о его тяжелом ранении советским агентом.

После семнадцати заседаний суда наступил день вынесения приговора, перед которым подсудимым было предоставлено слово. Каждый из них объяснил свое участие в похищении Семена Каспе мотивами политического характера. Шандарь продолжал настаивать на своей невиновности. По тому, как велось слушание, подсудимые ожидали значительного облегчения своей участи.

В день оглашения приговора они были закованы в ручные и ножные кандалы и с особой предосторожностью доставлены в тюремную карету. По пути следования они заметили усиленные наряды полиции на углах улиц. По прибытии в суд карета была оцеплена крупным отрядом полиции и жандармерии.

Подсудимых ввели в зал суда, не сняв с них, как это было прежде, ручные кандалы. Зал был полон представителями общественных организаций, консульств, телеграфных агентств и прессы, родственниками подсудимых и публикой.

Председатель суда не разрешил подсудимым сесть и заставил их стоять у барьера. Затем началось чтение судебного приговора, по которому Мартынов, Шандарь и Кириченко были приговорены к смертной казни через повешение, Комиссаренко и Зайцев к бессрочному заключению, а Безручко к 15 годам заключения.

После чтения судья объявил, что приговор не подлежит апелляции и должен быть приведен в исполнение в трехдневный срок.

На следующий день харбинские газеты уделили много места приговору.

«Наш путь», орган Фашистской партии, поместил резкую статью, в которой касался не столько похищения и приговора подсудимых, сколько того, что это был «подвиг, за который группа жертвенных людей получила веревку». Японские власти конфисковали газету, а редактор ее, К.В. Родзаевский, был вызван в полицию для объяснения, почему он выпустил номер, не получив на него разрешения цензора.

Жена Мартынова с адвокатом А. Чуркиным выехала в Синь-цзинь, столицу Маньчжоу-Го, где добилась свидания с Эгучи, начальником полицейского департамента министерства внутренних дел. После совещания с членами министерства Эгучи распорядился об отсрочке приговора на неделю, чтобы получить возможность ознакомиться с делом. Обращение было сделано атаману Семенову в Дайрене с просьбой о ходатайстве перед командующим Квантунской армией.

В письме на имя начальника штаба Квантунской армии Семенов просил того принять посильное участие в судьбе приговоренных. Начальник штаба принял Мартынову и Чуркина и заверил, что дело будет пересмотрено и исполнение приговора отложено на неопределенное время.

Через полгода после вынесения приговора был назначен пересмотр дела о похищении Семена Каспе высшим харбинским судом под председательством Ямагучи. В отличие от уголовного суда первой инстанции, судьями которого были китайцы и маньчжуры, состав высшего суда был целиком японский. Во время опроса приговоренных, повторивших свои прежние показания, А. Зайцев заявил суду, что он решил принести полное признание вины в похищении Каспе. На вопрос судьи относительно отрезанного у молодого Каспе уха Зайцев заявил, что была срезана кожа с пальца и переслана отцу похищенного.

В обвинительном акте прокурор указал, что подсудимые действовали исключительно по политическим мотивам, поэтому дело должно быть изъято из подсудности по законам о бандитизме, на основании чего он предложил смягчить наказание, присудив Шандарю 15 лет за упорный отказ принести повинную, Мартынову – 13 лет, Кириченко – 12 лет, остальным еще меньшие сроки.

После прокурора выступили защитники, соглашаясь с ним относительно мотивов преступления и не скрывая своей радости по поводу неожиданного поворота дела, но прося суд еще больше смягчить наказание. Их ждала еще большая неожиданность. Через неделю осужденные вновь были вызваны в суд, где председательствовавший судья прочел приговор, по которому, в согласии с заявлением прокурора об изъятии дела из подсудности по бандитизму, признавалось, что подсудимые должны судиться по статье 327 уголовного кодекса, а принимая во внимание прошлое подсудимых и идейно-политический характер дела, было явно, что они подходили под закон об амнистии, на основании чего они – если прокурор не опротестует решение суда в течение десяти дней – подлежат освобождению.

Такой фантастический оборот дела ошеломил прежде всего участников похищения. Их самые горячие упования не шли дальше возможности смягчения приговора суда первой инстанции, замены смертной казни пятнадцатью годами и сокращения других сроков… Но полное освобождение?! – нет, этого они не могли ожидать.

Ошеломляющее заявление суда могло на первых порах показаться им даже злой насмешкой, приемом ухищренной пытки, после чего суд дал бы то наказание, на которое рассчитывали сами подсудимые. Но нет, они не могли ослышаться. Это бы приговор Верховного суда по тяжкому делу похищения и убийства.

После трех с лишним лет заключения похитители Семена Каспе были выпущены на свободу.

Приговор Верховного суда вызвал бурю комментариев. Иностранная печать отметила комедию правосудия и недопустимое вмешательство японских властей в судопроизводство китайско-маньчжурского суда. Японские власти ответили конфискацией английских газет «Харбин геральд» и «Харбин обсервер» и высылкой их редакторов.

Японские власти не могли закрыть глаза на то, что допущенная ими профанация правосудия вызвала негодование и возмущение среди населения. Чтобы успокоить взволнованные чувства, они выселили из Харбина похитителей Семена Каспе Мартынова, Шандаря и Зайцева в Дайрен, а Кириченко и Комиссаренко на станцию Пограничная.

После нескольких месяцев службы при японских военных миссиях и после того, как стало постепенно забываться это во всех отношениях сенсационное дело, некоторые из них были вновь вызваны в Харбин для продолжения службы при японских полицейских и жандармских учреждениях.

Япония и СССР

Оккупировав Маньчжурию, Япония перешла к укреплению страны. Началась постройка сети железнодорожных путей и шоссейных дорог к стратегическим пунктам вдоль советской границы.

Одновременно увеличивалась мощь Квантунской армии. За 10 лет с двух дивизий к 1931 году она выросла до пятнадцати дивизий. На стратегических точках появлись военные аэродромы, защитные сооружения, склады, казармы. По берегам Сунгари и правому берегу Амура выросли пристани и речные порты. В тылу возникли крупные военные заводы и арсеналы. Глубокая полоса вдоль советской границы заселилась японскими колонистами, готовыми в любой момент облечься в военную форму и влиться в Квантунскую армию.

Японские власти взяли на учет белых эмигрантов, способных носить оружие. К концу тридцатых годов появились учебные команды и военные школы, укомплектованные белыми эмигрантами. В Западной Маньчжурии был создан Захинганский корпус – громкое название для нескольких сот казаков-колонистов, заселивших Захинганье. Успешно в военном отношении развивалось и Трехречье.

Япония прочно осела в Маньчжурии. Дважды она отвергала советское предложение заключить пакт о ненападении. В 1934 году Япония предложила Советскому Союзу выделить вдоль границы демилитаризированную полосу по 25 миль с каждой стороны. Предложение было сделано неспроста: оно поставило советское правительство в затруднительное положение. Убеждая весь мир громогласно в своем миролюбии, советское правительство, однако, не могло принять предложение, суть которого должна была бы свестись к установлению мира на Дальнем Востоке. У Японии были и другие соображения, кроме желания поставить советское правительство в неловкое положение.

Сеть маньчжурских железных и шоссейных дорог вела от главных центров к пограничной полосе. Японии ничего не стоило укоротить эти пути на 25 миль. На советской же стороне все укрепления находились внутри 25-мильной полосы, и отказаться от них значило нарушить всю систему обороны. Свыше четверти миллиона советских войск были расквартированы от Читы до Владивостока и от Владивостока до Хабаровска в той полосе, которую Япония предлагала демилитаризировать.

Советское правительство не столько беспокоило пребывание японских властей в Маньчжурии, сколько деятельность белых эмигрантов. Последние неизменно фигурировали в переписке советского правительства с Японией.

Еще осенью 1931 года, в момент возникновения японского движения в Маньчжурии, советское правительство оказало помощь китайскому генералу Ма Чан-шаню, войска которого были прижаты японскими войсками к советской границе. На предостережение Японии советское правительство в ноте от 14 ноября заявило, что никаких нарушений нейтралитета не произошло, но что действия «белогвардейцев» и роль атамана Семенова в расчетах Японии на Монголию принуждают его принять меры предосторожности.

Япония повторила свое предостережение год спустя, когда другой китайский генерал, Су Пын-вэн, восставший против японских властей в Маньчжурии, принужден был интернироваться на территорию Забайкалья. Японские власти потребовали выдачи Су. В советской ноте опять последовали ссылки на «белогвардейских генералов и тысячи белогвардейцев, проживающих на территории Маньчжоу-Го и пользующихся полной свободой в действиях, направленных враждебно против СССР».

С момента появления японских войск в Маньчжурии начались пограничные инциденты. Хотя не в каждом из них были повинны японские власти, все же число их увеличивалось прямо пропорционально развитию агрессивной политики Японии.

Наибольшее число пограничных инцидентов пало на 1936 год, когда Япония заключила с Германией антикоминтерновский пакт. Наиболее важные из них, завершившиеся боями под сопкой Заозерной и в Номохане в 1938 и 1939 годах, совпали со временем мюнхенского соглашения, развязавшего Гитлеру руки в Чехословакии и в Польше. За сравнительно еще тихие годы, с 1932-го по 1938-й, в Маньчжурии произошло свыше 500 пограничных инцидентов, начиная от нарушения воздушного пространства до рукопашных схваток. За один 1936 год произошло 90 инцидентов на восточной границе Маньчжурии, 44 на северной и 11 на западной.

Первое большое пограничное столкновение произошло у озера Хасан летом 1938 года.

Этому инциденту предшествовал ряд важных событий на Дальнем Востоке. Одним из них была начавшаяся чистка партийного аппарата и высшего командного состава Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА). В мае 1938 года из Москвы в Хабаровск прибыл с «черной сотней» армейский комиссар 1-го ранга Лев Мехлис и заместитель народного комиссара внутренних дел Ежова – Фриновский.

За год до этого в июньско-июльском разгроме пали Иосиф Варейкис, первый секретарь крайкома; Швер, редактор краевой газеты; Рабинович, комиссар штаба фронта; Иванов и Никитин, начальники отделов политического управления; Гавеман, председатель Амурского облисполкома; Берзин, начальник Дальстроя и диктатор Колымы; Терентий Дерибас, комиссар госбезопасности 3-го ранга, и другие.

С прибытием Мехлиса и Фриновского в Хабаровск партийная чистка приняла еще более зловещие размеры. Были арестованы Крутов, председатель краевого исполкома, член ЦИК СССР и член ЦК ВКП(б); комкор Сангурский, командующий штабом ОКДВА; Лев Аронштам, начальник политического управления ОКДВА; Калмыков, начальник гарнизона Хабаровска…

Другим важным событием был побег с Дальнего Востока комиссара госбезопасности 2-го ранга Генриха Самуиловича Люшкова.

Люшков, заместитель начальника Секретно-политического управления НКВД, один из помощников Молчанова в организации первого показного суда в Москве и ближайший сотрудник Ежова, прибыл на Дальний Восток в мае 1937 года на смену снятого с поста Терентия Дерибаса.

В мае 1928 года у Люшкова произошло столкновение с маршалом Блюхером, после чего ему пришло предписание отбыть в Москву для назначения на новый пост, что могло означать что угодно – от Лубянки до действительно нового поста. Люшкову удалось задержаться на полтора месяца благодаря дружеским отношениям с комиссаром НКВД Ежовым. 13 июня, во время инспекции пограничного района, Люшков перешел границу вблизи стыка Маньчжурии, СССР и Кореи.

Заранее он сговорился с женой, оставшейся в Москве, о побеге ее в одну из европейских стран и, когда получил от нее телеграмму: «Посылаю поцелуй дорогому мужу», знал, что она в безопасности.

После перехода границы Люшков был перевезен в Токио.

Интервью иностранных корреспондентов с Люшковым намеренно устроили в самый разгар боев под озером Хасан.

Как обычно происходит с бежавшими чекистами, Люшков рассказал, что перешел границу исключительно для того, чтобы «поведать всему миру правду о Сталине и его преступлениях и способствовать освобождению русского народа от коммунистической власти». Люшков одним из первых сообщил миру о чудовищных размерах сталинских чисток, жертвами которых стали неисчислимые тысячи военачальников Красной армии, офицеров, солдат и гражданских лиц. По приказу Сталина были ликвидированы почти все командиры, воевавшие в Красной армии в 1917–1921 годах.

Люшков рассказал о своем участии в деле по убийству Кирова, задуманному самим Сталиным с целью ликвидации оппозиции в лице Зиновьева, Каменева и других. Он рассказал, как пытками на Лубянке добивались признаний в несовершенных и несуществующих преступлениях. Люшков поведал о судьбе выдающегося советского офицера, комкора Лапина (он же Сейфулин), занимавшего в период гоминьдановско-коммунистической дружбы пост атташе при советском посольстве в Пекине. Лапин покончил жизнь самоубийством на Лубянке после пыток. Он своей кровью написал письмо, адресованное ЦК ВКП(б), но переданное в руки Люшкова (оно так и осталось у него). В нем Лапин писал: «Под пыткой я давал фальшивые показания о делах, о которых ничего не знал, и под угрозой новых пыток я признавался во всем, что было приписано мне… Я не контрреволюционер и не имел к ним никакого отношения…»

Побег главы дальневосточного отдела госбезопасности, да еще во время хасанских боев, не на шутку перепугал советские власти.

Москва заявила, что бежавший не Люшков, что история его побега – плод воображения японской разведки. Но на пресс-конференции в Токио были показаны его записки, дневники, фотографии Люшкова на первой странице газеты «Тихоокеанская звезда». Сомнений не оставалось, что это подлинный комиссар госбезопасности, бежавший от расправы над собой.

По японским сведениям (несомненно преувеличенным), после побега Люшкова в Маньчжурию бежало свыше трехсот сотрудников дальневосточных отделов госбезопасности. Никто из них не обладал такими знаниями советской секретной работы, как он. Они бежали потому, что побег всесильного Люшкова поставил их лицом к лицу с расправой от своих же чекистских органов. Они были приняты, тщательно пропущены через японскую разведку, выудившую у них все, что ей было нужно, и затем отправлены в лагерь Пиньфань, где и ликвидированы.

Очередь Люшкова наступила восемью годами позже, в августе 1945 года после капитуляции Японии. Все эти годы Люшков работал при японском Генеральном штабе по руссим делам. В 1949 году Матсуно Иосино, бывший служащий японской военной миссии в Маньчжурии, рассказал автору в Токио, что после окончания войны японские власти повезли Люшкова для выдачи советским властям в обмен на захваченного в плен сына премьера принца Коноэ. Но Люшкова довезли только до здания японской военной миссии в Дайрене, где он устроил отчаянную попытку побега и где был задушен японскими офицерами. Рассказ Иосино был настолько полон подробностями, что не оставлял никакого сомнения в том, что он сам присутствовал при убийстве Люшкова.

После побега Люшкова маршал Блюхер должен был в спешном порядке изменить планы дислокации войск на Дальнем Востоке.

В середине июля 1938 года советские войска построили временные фортификационные сооружения вблизи сопок Заозерная и Безымянная вблизи стыка границ СССР, Маньчжурии и Кореи. После побега Люшкова район был усилен конницей. В Новокиевске продолжали накапливаться механизированные части. Японские власти предъявили советскому командованию требование об отводе советских войск, возлагая в противном случае возможные последствия на Советский Союз. Одновременно велись переговоры в Харбине между представителем японских властей в Маньчжурии Симомура и советским консулом Кузнецовым и в Москве между японским послом Сигимицу и Литвиновым.

Японское военное командование объясняло нарастающий инцидент как попытку Дальневосточного отдела ГПУ обелить себя в связи с побегом Люшкова и, с другой стороны, как попытку отвлечь внимание японских войск, занятых военной операцией против правительства Китая.

29 июля японские войска повели наступление на сопку Безымянная против восьми тысяч советских войск. За три дня до решительного боя, 6 августа, Мехлис отменил разработанный штабом Блюхера оперативный план и предложил свой. Блюхер по этому поводу связался по прямому проводу с Москвой. Но судьба Блюхера уже была решена. На следующий день к нему заехал Фриновский и передал ему приказ о выезде в Москву.

6 августа произошел решительный бой, во время которого советские войска отбили сопки Заозерную и Безымянную. В Москве японский посол Сигимицу предложил Литвинову прекратить военные действия вдоль советско-маньчжурской границы. Москва отказалась вступать в переговоры до тех пор, пока японские войска не будут выведены за границу, установленную между Россией и Китаем еще в 1887 году. Инцидент на этом закончился. Обе стороны заговорили о победе и нанесении поражения друг другу. Справедливость требует отметить, что пораженной стороной в хасанском инциденте оказалась Япония.

Следующее крупное пограничное столкновение произошло у озер Байрнор и Далайнор.

В результате советской политики, китайских и японских интриг во Внешней Монголии происходили время от времени волнения. Устраивались заговоры, явные и вымышленные. Советские власти всюду выискивали крамолу, производили аресты видных монгольских деятелей и проводили над ними показательные суды. В числе расстрелянных оказались такие лица, как премьер Монголии Дан-бен и военный министр генерал Демит.

Накануне инцидента под Номоханом из Монголии в Маньчжурию бежал капитан Динбажап, занимавший ответственный пост в разведывательной службе вооруженных сил.

Его рассказ о происходившей в Монголии чистке среди партийного и командного состава, настроении в армии и враждебном отношении монгольского населения к советским правителям подбили японские власти на очередную «пробу своего и советского оружия».

Как и побег Люшкова, побег Динбажапа вынудил командование Красной армии спешно провести коренные изменения в дислокации войск, их наименовании и т. д.

К концу мая монгольско-советские войска были переведены из Улан-Батора к границе Маньчжурии. Японско-маньчжурские войска уже были стянуты к границе. Среди них были части генерала Ямагата, пользовавшегося особой славой в Квантунской армии.

Первые бои произошли 29 мая, когда монгольские войска, поддержанные советскими танками, под общим командованием комкора Жукова повели наступление на японско-маньчжурские войска. Наступление повторилось 19 июня, причем на этот раз с обеих сторон выступила авиация.

После прошлогоднего инцидента на восточной границе Маньчжурии японские власти пытались придать инциденту под Номоханом совсем другой характер.

Японская печать и официальные лица заговорили о том, что «Япония, связанная с Монголией узами родства», не может считать ее своим врагом, но все же «теряет терпение и сдержанность, надеясь, что Внешняя Монголия сама пересмотрит вопрос о пограничных разногласиях и по собственному почину придет к мирному разрешению их».

О Советском Союзе Япония совершенно не упоминала, сваливая всю вину на правительство Внешней Монголии и оправдывая свои действия самозащитой.

Бои под Номоханом оказались еще более жестокими и затяжными, чем под сопками Заозерной и Безымянной. В течение целого года через Харбин следовали в Японию белые ящички с пеплом японских солдат и офицеров, павших в боях под Номоханом.

Планы японского командования

Через четыре года после заключения антикоминтерновского пакта Япония подписала особое соглашение с Германией и Италией. Год спустя, в марте 1941 года, министр иностранных дел Мацуока посетил Берлин для личных переговоров с Гитлером о совместных действиях против Советского Союза. Пока в Берлине велись переговоры, Япония успела заключить с Советским Союзом пакт о ненападении. Характерно в этом отношении откровенное заявление того же Мацуока советскому послу в Токио, что японская иностранная политика строилась на союзе с Германией, и если Германия обратится к Японии за помощью, то «пакт о ненападении с СССР не представит препятствия для японского правительства в принятии соответствующего решения».

На совещании японских государственных деятелей летом 1941 года, в связи с нападением Германии на Советский Союз, был разработан следующий план: «Хотя наше отношение к германо-советской войне определяется духом оси Рим – Берлин – Токио, мы некоторое время не будем вмешиваться в нее, но по собственной инициативе примем меры, тайно вооружаясь для войны с СССР… Если ход германо-советской войны примет благоприятный для Японии оборот, мы применим оружие для разрешения северных проблем».

В связи «с северными проблемами» была увеличена вдвое мощь Квантунской армии, а к концу войны она доведена была почти до миллиона штыков.

В октябре 1941 года германский посол в Токио Отт сообщил Берлину, что «военных действий против все еще сильной в боевом отношении Дальневосточной армии нельзя ожидать раньше будущей весны».

Сообщение Отта последовало за изменением плана японского верховного командования «Кантогун Токубецу Энею» (или сокращенно – «Кан-Току-Эн» – Особые маневры Квантунской армии), условного обозначения намечавшегося на август – сентябрь 1941 года нападения на СССР. Разработанный Генеральным штабом Японии 2 июля 1941 года план предусматривал внезапное нападение на Владивосток, Ворошилов (Никольск-Уссурийский), Хабаровск, Благовещенск, Николаевск-на-Амуре, Советскую Гавань и Петропавловск-Камчатский.

Отказавшись от первого плана, японский Генеральный штаб разработал второй план в 1942 году, остававшийся неизменным до конца войны[121].

Решающие годы

В апреле 1941 года Япония и СССР заключили пакт о ненападении. В мае премьер Фумимао Коноэ дал парадный обед в честь послов СССР Константина Сметанина, Германии генерала Ойгена Отта и Италии Марио Инделли.

«Заключение японо-советского пакта должно способствовать делу установления мира в Восточной Азии и развитию товарообмена между обоими государствами», – сказал в своем приветственном слове Коноэ.

Через месяц в Харбине состоялся съезд начальников районных бюро, отделений и представительств главного Бюро по делам российских эмигрантов, отмеченный в харбинской печати как «знаменательное в эмигрантской жизни событие».

Японские власти все же считали нужным объяснить русской эмиграции перемену курса Японии в отношении Советского Союза и коммунизма. Начальник харбинской военной миссии генерал Янагита в «инструктивной речи» (обычный тон харбинских газет в отношении японского начальства) сказал по этому поводу следующее: «В последнее время темные элементы распространяют различные безосновательные и ложные слухи, но нужно твердо помнить, что политика Японии и Маньчжоу-Го, в соответствии с основной идеей маньчжурской действительности, не изменится никогда»[122].

Касаясь самого пакта, генерал Янагита сказал прямо участникам съезда, что им «не следует беспокоиться о том, что составляет предмет заботы только японских государственных деятелей», и призвал российскую эмиграцию «еще крепче сплотиться вокруг Ниппона»[123].

С развитием хода Тихоокеанской войны идее сплочения вокруг Ниппона посвящалось все больше речей эмигрантских политических и общественных деятелей. Тон таким заверениям дал еще на праздновании десятилетия годовщины создания Маньчжоу-Го генерал Кислицын, глава Бюро эмигрантов:

«…Ныне, на пороге нового десятилетия Маньчжурской империи, российская эмиграция так же тверда духом, как и раньше. В момент нынешней чрезвычайно серьезной военной и политической обстановки российская эмиграция твердо и открыто связала свою судьбу с Великим Ниппоном, Маньчжоу-Го и национальным Китаем (то есть с правительством Ван Цзинвэя).

Никогда не забывая своих национальных задач, российская эмиграция готова служить верой и правдой приютившей ее Маньчжурской империи и поднявшему стяг священной борьбы Великому Императорскому Ниппону».

Объединение российской эмиграции с Японией, или, как ее в то время называли, Ниппоном, упоминалось при каждом случае. Даже при открытии в Харбине памятника, посвященного памяти героев, начиная с императора Николая II и его семьи и кончая солдатом Белой армии, представитель Се-Хэ-Хой (Кео-Ва-Кай) Ханда нашел в нем символ единения российских эмигрантов с народами Ниппона и Маньчжоу-Го. Здесь же выступил с другой «инструктивной речью» генерал Янагита, в которой он «подчеркнул неизменно дружественное отношение ниппоно-маньчжурских властей к российской эмиграции и призыва ее к лояльному выполнению обязанностей перед государством, вытекающих из наличной политической обстановки»[124].

Японские власти ожидали от эмигрантских политических деятелей проведения кампании за поддержку Японии в годы Второй Великой войны. Следует отметить, что отклик превзошел все ожидания. В Харбине и других маньчжурских городах на собраниях российских эмигрантов их руководители «демонстрировали непреклонную решимость к жертвенному участию в общей борьбе с врагами утверждающегося нового порядка – англосаксами». На собрании эмигрантов в Харбине по случаю второй годовщины Священной войны начальник японской военной миссии генерал Дои «красочно изобразил роль российских эмигрантов в деле борьбы за новый порядок в великой восточноазиатской сфере, окончив речь отчетливым и благородным пожеланием в их адрес: идите вперед, идите смело, не оглядываясь назад. Это – путь единственный, который и приведет к конечной победе, и она будет за нами!».

В ответном слове начальник Бюро по делам эмигрантов генерал Л.Ф. Власьевский «в горячих словах провозгласил готовность российской эмиграции влиться в общее дело. Все на усиление боевой мощи, для победы Ниппон, для исполнения национальной миссии российской эмиграции, для светлого будущего Восточной Азии!».

В декларации по поводу годовщины войны были выражены «верноподданнические» чувства:

«…В эту исключительную минуту мы должны встать, как один человек. Мы должны стать верноподданными. Наступившее время обязывает нас монолитно укрепить нашу верноподданность и, глубоко преклоняясь перед великим героизмом и доблестью, проявленными в кровопролитных сражениях офицерами и солдатами императорской армии, идти смело вперед к скорейшей и окончательной победе…

Стоя на грани ныне решающейся ожесточенной войны, мы, население г. Харбина, на настоящем народном собрании постановили сплотить воедино все материальные и людские силы, укрепить еще более нашу непоколебимую решимость, следуя примеру доблестных воинов на фронте, проливающих свою драгоценную кровь в битвах на юге и севере, на западе и востоке. Преемствуя верность многих воинов, положивших свои жизни за родину, и имея в сердцах верноподданность героев-воинов, защищающих родину, мы клянемся довести до победного конца священную войну великого императорского Ниппона»[125].

Японские власти от белой эмиграции ждали не только официальных речей и заверений преданности, но и дела. К этому времени были значительно развиты русские воинские отряды, в которых шла военная подготовка эмигрантской молодежи. Ханьдаохэц-зийский и Сунгарийский отряды устраивали парады для генерала Дои, генерала Власьевского, на которых неизменно присутствовал начальник резервистов и подполковник армии Маньчжоу-Го Г.Х. Наголен, усердствовавший не менее других в доказательстве преданности «Ниппону в его Священной войне», что, однако, не остановило его двумя годами позже так же усердно доказывать свою преданность и верноподданность Советскому Союзу.

На парадном плацу генерал Дои призывал эмигрантскую молодежь к тому, что он считал ее долгом. «…В тот решительный момент, когда народы, объединенные сферой процветания Великой Восточной Азии, поднимутся, как один, для нанесения сокрушительного удара, российские эмигранты, исповедующие принцип „жизнь и смерть с Ниппон“, должны сознательно выполнить свою миссию в деле построения нового порядка».

Об этой миссии было сказано следующее: «Сунгарийский, Ханьдаохэцзийский и Хайларский русские воинские отряды вступают теперь в новое положение. Начальник Главного бюро генерал Л.Ф. Власьевский приступил к дальнейшему их развитию, положив в основу принцип верности долгу и национальным идеалам Ниппона…»

В 1943 году, когда еще не совсем ясно определился исход Тихоокеанской войны, еще менее ясно обозначался исторический зигзаг для ряда ответственных лиц в российской эмиграции Дальнего Востока. По-прежнему глава Пекинской духовной миссии архиепископ Виктор при всех случаях окроплял святой водой японское оружие и благословлял своим крестом колонны японских войск. Главы Бюро эмигрантов и его отделов по-прежнему заверяли японские власти в своей преданности и верноподданности.

Через два коротких года стало возможным судить о цене этой лояльности. Теперь той же кистью и тем же крестом архиепископ Виктор окроплял и благословлял советские войска, а эмигрантские вожди, еще недавно оплот японских властей, наперебой стремились доказать свою преданность и верноподданность советской власти.