В XII веке коренное население Маньчжурии вступило на широкий завоевательный путь, завершившийся образованием могущественного государства Цзинь, Золотого царства, территория которого включала Монголию и весь Средний Китай вплоть до Голубой реки[90].
Но могущество государства Цзинь оказалось недолговечным. Маньчжурия влекла к себе завоевателей, но наиболее длительным оказалось завоевание Чингисхана.
В середине XVII столетия в Китае воцарилась династия Дай-Цинь, сохранявшая свое владычество до революции 1911 года. Маньчжурия продолжала оставаться неприкосновенным достоянием населявшего ее племени, запрещенной зоной за Великой Китайской стеной для китайских переселенцев.
Появление на северных окраинах Китая русских укрепленных острогов заставило пекинское правительство отменить все старые запреты для переселенцев, включая запрет китаянкам следовать за своими мужьями, переселившимися в Маньчжурию. Огромный пустынный край, с территорией, значительно превышающей территорию Западной Европы от Испании до Северного побережья Дании, от Польши до Атлантического океана, стал быстро заселяться и ко второму десятилетию XX столетия достиг населения в 30 миллионов человек.
После Русско-японской войны в Маньчжурии был проведен ряд административных реформ. Во главе трех ее провинций (Мукденско-Фузяньской, Хэйлунцзянско-Цицикарской и Гиринской) был поставлен наместник с почти неограниченными правами. После свержения монархии в Пекине должность наместника была упразднена, а власть в провинциях была разграничена на гражданскую и военную.
В 1917 году военный губернатор Мукденской провинции маршал Чжан Цзолинь вышел из подчинения Пекину и объявил независимость Маньчжурии. Боясь потерять богатый край, слабое центральное правительство назначило его на пост генерал-инспектора восточных провинций, что было равносильно прежнему посту наместника.
Глава фузяньской группы милитаристов Чжан Цзолинь, как и его брат Чжан Цзосянь, вышел из среды хунхузов. Он стал известным во время Русско-японской войны, когда во главе большого отряда хунхузничал в тылу русских войск в пользу Японии. По окончании войны он со своим отрядом вступил в ряды регулярных китайских войск, где получил видный военный пост, который и привел его к значительной роли на политической арене Дальнего Востока.
Небольшого роста, несмотря на свое маньчжурское происхождение, худощавый, вкрадчивый, с виду мягкий, но неуклонно стремящийся к своей цели, необразованный и даже неграмотный, Чжан Цзолинь проявил себя достойным правителем маньчжурского народа. В расшитом золотом мундире, увешанный звездами и орденами, в головном уборе с белым плюмажем, он производил на своих подчиненных внушительное впечатление.
Кроме природного ума, хитрости, политической изворотливости, в нем было много личного обаяния, если это понятие можно применить к типичному китайскому правителю того времени.
Свои политические ставки Чжан Цзолинь всегда делал с расчетом извлечь выгоду для себя и укрепить свою власть. Он жаловал иностранцев, и у него всегда находились иностранные советники, в том числе военный советник генерал Г.И. Клерже. Чжан Цзолинь играл немалую роль в проведении японских планов в отношении Маньчжурии и Китая, и при его штабе находились в качестве советников офицеры японского Генерального штаба. Один из самых ярых защитников японской агрессивной политики, барон Гиичи Танака, протежировал ему еще со времен Русско-японской войны.
После участия в ликвидации неудачного монархического переворота в Китае в 1917 году положение маршала Чжан Цзолиня стало настолько могущественным, что он подчинил пекинское правительство контролю Мукдена. Два года спустя его недавний сторонник пошел против него и разбил его войска. Маршал Чжан Цзолинь вернулся в Мукден и отделил от Китая Маньчжурию, Внутреннюю и Внешнюю Монголию.
С того времени маршал Чжан Цзолинь стал неоспоримым властелином Маньчжурии, с которым пришлось считаться не только Китаю, но и Советскому Союзу. Последний должен был заключить договор о совместном владении КВЖД одновременно и с Пекином, и с Мукденом.
Сознание своего могущества не давало покоя маршалу. Несмотря на торжественное обещание держаться в стороне от общекитайской политики и движения гоминьдановского правительства за объединение Китая, Чжан Цзолинь принял в них самое живейшее участие. Этот шестилетний период (1922–1928) до взрыва поезда, закончившего авантюрную жизнь маньчжурского наместника, был периодом интриг, военных союзов, крупных денежных сделок, измены, предательства, вероломной игры, в которой одну из главных ролей играл Чжан Цзолинь.
Военные и политические авантюры честолюбивого маршала ложились непосильным бременем на население Маньчжурии. Свыше 80% налогов шло на военные нужды, на содержание полумиллионной армии, с вооружением которой не справлялся Мукденский арсенал. Среди 130 видов налогов, взимавшихся с населения, были такие, как 3 гоби при рождении ребенка, 8 гоби при женитьбе корейца. Соль облагалась налогом, превышавшим в сто раз ее стоимость. Край был наводнен денежными знаками, не обеспеченными никакими фондами. Кроме банкнотов Харбинского отделения Китайского банка, Банка путей сообщения, Пограничного и Цицикарского банка, на рынке выбрасывались в огромном количестве денежные знаки почти всех банков трех восточных и Шаньдунской провинций. Наравне с этими деньгами циркулировали фальшивые банкноты.
Все это наличие ничем не подкрепленных и фальшивых денег котировалось самым разнообразным образом на бирже. Создавая невероятную спекуляцию и обогащая меняльные лавки за счет населения. Взяточничество, самовольные поборы начальства, алчность властей способствовали развитию в крае хунхузничества.
Появление хунхузничества связано с борьбой династий Мин и Дай-Цинь, когда последователи павшей династии, не желавшие подчиниться победителям, скрылись в лесах Маньчжурии, откуда производили набеги на правительственные военные посты, селения, города и даже на Пекин. С течением времени политический характер хунхузничества исчез и ряды его стали пополняться авантюристами, преступниками и просто недовольными властью.
Хунхузские шайки облагали данью мирное население, выслеживали в тайге золотоискателей и охотников за корнем женьшеня, заставляли крестьян, выращивающих мак для опиума, платить им откуп.
С постройкой КВЖД и началом ее эксплуатации в Маньчжурии усилилась деятельность хунхузов. Главари хунхузских шаек открыли новый доход от обложения лесных и угольных концессионеров данью, но они защищали не только от мелких хунхузских шаек, но и от посягательств алчного китайского чиновничества.
После расформирования русской железнодорожной охраны КВЖД и перехода охраны в руки китайских властей хунхузничество приняло совсем угрожающий характер. Участились похищения людей, требования непосильных откупов, организованные нападения на населенные пункты. Если выкуп не вносился вовремя, семье похищенного высылалось его отрезанное ухо; если выкуп не поступал и после напоминания, похищенного обычно убивали.
В начале двадцатых годов хунхузничество обрело новое направление своей деятельности. Как во время Русско-японской войны, так и теперь, только в значительно большем объеме, хунхузничество получило негласное признание как удобное средство для скрытой борьбы, которая разыгрывалась на огромной арене Маньчжурского края между Китаем, Японией и Советской Россией.
Китайские власти награждали хунхузских вождей не только деньгами, но и высокими постами в армии, чтобы расположить к себе хунхузские отряды для борьбы с японскими замыслами относительно Маньчжурии. Японские власти со своей стороны умело использовали хунхузские отряды, натравливая их против существовавшего строя. Особое значение им придавал полковник Доихара, один из наиболее ревностных проводников японских империалистических замыслов на материке, щедро раскрывавший для них кошелек японского казначейства. Не отставала от своих соперников и Москва, широко пользовавшаяся хунхузскими шайками против китайских и японских властей.
Особенно активную деятельность советские вожди проявили в период захвата Маньчжурии японскими властями. Хунхузы стали называться «китайскими патриотами и партизанами». Коминтерн на февральском пленуме 1933 года выпустил пространную инструкцию на предмет самого тесного сотрудничества с хунхузскими шайками для подрыва авторитета новой власти в Маньчжурии. «Коммунисты, – говорилось в инструкции, – должны поддерживать даже Чжан Сюэляна[91] в его борьбе против Японии. Китайская Коммунистическая партия должна сотрудничать с любыми вооруженными группами ради общей борьбы против японского империализма». Участились нападения на японские посты, налеты на железнодорожные пассажирские и военные поезда, крушения японских эшелонов. За похищение или убийство японского офицера назначалось вознаграждение – в размере 2000 иен за младшего офицера, 5000 за штаб-офицера и от 10 000 до 12 000 иен за генерала.
Население Маньчжурии росло настолько быстро после постройки КВЖД, что увеличилось почти втрое, перевалив за 30 миллионов ко времени захвата ее японскими войсками. Край славился «маньчжурским золотом» – бобами, был исключительно богат и мог содержать население в несколько раз больше. Из 32 миллионов гектаров земли, пригодной для земледелия, под посевом было 14 миллионов гектаров.
Вполне естественно, что миллионы гектаров целины манили японских фермеров из бедной пахотной землей Японии. Еще после Русско-японской войны Япония намечала план переселения свыше миллиона фермеров в Южную Маньчжурию, но китайские власти решительно воспротивились, издав закон, запрещающий иностранцам не только приобретать, но и арендовать земельные участки.
После настойчивых представлений японского правительства Китай принужден был дать японским гражданам в Южной Маньчжурии право на аренду земли, а также на жительство, свободное передвижение и коммерческую деятельность, но тут же издал закон, запрещающий под страхом смертной казни китайским гражданам продавать или отдавать в аренду землю иностранцам.
В мае 1924 года между Советским Союзом и Китаем было заключено соглашение о совместном управлении КВЖД и об отказе советского правительства от прав экстерриториальности и концессий. Советское правительство даже предоставило Китаю право выкупа КВЖД в любое время, зная, что у него не было на это средств.
Новое правление из десяти человек было составлено поровну из советских и китайских граждан. Посты председателей правления и ревизионной комиссии занимали китайские граждане, посты вице-председателей – советские. Управляющим дорогой назначался советский гражданин. Пост помощника управляющего занимал китайский гражданин, но посты начальников служб дороги почти без исключения были в руках советских граждан. Право службы на КВЖД представлялось только советским и китайским гражданам. Существование профессиональных, общественных и культурно-просветительных организаций допускалось с обоюдного согласия членов правления, но управляющий дорогой, обладавший широкими полномочиями, мог по собственному почину оказывать давление в создании любой из них. Первым советским управляющим КВЖД был А.Н. Иванов, по одной версии, телеграфист с Пермской железной дороги, по другой – владивостоксий портовый грузчик и сотрудник Отдела водного транспорта при ОГПУ.
Иванов был послан в Харбин еще в 1922 году с целью подготовки к посту управляющего. В то время начальником Экономического отдела дороги был некто Дикий, в прошлом крупный деятель Союза сибирских маслодельных артелей, эксперт по экономике Маньчжурии и железнодорожному транспорту. Дикий был завербован советским правительством для подготовки Иванова к посту управляющего.
Вступив на должность управляющего КВЖД, Иванов издал указ об увольнении с дороги лиц, не имевших советского или китайского подданства. Эмигрантам, желающим сохранить свои места, было предложено хлопотать о переходе в советское подданство.
Это был первый ощутимый удар по массе железнодорожников, до сих пор живших в полной уверенности, что ничего с ними не случится.
Советские власти на дороге повели усиленную кампанию среди железнодорожников, старожилов и эмигрантов, чтобы принудить их взять советское подданство.
Со своей стороны китайские власти на дороге предложили эмигрантам перейти в китайское подданство и при этом сохранить за собой службу на КВЖД.
Под давлением советской кампании, а главным образом из экономических соображений 19 000 железнодорожников подали ходатайства о переходе в советское подданство.
Наотрез отказались около 2000 эмигрантов. Из них около тысячи взяли китайское подданство, остальные предпочли быть уволенными с КВЖД, чем принять то или иное подданство.
В начале октября 1924 года в особом поезде из Москвы в Харбин прибыли специалисты на различные ответственные должности КВЖД. Специалистами они считались потому, что прошли особую подготовку, связанную с проведением коминтерновских задач в Маньчжурии и Китае.
На ответственные должности в правлении КВЖД были назначены: заместителем председателя В.Д. Поздеев, членом правления Д.Д. Киселев, впоследствии советский консул в Харбине, заведующим коммерческим отделом М.П. Куренков, совмещавший этот пост с должностью главы ИноОГПУ (иностранный отдел ГПУ). Позже прибыли С.М. Кузнецов и П.А. Бандура, ответственный сотрудник ОГПУ, игравший значительную роль на КВЖД.
На должность управляющего личным составом служащих и рабочих КВЖД был назначен И.О. Яцунский, а заведующим паспортным столом П.В. Козлов, оба видные сотрудники ОГПУ. На обязанности последнего было наблюдение за политической благонадежностью служащих КВЖД.
На должности в Ревизионном комитете КВЖД были назначены: Магон, совмещавший пост вице-председателя комитета с работой в советских профсоюзных и общественно-политических организациях, а также А.Я. Дяткович и И.Ф. Костин. Магон устраивал различные финансовые манипуляции на КВЖД для покрытия расходов по ведению шпионажа и подрывной деятельности Коминтерна и содержанию большого штата коммунистических агентов.
Во главе русского учебного отдела при Департаменте народного просвещения в Особом районе Восточных провинций был поставлен И.И. Большаков, сотрудник московского отдела пропаганды при ОГПУ. Его вскоре сменил Фесенко, военный комиссар, подчинявшийся непосредственно ИноОГПУ при генеральном консульстве СССР в Харбине.
Во главе Коммерческого агентства КВЖД был поставлен Т.А. Кисельгоф. В 1934 году, во время японского периода, его деятельность, как начальника ИноОГПУ во Владивостоке, была разоблачена, после чего ему пришлось покинуть Харбин. Это агентство, как и Коммерческие агентства Уссурийской и Забайкальской дорог, кроме обычной работы и шпионажа, ведали отправкой и доставкой различных грузов с оружием, взрывчатыми веществами, боевыми припасами, наркотиками, пропагандистской литературой без таможенного осмотра на пограничных станциях КВЖД.
Наиболее деятельными в политическом отношении были Дорожный профсоюз железнодорожников (Дорпрофсож или сокращенно Дорожный комитет, Дорком) и Объединение Совета профессиональных и производственных союзов (СПС).
Созданные официально для «защиты служебно-правовых, профессиональных, экономических и культурно-просветительных интересов служащих КВЖД», эти организации в действительности были «щупальцами» Коминтерна.
Дорком состоял из 29 членов, большинство из которых прибыло из СССР, остальные же вышли из коммунистических ячеек, существовавших в Харбине нелегально с 1920 года. Главными руководителями Доркома были: его председатель Е.Г. Баранов, занимавший также должность заведующего отделом тарифов и экономики; С.И. Жибров, секретарь и заведующий организационно-инструкторским отделом, члены президиума Н.Т. Карпенко, А.П. Степанченок, Е.М. Чернов. Все они были также сотрудниками ОГПУ, как и А.М. Корабельник, Д.П. Безпалов, С.И. Максюта, Г.П. Гренков, ответственные работники Доркома, проживавшие в Харбине на конспиративных квартирах.
Дорком являлся хозяином КВЖД. Его беспрекословно слушались управляющие дорогой, его предложения немедленно и безоговорочно проводились в жизнь. Дорком ведал тарифно-экономической программой, разрабатывал проекты сокращения штатов, проводил реорганизацию служб, отделов и комитетов, подрывал доходность Южно-Маньчжурской железной дороги. На содержание Доркома шли огромные средства из кассы КВЖД.
Дорком непосредственно подчинялся центральному комитету Дальневосточного краевого бюро (ЦК Далькрайбюро), а как профессиональная организация входил со всеми своими участковыми комитетами в состав межсоюзного объединения СПС.
Дорком разделялся на следующие отделы:
1. Организационно-инструкторский;
2. Стачечный;
3. Ударно-боевой для вооруженных действий на КВЖД;
4. Подрывной для ведения саботажа, устройства террористических актов и т. д.;
5. Разведывательный;
6. Секретной связи для отправки агентов и грузов;
7. Агитационно-пропагандистский;
8. Политико-просветительный;
9. Связи с железнодорожными рабочими в Китае;
10. Тарифно-экономический;
11. Финансовый.
Дорком через участковые и местные комитеты и профуполномоченных руководил всей деятельностью КВЖД. К концу 1924 года на линии дороги находилось 6 учкомов, 25 месткомов, 90 профуполномоченных и около 10 000 членов, составлявших актив советской пятой колонны в Маньчжурии. За пять лет это число возросло более чем вдвое.
Харбинский Совет профессиональных и производственных союзов входил в состав всесоюзной сети Профинтерна. Во главе его стоял Р.А. Нилов, занимавший одновременно пост заведующего тарифно-экономическим отделом Союза; его заместителем был К.А. Филиппович; секретарем А.М. Щергов, одновременно возглавлявший организационно-инструкторский отдел. СПС состоял из 13 отделов и биржи труда, во главе которых стояли назначенные Москвой лица, преимущественно из ОГПУ и ИноОГПУ. Так, например, отделом межсоюзной культуры в Харбине заведовал Е.Ф. Курбатов, контрразведчик ИноОГПУ при харбинском консульстве. При СПС находился штат сотрудников ОГПУ в 70 с лишним человек. Никто из них не имел никакого отношения к дороге, но содержался за ее счет.
СПС имел неограниченные полномочия. Все служащие и рабочие дороги были разделены по районам на группы, ячейки и тройки, посредством которых СПС проводил свою работу. Члены СПС были обязаны вести разведывательную деятельность экономического, технического и политического характера.
С первых дней совместного управления КВЖД советская власть принялась рассматривать Маньчжурию как свою вотчину. В Маньчжурии был учрежден губком ВКП(б), непосредственно подчинявшийся ЦК ВКП(б), Политбюро и ИККИ (Исполнительному комитету Коммунистического интернационала) в Москве и сотрудничающий с Дальбюро в Хабаровске. В состав губкома входило 9 райкомов, 124 комячейки, свыше 3000 отдельных вспомогательных аппаратов и организаций.
Райкомы находились в стратегических пунктах на станциях. В Харбине райкомы находились в Новом городе, на Пристани, в Главных механических мастерских, в депо и в управлении КВЖД. Комячейки существовали во многих отделах служб КВЖД, в больницах, на складах, на фабриках и заводах и на других промышленных предприятиях, в учебных заведениях и так далее.
Деятельностью райкомов и комячеек руководили ответственные секретари и избирательные органы, носившие названия бюро райкома и бюро ячеек. Райком состоял из 27 членов и 18 кандидатов. Бюро ячеек состояло из 372 членов и 247 кандидатов.
В губкоме находилось 7 отделов:
1. Организационное бюро вело главную работу, выдвигало партийцев на ответственные должности, формировало партийный актив, проводило различные кампании, вплоть до показательных гражданских похорон, организовывало денежные сборы на Осоавиахим и т. п. Во главе оргбюро стояла Т.Г. Сафонова, служащая харбинского благотворительного общества.
2. Агитационно-пропагандистский отдел вел пропаганду, организацию политических кружков, партийных школ, периодических изданий и т. п. Главой его был служащий «Вестника Маньчжурии» А.М. Галицкий, его заместителем Залман Моисеевич (он же Евгений Александрович) Карукес, во время японского периода бежавший из Харбина в Шанхай и там работавший с китайскими коммунистами.
3. Оперативно-технический отдел вел работу по подготовке восстаний, забастовок, поддерживал связи с китайскими террористическими организациями, коммунистическими группами и хунхузами, скрытыми под видом китайских партизан. Руководители этого отдела были строго законспирированы и известны только главному секретарю губкома, генеральному консулу и другим консулам СССР в Маньчжурии.
4. Финансовый отдел ведал всеми финансовыми операциями губкома, средства которого поступали от членских взносов в размере 3% оклада, дополнительных «добровольных» сборов и пожертвований «излишков» жалованья советских служащих, что давало в месяц 15 000 рублей; дотационных кредитов из советских доходов КВЖД, выражавшихся в сумме 25 000 рублей в месяц и субсидий от центрального фонда Коминтерна, превышающих сотни тысяч рублей в месяц.
5. Учетно-статистический отдел вел вспомогательную работу, ведал статистикой, учетом и распределением.
6. Секретариат выполнял техническую работу и руководил работой секретарей подвластных коммунистических органов.
7. Общих дел – ведал канцелярской работой, личным составом и другими делами.
При губкоме находилась контрольная комиссия (ГУКК), выполнявшая особо важную роль. Во главе ее стоял уполномоченный КК Дальбюро, снабженный всей полнотой власти. При нем находились его заместитель и секретарь. На пост уполномоченного назначались выдающиеся партийные работники. Одно время его занимал бывший председатель Сталинградского губисполкома А.Н. Калашников.
После советско-китайского конфликта маньчжурский губком был переименован в СМК (Северо-Маньчжурский комитет) и загнан в глубокое подполье.
Большую роль в политической жизни на КВЖД играл комсомол. Основанный в 1919 году при механических мастерских, «Доме трудящихся», депо и других местах КВЖД, он вначале назывался Отдел молодежи (Отмол). С приходом советских деятелей на КВЖД комсомольская организация развернулась. На съезде Отмола в январе 1925 года организация была переименована в губернский отдел ВЛКСМ, она вошла в непосредственное подчинение Далькрайкома ВЛКСМ в Хабаровске и ЦК ВЛКСМ в Москве, как подсобный политический отдел губкома и О ГПУ в Маньчжурии.
На ежегодном съезде комсомола избирался руководящий орган организации – губком ВЛКСМ, который выделял из своей среды исполнительное бюро. Губком состоял из девяти членов и трех кандидатов. Ответственный секретарь губкома комсомола всегда назначался из центра и фактически являлся диктатором организации. На этот пост ставили наиболее активных комсомольцев, имевших большой партийный стаж и опыт.
За пять лет советского пребывания на КВЖД комсомол развился в мощный аппарат, выполнявший задания Коминтерна по ведению шпионажа и подрывной работы. Комсомольские клубы и кружки были открыты по всей линии КВЖД во всех ее отделах и учреждениях. На случай военных действий в комсомольских клубах шла усиленная подготовка радистов, военных техников и террористов. Создавались ударные кадры против китайских властей и белой эмиграции, так называемые боевые дружины.
Организованные летом 1925 года, боевые дружины устраивали побоища с белоэмигрантскими организациями «Черное кольцо», мушкетерами и крестоносцами.
Стычки комсомольских боевых дружин с антикоммунистическими организациями молодежи нередко заканчивались трагически. В одной из них был убит молодой эмигрант Гомонилов. Многие покидали побоища с ножевыми ранами, переломанными костями и проломанными черепами.
С приходом советских властей на КВЖД в Маньчжурии был основан ряд советских учреждений коммерческого характера. В добавление к своей основной деятельности эти учреждения являлись очагами насаждения коммунизма в Маньчжурии и Северном Китае.
В Харбине было открыто отделение Дальбанка, главная контора которого находилась в Хабаровске. Управляющим его вначале был Н.Н. Ромма, затем С.М. Шапиро. Дальбанк финансировал деятельность Коминтерна в Маньчжурии и Китае скупал золото в слитках для отправки в Москву, сбывал за иностранную валюту реквизированные в России драгоценности, держал текущие счета для секретных коминтерновских агентов.
Отделение Пекинского торгпредства ведало всеми коммерческими делами в Маньчжурии. Во главе Харбинского отделения находились резиденты ГПУ, вначале М.З. Пискунов, затем М.И. Эмзин. Торгпредство в Китае являлось одним из главных центров политического и торгово-промышленного шпионажа. Его представители бесконтрольно и беспрепятственно разъезжали по Китаю под видом производства закупок, на самом же деле вербовали агентов-информаторов, распространяли пропагандистскую литературу, опиум, оружие и т. д.
Все торговые и промышленные предприятия советских граждан и агентств в Китае находились под контролем торгпредства.
В непосредственном ведении Торгпредства находились следующие советские организации:
– Дальгосторг (Дальневосточная государственная торговля СССР), главная контора которой находилась в Хабаровске. Управляющим харбинского отделения был В.А. Игнатенко, сотрудник харбинского ОГПУ. При Дальгосторге было представительство Сучанских угольных копей, возглавляемое М.Т. Мироновым, который работал среди белых эмигрантов с целью выяснения руководителей и участников партизанских белых отрядов, нередко появлявшихся в районе Сучана.
– Центросоюз (Центральный союз торговых предприятий СССР). Управляющим харбинского отделения был В.З. Немчинов, его помощниками – А.И. Левин, М.Я. Линдберг, П.Т. Лизачев и М.П. Смородин. Последний являлся главноуполномоченным и Китае резидентом ГПУ.
– Сибкрайсоюз (Сибирский краевой союз кооперативов СССР) занимался сбытом советских продуктов и закупкой сырья и злаков для СССР. Во главе союза стоял уполномоченный по Дальнему Востоку резидент ГПУ А.Ф. Попов.
– Нефтесиндикат (Всесоюзный нефтяной синдикат) проводил операции с советской нефтью. Во главе его стоял М.К. Щербинский.
– Совторгфлот (Советский торговый флот) и Транспортная контора Амурского государственного пароходства имели свои отделения в Харбине. Первым управляющим был Л.Г. Быстрицкий, затем Кисельгоф, П.Е. Терентьев и П.С. Бурлан. Они также способствовали Коминтерну в коммунизации в Маньчжурии и Китая.
– Управление районного уполномоченного Российского Красного Креста и находившееся в его ведении агентство Дальневосточного Курортного управления СССР, как и другие советские учреждения, были лишь ширмами, за которыми развивалась подпольная и разведывательная деятельность. Они входили в состав Совета профессиональных союзов и возглавлялись одним и тем же лицом – К.А. Филипповичем.
– ХБО (Хабаровское благотворительное общество) входило в состав МОПР (Международного общества помощи революционерам). ХБО собирало средства для ведения коммунистической работы в Маньчжурии и Китае. Во главе стоял Магон, совмещавший эту службу с работой в Ревизионном комитете КВЖД.
– ОИМК (Общество изучения Маньчжурского края) состояло из секций: торгово-промышленной, естественно-исторической, историко-этнографической, геологической, искусств, медицинской, экскурсионной, социологической и редакционно-издательской. ОИМК вело исследовательско-изыскательную работу и снабжало Коминтерн всеми необходимыми сведениями о Маньчжурии. Для прикрытия настоящей деятельности во главе его были поставлены китайские граждане: доктор Ван Дзинчунь, председатель, и Ли Юаньхун, заместитель председателя. Вторым заместителем председателя был А.С. Мещерский, ветеринарный врач КВЖД. Членами комитета были советские служащие, коммерсанты и другие лица, имеющие советские паспорта.
Советская пресса на КВЖД была представлена газетами «Новости жизни», «Трибуна» и «Молва».
«Новости жизни» издавал З.М. Клиорин, редактировал С.Р. Чернявский. Вначале это издание было белоэмигрантской газетой, но с прибытием на КВЖД советских властей оно изменила свое направление и стало коммунистическим.
Редактором-издателем «Трибуны» был Б.Н. Федоров. Редактором-издателем «Молвы» был Н.П. Нечкин, до этого сотрудничавший с «Новостями жизни» под псевдонимом Ник. Девиль. Во время советско-китайского конфликта «Молва», как коммунистическая газета, была закрыта китайскими властями, и Нечкин был выслан из Харбина[92].
«Вестник Маньчжурии» и «Экономический бюллетень» являлись советскими органами для ведения исследовательской и разведывательной работы в Маньчжурии. К сотрудничеству в этих изданиях были привлечены публицисты и научные работники из среды белой эмиграции, хорошо знавшие политическое и экономическое положение в Маньчжурии и Северном Китае.
Существовавшее в Харбине полномочное представительство СССР было переименовано в советское генеральное консульство. Первым генеральным консулом был назначен резидент ГПУ Д.Д. Киселев, одновременно занимавший пост члена правления КВЖД. Первым вице-консулом и заместителем был назначен А.Я. Дяткович, член Ревизионного комитета КВЖД, вторым вицеконсулом – А.Н. Битиев, видный сотрудник ГПУ, в руках которого был сосредоточен маньчжурский аппарат ИноОГПУ. Заведующим паспортным отделом был назначен К.Э. Зейте, занимавший также пост начальника контрразведывательного отдела ГПУ.
Советские консульства были открыты на станциях Маньчжурия, Цицикар и Пограничная, с приданными им отделами ИноОГПУ, главами которых были обычно секретари консульств.
С 1920 года тайная агентура ВЧК-НКВД и МВД стала проникать за границу для ведения подпольной работы среди местных жителей и российской белой эмиграции.
Часть этой агентуры была направлена из Москвы непосредственно, другие были завербованы на местах. Третьи проникали за границу легально под видом торговых представителей, журналистов, артистов, туристов… Некоторые из них условно переходили на положение невозвращенцев, продолжая держать связь с центральными разведывательными учреждениями Советского Союза.
С созданием в Маньчжурии коммунистического аппарата агенты ГПУ стали играть большую роль во всех советских учреждениях в Маньчжурии и Северном Китае.
Основное ядро чекистского аппарата помещалось в здании советского генерального консульства в Харбине. Ряд чекистских резидентур был создан на линии КВЖД и городах Маньчжурии и Северного Китая. Одни резиденты подчинялись этому главному для Маньчжурии органу ГПУ, другие же работали самостоятельно, в условиях строгой конспирации, и подчинялись непосредственно дальневосточному ОГПУ в Хабаровске и центральному в Москве.
При советском генеральном консульстве в Харбине находился совершенно обособленный отдел во главе с тайным резидентом ИноОГПУ, подчинявшимся только главному отделу ИноОГПУ в Москве. Обычно эту должность в целях конспирации занимал один из секретарей или вице-консулов. В 1927–1928 годах этот пост занимал второй вице-консул Знаменский.
В Маньчжурии совершенно самостоятельно и независимо от местных резидентов вела работу резидентура ИноОГПУ советского посольства в Пекине. В разгар советской деятельности в Китае пост резидента советского посольства в Харбине занимал Рахманов, он же Влас, Марк и Северский.
В подчинении харбинского ГПУ были отделы при советских консульствах Мукдена, станций Маньчжурия и Пограничная. ГПУ содержало огромную сеть секретных агентов, осведомителей, филеров во всех службах и учреждениях КВЖД в Харбине и на линии, во всех советских предприятиях и частных фирмах, конторах, ресторанах, кафе, на телефонной станции, на почте, в большинстве эмигрантских организаций.
Аппарат ГПУ имел два отдела: внутренний и внешний. Первый выполнял обычные функции надзора и контроля над местной советской колонией. Внешний отдел подразделялся на четыре подотдела: политический, экономический, военный и секретно-оперативный. Эти подотделы делились на многочисленные секции: китайскую, японскую, корейскую, европейско-иностранную, американскую, эмигрантскую. Секции подразделялись на отделения: разведывательное, агитационно-вербовочное и т. д.
Агенты внутреннего отдела формировались без особых трудов по партийной линии, агенты же внешнего отдела подбирались с большой осторожностью. Секретные сотрудники (сексоты) вербовались из среды эмигрантов и иностранцев. До принятия на службу они тщательно рассматривались, изучалось их семейное и материальное положение, привычки, склонности, слабые места. Затем шел период обработки избранных лиц. Вначале им давались легкие поручения вполне невинного свойства за большое вознаграждение. После того как сексот давал те или иные сведения в письменной форме, с него бралась расписка особого содержания, часто с угрозами и шантажом. Сексот оказывался в полном распоряжении ГПУ, и его эксплуатировали до тех пор, пока он не становился «отработанным паром».
Нарушение сексотами взятых на себя обязательств обычно влекло тяжелые последствия. В 1928 году по постановлению коллегии ГПУ в Харбине «покончили жизнь самоубийством» Чухманенко, крупный коммунист, прибывший из Москвы на должность члена правления КВЖД и члена губкома, и Лабузо, бывший лейтенант российского флота, втянутый советскими агентами в работу для резидента ИноОГПУ советского посольства в Пекине.
Во главе основного аппарата ГПУ в Маньчжурии стояла коллегия из трех лиц, составляемая обычно из советского консула и двух представителей советской администрации КВЖД или другого советского учреждения в Маньчжурии. До советско-китайского конфликта 1929 года коллегию ГПУ возглавлял советский консул Б.Н. Мельников. После конфликта вместо отозванного в СССР Мельникова на пост был назначен новый генеральный консул М.М. Славуцкий-Аршавский. Члены коллегии ГПУ иногда менялись[93].
Еще задолго до перехода правления КВЖД в руки советского управляющего ожесточенная кампания против прежнего правления во главе с Б.В. Остроумовым была поднята газетой «Новости дня». Старое правление обвинялось в бесхозяйственности и даже умышленном вредительстве. Попутно с этой травлей харбинский представитель Дальневосточной республики Озорин (он же Кистер) через Дорожный профсоюз железнодорожников (Дорпрофсож или Дорожный комитет, Дорком) проводил стачки и подрывал нормальную деятельность дороги.
С появлением советских властей в Маньчжурии Коминтерн считал, что половина работы уже сделана. Многое было предоставлено самостоятельному развитию на местах. Советские агенты пытались провести в Маньчжурии то, что годами позже стало стандартным приемом Москвы: создание сателлита, республики так называемой народной демократии.
Одним из первых шагов советской власти на КВЖД было проведение на пост председателя Ревизионной комиссии генерала Ян Чжо. Еще мальчиком Ян был увезен в Россию известной Агреневой-Славянской[94] после турне ее хора по Дальнему Востоку. В России Ян Чжо получил отличное образование, в совершенстве овладел русским языком и после революции близко сошелся с советскими кругами. Затем агенты Коминтерна завербовали генерала Ян Юйтина, начальника штаба маршала Чжан Цзолиня. Генерал Ян Юйтин должен был поднять восстание в Мукдене, захватить власть, арестовать правительство и подчинить себе армию. Ян Чжо был намечен на пост главы Маньчжурской народной республики. Но планы Коминтерна сорвались. Ян Чжо и Ян Юйтин были казнены.
Год спустя советские власти подбили генерала Го Сунлина поднять восстание против Мукдена и стянуть туда свои войска.
По приказу маршала Чжан Цзолиня военный губернатор Цицикарской провинции генерал Цзинь Шэнь двинул свои войска на выручку Мукдена. Советский управляющий КВЖД воспротивился передвижению цицикарских войск и распорядился о закрытии пути на станции Куаньчэнцзы. Произошло столкновение войск Цзинь Шэня с железнодорожной полицией. Маршал Чжан Цзолинь отдал приказ об аресте Иванова и захвате речного флота КВЖД и портового оборудования по реке Сунгари. Советским властям пришлось еще раз примириться с провалом своих планов.
Осенью 1926 года на станции Пограничная при таможенном осмотре поезда, следовавшего из Владивостока на запад, в чемодане одного из пассажиров были найдены взрывчатые вещества, часовой механизм и большое количество американских долларов и японских иен. Арестованный пассажир оказался Бурлаковым, два брата которого находились в Мукдене, где должны были дать концерт во дворце маршала Чжан Цзолиня. Произведенное следствие показало, что адская машина должна была быть оставлена во дворце во время концерта и время взрыва было поставлено на ночь.
Вместе с Бурлаковым были арестованы и преданы суду его сообщники Власенко и Медведев. Арестованы были и два музыканта, братья Бурлаковы.
Участие советских властей в этом деле было явным, хотя они и свалили все на происки эмигрантов, а Бурлакова назвали «белобандитом». Бурлаков был приговорен к пяти годам тюремного заключения.
Официально советские власти отреклись от Бурлакова и его сообщников, но не переставали интересоваться их судьбой. Хотя мукденский советский консул избегал посещать Бурлакова и его сообщников в тюрьме, но из средств харбинского резидента Марка (Власа Рахманова) регулярно выплачивал жене Бурлакова по 200 долларов в месяц и время от времени выдавал различные суммы женам Власенко и Медведева.
Ответственным лицом по проведению многих заданий Коминтерна, включая разведывательную работу, в Маньчжурии был А.И. Геккер, по некоторым сведениям – бывший офицер императорского Генерального штаба, занимавший одно время пост военного атташе при советском посольстве в Пекине. Геккер также занимал на КВЖД негласный пост политического комиссара: ему были подчинены управляющие дорогой, сперва Иванов, затем сменивший его Емшанов, и советские резиденты Харбина и других городов Маньчжурии. Одним из главных его помощников и сотрудников был харбинский резидент Марк – Северский – Влас Рахманов.
Весной 1926 года Геккер прислал Рахманову проект о дальнейшем превращении администрации КВЖД в подсобный орган Коминтерна, для чего предлагал заполнить ответственные места на дороге «своими людьми». На посту секретаря правления КВЖД был Коренев, он же Мизулин, назначенный еще Ивановым. На вакантное место секретаря службы общих дел дороги Геккер прочил «товарища Клапфельда из Москвы». Третий важный пост, на который Геккер требовал поставить «своего человека», был пост инспектора или заведующего военными перевозками на КВЖД. Этот пост был временно занят генералом Сукиным, эмигрантом, который был переведен туда из Коммерческого агентства КВЖД.
По поводу Сукина Геккер писал в проекте: «Хоть он и работает для нас, но он не удовлетворяет нас, да мы и не можем полностью доверять ему. Для успешной работы абсолютно необходимо достать подходящего человека из Москвы, такого, который бы окончил Военную академию и работал в отделе военной связи».
Кроме того, Геккер считал необходимым привлечь других ответственных работников, переводчика и шифровальщика, выписав их из Москвы. «Понятно, – писал Геккер, – что они только номинально будут числиться на дороге, чтобы получать содержание».
В обязанности этих секретарей входило снабжение пресс-бюро при КВЖД сведениями для передачи иностранной печати, особенно китайской, японской и английской, касающимися Маньчжурии и КВЖД и выгодными для интересов Советского Союза, а также сбор информации экономического, политического и военного характера. Особенное внимание уделялось китайской армии, ее расположению, организации, снабжению; Южно-Маньчжурской железной дороге и другим железным и шоссейным дорогам в трех восточных провинциях; подвижному пути КВЖД, водному снабжению, графику расписаний и т. д.
Другой обязанностью секретарей была вербовка агентов разведывательной службы среди советских и китайских служащих.
В проекте Геккера особое внимание обращалось на преимущества такого разведывательного аппарата при КВЖД, которая оплачивала бы не только содержание секретарей, московских агентов и других секретных сотрудников, но и предоставляла бы им право бесплатного передвижения и неограниченные средства для содержания пресс-бюро.
Особое значение Геккер придавал должности управляющего военными перевозками на КВЖД. На обязанности этого управляющего было знакомство с передвижением китайских войск, разработка планов мобилизации дороги в связи с военными действиями, разрушение и восстановление ее. Управляющий военными перевозками должен был также вербовать агентов среди состава китайской железнодорожной охраны.
Проект Геккера учитывал также втягивание в разведывательную работу Общества изучения Маньчжурии и существовавшего до него Общества ориенталистов. Журнал «Вестник Маньчжурии» был использован для привлечения таких высококвалифицированных специалистов, как Андокский, Мацокин, Сурин, Андриевский – белых эмигрантах, которые писали статьи о вооруженных силах Дальнего Востока, политических группировках Китая, иностранном капиталовложении, путях сообщений в Маньчжурии и Северном Китае, водных путях, реках и так далее.
Трения между маньчжурскими властями и советскими агентами на КВЖД тем временем продолжались. После ареста Иванова и захвата речной флотилии на Сунгари власти провели обыски в помещениях Союза железнодорожников и в харбинском отделении торгпредства и закрыли транспортную контору Амурского государственного пароходства. В 1927 году мукденские власти потребовали от управляющего КВЖД передачи всех наличных средств дороги в мукденский банк и перевода финансовых операций на местные денежные знаки.
Это требование было вызвано небезосновательными подозрениями, что управляющий КВЖД устраивал различные финансовые манипуляции в пользу Советского Союза. Железнодорожный эксперт при нанкинском правительстве Дж. Мантель показал, что советский управляющий систематически обворовывал КВЖД, растрачивая большие суммы на то, что не имело отношения ни к самой дороге, ни к экономической жизни края.
В декабре 1928 года маньчжурские власти захватили телефонную станцию КВЖД. Действия маньчжурских властей заставили насторожиться советское руководство КВЖД.
Советская разведывательная и подрывная работа вызвала необходимость противодействия со стороны местных властей. Мукден направил в Харбин одного из своих лучших людей, Чжан Го-чэна, под видом начальника харбинского отдела Департамента народного просвещения, с заданием пресечь советскую подрывную работу. В помощь себе Чжан пригласил несколько эмигрантов, знакомых с политическим положением в Маньчжурии и на Дальнем Востоке. С этого времени началось привлечение русских эмигрантов на разведывательную службу всеми заинтересованными политическими группировками и различными иностранными правительствами.
Наряду с деятельностью Чжана развивалась деятельность и других разведывательных служб, особенно японской и английской. Япония давно заглядывалась на Маньчжурию как на лакомый кусочек, как на колонию, куда можно было бы направить миллионы безземельных фермеров. Франция была заинтересована в КВЖД и номинально считалась ее владелицей, так как Русско-Азиатский банк являлся французским учреждением. У Англии в Китае были большие коммерческие интересы, и судьба Маньчжурии тревожила ее. Америка была заинтересована в политике «открытых дверей» в Китае и сохранении равных прав и возможностей. Некоторые американские железнодорожные магнаты были не прочь принять участие в эксплуатации КВЖД и в постройке других железных дорог в Маньчжурии.
Понятно поэтому, почему советская деятельность в Маньчжурии привлекала к себе самое живейшее внимание иностранных держав.
Весной 1929 года Далькрайком созвал съезд сотрудников Коминтерна, находившихся в Маньчжурии. Об этом стало известно русским эмигрантским разведывательным органам, а через них мукденским властям. В конце мая Главное управление полиции Харбина получило дополнительные сведения о времени съезда в здании советского генерального консульства. В день съезда большой отряд китайской полиции во главе с начальником, генералом Ми Чунь Лином, оцепил здание советского консульства. В составе полициейского отряда находилось несколько русских служащих.
Предупрежденные одним из китайских служащих полиции, консульские власти наглухо забронировали входы. Только после угроз взломать двери полиции удалось войти внутрь здания, где консульские служащие спешно сжигали секретные документы. При обыске помещения в подвале оказались люди, не имевшие никакого отношения к консульской службе.
В числе арестованных восьмидесяти человек оказались: Мельников, генеральный консул в Харбине; Знаменский, вице-консул и резидент ИноОГПУ; Кузнецов, генеральный консул в Мукдене; Цимбаревич, управляющий Дальневосточным торгпредством; Таранов, инспектор советского торгового флота; Станкевич, видный служащий Коммерческого агентства КВЖД. Последние три являлись ответственными членами исполкома СМКК, который руководил работой всех профсоюзных, комсомольских, женских и других советских общественно-политических организаций в Маньчжурии.
При обыске было захвачено большое количество документов и других доказательств конспиративных действий против китайского правительства. Показания арестованных, как и захваченные документы, раскрыли полностью характер и масштаб коммунистической деятельности в Китае, направленной на свержение законного китайского правительства и установление в стране советского строя.
Одновременно с налетом на харбинское генеральное консульство были произведены налеты на советские консульства в Сахалине, Цицикаре и на станции Маньчжурия. Служащие харбинского консульства после допросов были освобождены, а 39 человек, не имевшие никакого отношения к советским консульствам и управлению КВЖД, были увезены Мукден и отданы под суд.
Москва немедленно выразила протест и решительно отвергла заявление правительства, что налет был вызван секретным совещанием сотрудников Коминтерна, сделав попытку придать сборищу из 80 человек в советском консульстве характер простой «встречи друзей». Нанкин в ответной ноте подтвердил, что националистическое правительство одобряет решительность мукденских властей, произведших налет на гнездо советского шпионажа и подрывной деятельности.
Кроме инкриминирующих документов, в советском консульстве были найдены официальные конверты японского генерального консульства и две печати американского консульства в Харбине. Москва поспешила заверить всех, что она совершенно ни при чем, и свалила все на эмигрантов, служащих китайской полиции, обвинив их в том, что они во время обыска подсунули конверты и печати с целью дискредитировать советские консульские службы.
Об истории с конвертами японское правительство умолчало, но еще больше усилило надзор за своими консульскими служащими. Государственный департамент США также не придал особого значения заявлению китайских властей по тем же соображениям, по каким это сделала Япония.
Большинство захваченных документов касалось политического положения в Китае и отношения к нему Коминтерна. Одна из телеграмм сообщала в Далькрайком следующее: «Волнения в Китае должны помочь нам выправить наше положение на Дальнем Востоке. Многие группы настроены против объединения Китая, и, если они выступят активно, мы сможем отвоевать себе то положение, которое мы занимали в Китае раньше… Проведение беспорядков пока еще преждевременно…»[95]
В начале июня мукденский генеральный консул Кузнецов был арестован с двумя консульскими служащими на станции Хайлар на пути в Москву. Задержанные были освобождены, так как осмотр багажа не показал ничего обличающего. Но пока маньчжурская полиция возилась с Кузнецовым, другой советский консульский служащий пересек маньчжурско-советскую границу на автомобиле с большим количеством багажа, в котором находилось, вероятно, то, что искали китайские власти.
Москва отозвалась еще одним резким протестом, напомнив нанкинскому правительству, что нота Карахана осталась без официального ответа. Нанкинское правительство никоим образом не обязано было отвечать, так как дипломатические отношения с Советским Союзом были прерваны за полтора года до этого. Что же касается угроз Москвы расторгнуть договор 1924 года, по которому она отказалась от прав экстерриториальности, Нанкин мог только напомнить о недавней роли ее в качестве защитницы Китая, настаивавшей на расторжении «колониальных цепей, прав экстерриториальности и особых привилегий».
Майский налет на советские консульства дал неопровержимые доказательства, что Москва стремилась превратить КВЖД в подсобный орган Коминтерна и широко пользовалась доходами дороги для подрывной деятельности против Китая. Захваченные при налете документы раскрыли сложную сеть советской политической игры. Документы показали, как успешно был проведен в жизнь проект Геккера. Управляющий КВЖД Ешманов, как и бывший до него Иванов, широко распоряжался средствами дороги на ведение подпольной работы, направленной против Китая и самой дороги.
В июле 1929 года китайские власти арестовали на КВЖД видных советских служащих и потребовали от Ешманова сдачи должности китайскому управляющему. Ешманов отказался и был снят с поста. Москва забила еще большую тревогу и предъявила Китаю трехдневный ультиматум «нормализовать положение на КВЖД или встать лицом к лицу с соответствующими мерами». Одновременно с ультиматумом Москва громко заговорила о «харбинских белогвардейцах», готовых использовать назревавший советско-китайский конфликт для борьбы против советской власти.
В середине июля Москва прервала отношения с Китаем, что фактически ничего не означало, так как Нанкин прервал их еще в конце 1927 года. За десять дней до ультиматума в Сибири и на Дальнем Востоке была проведена частичная мобилизация. Советские войска стягивались к станциям Маньчжурия и Пограничная. Пользуясь тем, что внимание Китая было отвлечено, советские агенты развили работу в Монголии: в Калгане и Урге «молодые монголы» вдруг выступили наспех составленным хором о нежелании подчиняться центральной власти Китая.
В среде эмигрантов по-своему воспользовались советско-китайским конфликтом. Один из белых вооруженных отрядов ворвался в пределы Забайкалья и вышел в 15 милях к северу от Нерчинска. Другой отряд переплыл Уссури и напал на сторожевую советскую заставу. Эмигранты-стражники на службе китайского правительства в стычках на Амуре убили несколько советских пограничников.
Для пресечения саботажа со стороны советских служащих китайские власти арестовали 85 железнодорожников на станции Хайлар и 60 на станции Покоту, наиболее активных членов Доркома и комсомола. Москва ответила угрозой захватить Харбин и сосредоточила у устья Сунгари свои речные канонерки. Саботаж тем не менее продолжался, причиняя КВЖД огромные убытки. Китайские власти усилили меры противодействия, и вскоре число арестованных советских железнодорожников возросло до двух с лишним тысяч.
В середине августа советские вооруженные части произвели нападение на Дайланор – угольную станцию южнее станции Маньчжурия. К этому времени столкновения белых партизан с красными силами приняли настолько угрожающий характер, что китайские власти были поставлены перед необходимостью отвода белых, чтобы не довести конфликт до размеров настоящей войны. Советская пресса запестрела заголовками: «Разоружить белобандитов», «Уничтожить белобандитов» и т. д. В приказе по Дальневосточной армии Блюхер требовал уничтожения белых эмигрантов, способных носить оружие, которых он насчитывал в Маньчжурии до пяти тысяч.
Советско-китайский конфликт начал принимать мировое значение. Сообщение, что при Дальневосточной армии находятся японские офицеры – как бы фантастично оно ни было, – встревожило нанкинское правительство. При этом упоминалось, что Москва и Токио достигли соглашения, по которому Япония окажет помощь Советскому Союзу за предоставление ей концессии на рыбные промыслы в Охотском море и что Токио был против иностранного вмешательства в советско-китайский конфликт в связи с предложением государственного секретаря США Стимсона разрешить его мирным образом.
Стимсон на самом деле подал эту мысль заинтересованным странам. Как ни странно, подобную мысль высказала и Москва, готовая согласиться на создание временной международной комиссии для управления КВЖД, чтобы только предотвратить переход ее в руки китайских властей.
Аресты советских служащих на КВЖД продолжались. В административном порядке была закрыта советская пресса в Маньчжурии, в том числе газеты «Трибуна», официоз СПС, и «Молва». СПС отдал приказ советским гражданам бросать работу на КВЖД с целью срыва движения в разгар усиленного экспорта бобов. Бросавших работу советских железнодорожников арестовывали, а на их места назначали эмигрантов. Лагерь Сумбэй за рекой Сунгари пополнялся все новыми арестованными. В Харбине вместо закрытых прокоммунистических газет появился подпольный листок «Харбинская правда».
Осенью 1929 года советские войска ворвались в Маньчжурию со стороны станций Пограничная и Маньчжурия. Под угрозой оказались большие казачьи поселения в Трехречье, в районе, который граничил с одной стороны с рекой Аргунь, с другой – с отрогами Хингана и с третьей – с линией КВЖД.
Трехречье было населено забайкальскими казаками и переселенцами, которые создали там богатейший край. Хуторяне имели там маслобойные и сыроваренные заводы, а скот считали в десятках тысяч голов. Самым большим селением была Драгоценка, в которой находились станичное правление, церковь и школа.
Пока регулярные армейские части оперировали против китайских войск молодого маршала Чжан Сюэляна, карательные отряды НКВД расправлялись с мирным населением.
Еще задолго до конфликта хабаровский областной отдел ГПУ сформировал особый отряд, во главе которого был поставлен чекист Жуч, служивший одно время в отряде барона Унгерна и отличавшийся в нем исключительной жестокостью.
Отряд Жуча переправился через Аргунь и прошел «огнем и мечом» по мирным поселениям Трехречья. Насилию, разбою, дикой расправе не было конца. В одном из казачьих поселений было зверски убито более 140 человек, включая женщин и детей. Несколько раненых добрались до Хайлара и поведали об ужасах, перенесенных мирным населением. Свыше 600 трехреченских поселенцев было вывезено в Советский Союз. Японское консульство на станции Маньчжурия пыталось защитить мирное русское население, но ничего не могло сделать. Судьба вывезенных выяснилась позже: часть была расстреляна, большинство попало в концлагеря и тюрьмы.
Эмигрантское население Харбина устроило массовую демонстрацию в знак протеста против советских бесчинств в Маньчжурии, и особенно в Трехречье. Оно потребовало от германского консула, взявшего на себя защиту интересов СССР во время конфликта, предоставления Лиге Наций фактов о советских зверствах над мирным населением.
Хотя требования эмигрантов и не дошли до Лиги Наций, подробности советской расправы над мирным русским населением Маньчжурии предстали во всей полноте перед мировой общественностью. Пострадавшим стала поступать помощь. На призыв Харбинского комитета помощи беженцам откликнулись многие организации и частные лица, пожертвовав большие суммы в помощь пострадавшим.
Пока советские карательные отряды продолжали чинить расправы над мирным русским населением, китайские власти в Маньчжурии действовали по-своему. Харбинское советское консульство еще раз подверглось налету. На КВЖД продолжались аресты советских железнодорожников, подозреваемых в саботаже и вредительстве. Под горячую руку китайские власти закрыли Юридический факультет и Общество изучения Маньчжурии. Последнее учреждение еще могло подпадать в разряд враждебных, вследствие того, что им широко пользовались разведывательные органы Геккера, но Юридический факультет был чисто академическим учреждением, созданным профессорами из числа белых эмигрантов, устав которого был утвержден китайским правительством еще в начале двадцатых годов.
Пока шли операции в Северной Маньчжурии, в Мукдене произошел суд над участниками коминтерновского съезда в Харбине, захваченными при налете на советское консульство. По статье закона «о нарушении трех принципов Сунь Ятсена» о недозволенных сборищах подсудимые были приговорены к тюремному заключению на сроки от двух до десяти лет.
Нанкин не был в состоянии оказать даже самую малую военную помощь маршалу Чжан Сюэляну. Советско-китайский конфликт подходил к неминуемой развязке. Под шумок московские агенты подняли Монголию на восстание против Китая и отделение от него в пользу Советского Союза. В Калгане, Урге и других монгольских городах «молодые монголы», к этому времени достаточно натасканные, старательно выполнили данные им поручения. В маньчжурских событиях Москва отыгралась приобретением еще одного подвластного ей народа.
В официальной советской версии о советско-китайском конфликте говорится как о трех военных операциях: сунгарийской, маньчжуро-чжалайнорской и мишаньской (мишаньфунской).
В сентябре китайские военные части совместно с эмигрантскими отрядами произвели ряд налетов на советскую территорию в районе рек Амур, Сунгари и Уссури. В середине октября канонерки Амурской флотилии обстреляли береговые китайские укрепления у устья Сунгари, высадили десант и захватили город и крепость Лахасусу.
Маньчжуро-чжалайнорская операция была проведена войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) по «ликвидации беломаньчжурских войск». В середине ноября 1929 года мукденские войска Чжан Сюэляна совместно с русскими белогвардейцами нарушили советскую границу в Забайкалье и начали наступательное движение со стороны станций Чжалайнор и Маньчжурия. Командование ОКДВА сосредоточило севернее станции Маньчжурия один стрелковый корпус, отдельную кавалерийскую бригаду, танки и артиллерию. Поддержанные авиацией, советские войска повели наступление, продолжавшееся два дня. После перегруппировки командование ОКДВА наступление продолжило. В течение недели были захвачены станция и город Маньчжурия и Хайлар.
По предварительному соглашению советского правительства с Японией советские войска дальше Хайлара не пошли.
Мишаньская (мишаньфунская) операция была проведена западнее острова Ханка, в районе которого действовали отдельные белые партизанские отряды. 17 ноября при поддержке авиации советские войска повели наступление на 1-ю Мукденскую кавалерийскую дивизию, расположенную вблизи города Мишань, и 42-й пехотный полк. Наступление продолжалось два дня, и к исходу 18 ноября вся местность до реки Мурень была очищена от маньчжурских войск.
22 декабря 1929 года был подписан хабаровский протокол, по которому военные действия в Маньчжурии были закончены, советские арестованные освобождены и на КВЖД восстановлено прежнее положение, обусловленное соглашением 1924 года.
Несмотря на обещание увести вооруженные силы, советские власти продолжали долгое время держать красноармейские части в районе станции Хайлар, отговариваясь тем, что это были «независимые монгольские части, не подчиняющиеся советскому командованию».
После подписания перемирия подпольная деятельность советских властей заметно сократилась, но доминирующее положение советских правителей на КВЖД оставалось прежним.
Зато стало более затруднительным положение русских эмигрантов. Боясь катастрофического исхода конфликта, китайские власти решили разоружить белые отряды. Таких, за исключением небольших белопартизанских групп, не было. Но то, что сделали китайские власти, было моральным разоружением: они выслали из Харбина и других городов Маньчжурии видных вождей эмиграции.
В среде эмигрантов в Маньчжурии, только что начинавших оседать и устраиваться на новых местах, появилась небезосновательная тревога. Было ясно, что попытка укрепить советское влияние в Маньчжурии не останется без вызова со стороны Японии. Осознание безвыходности положения между наковальней и молотом заставило русских эмигрантов в Маньчжурии искать более спокойных мест. Началась усиленная тяга в другие портовые города Китая, и главным образом в Шанхай.