Среди многих причин, приведших к развалу Белого движения, главными были отсутствие четко выработанной политико-экономической платформы Временного правительства; разногласия среди белоповстанческих вождей, переходившие подчас в открытую вражду; пассивность населения, граничившая с фатальной самообреченностью; безразличие великих держав не только к судьбе России и ее народов, но и к судьбе всего остального мира.
При Омском правительстве адмирала Колчака находились военные и дипломатические миссии великих держав, но ни одна из них не удостоила его признанием. Исконно демократическое население Сибири, не знавшее ни помещиков, ни крепостных, население независимое и зажиточное, не оказало ему никакой поддержки. Мобилизация проходила в условиях враждебности и глухого сопротивления. За счет трагически таявшего фронта непомерно росли тыловые учреждения, дутые «бумажные» формирования, в которых, кроме громких названий (такой-то гусарский, уланский полк) и небольшого командного состава, ничего не было.
Безответственные действия отдельных военачальников, принявших меры карательного характера за открытую борьбу против врагов Временного правительства, углубляли и так ставшую уже непроходимой пропасть между правительством и населением[74]. Неудачи на фронте, «атаманщина» в глубоком тылу ускоряли процесс развала. К концу 1919 года было совершенно очевидно, что падение Омского правительства – вопрос самого ближайшего времени.
В легковерных расчетах на союзную и другую иностранную помощь правительство адмирала Колчака строило надежды даже на чешские войска, сформированные из австро-германских военнопленных. Но чехи были заинтересованы исключительно в наиболее быстром и безопасном следовании через Сибирь и отбытии на родину со всем тем, что они успели захватить по пути, включая большое количество российского золота.
Интервенция союзных войск в Сибири была отчасти вызвана желанием сохранить огромные военные запасы, поставленные Соединенными Штатами Америки и попутно сохранением порядка, с чем невольно была связана ориентация на Омское правительство. Франция больше всего была заинтересована в отправке на родину чешских эшелонов, что она и поставила условием, прежде чем согласиться на участие в интервенции.
Разногласия среди глав иностранных экспедиционных войск начались с первых дней интервенции. Генерал Грейвс, командовавший американским экспедиционным корпусом, строго придерживался принципа невмешательства в русские дела. В этом отношении он не только расходился с генералом Ноксом, английским командующим, настаивавшим на большей помощи адмиралу Колчаку вооружением и финансами, но и с Государственным департаментом в Вашингтоне. Итальянское участие было почти незаметно. Заботы генерала Жанена не шли дальше помощи чешским эшелонам. Генерала Ойта интересовало проведение в жизнь планов Японии, не имевших ничего общего с миссией интервенции.
Позиция американского правительства не была ясной. Генерал Грейвс не считался с мнением американского генерального консула во Владивостоке Харриса и американского посланника в Токио Моррисона, представлявших в ставке адмирала Колчака Государственный департамент. Прямолинейный, если не сказать – одноколейный, армейский подход не позволял генералу Грейвсу разобраться в сложном положении, в котором находилась Россия, включая Сибирь, не говоря уже о каком-либо даре провидения и политической прозорливости. Грейвс не понимал, что шла жесточайшая братоубийственная война, ослеплявшая ненавистью и жестокостью ее участников. Чудовищные акты жестокости, мести совершались одинаково белыми и красными, принося тем и другим – а еще больше местному населению – нечеловеческие страдания. Взывать к морали в свете воскресной библейской школы в условиях подобного озверения было по меньшей мере наивно. К тому же Грейвс взывал только к вождям Белого движения, забывая о другой стороне Гражданской войны.
Пристрастность генерала Грейвса создала ошибочное впечатление, что американские власти не только сочувствовали красным, но и явно помогали им. Взаимное непонимание выразилось в ряде трагических инцидентов, от избиения отдельных американских солдат до обстрела семеновским бронепоездом американского эшелона, в котором было убито несколько американских солдат[75].
К концу 1919 года стало очевидным для союзников, что дальнейшее пребывание иностранных экспедиционных корпусов в Сибири было бесполезно. Омское правительство было накануне падения и уже оставляло Омск. Фронт перестал существовать. Крупные силы красных партизан накапливались в глубоком тылу в районе Иркутска. Чехи спешно пробирались к Владивостоку последними двумя эшелонами, к которым примкнули иностранные миссии и часть Омского правительства. Обращение Омска о пропуске поезда с правительством впереди последнего чешского эшелона было отклонено генералом Жаненом.
Командование Красной армии билось в истерике, посылая телеграмму за телеграммой в иркутский Революционный военный совет с настойчивым приказом не допустить вывоза российского золота, находившегося в переднем чешском эшелоне. 25 января 1920 года чешское командование выдало Иркутскому Реввоенсовету адмирала Колчака и его министра Пепеляева. Теперь золото могло безопасно следовать по пути во Владивосток.
За месяц до выдачи чехами адмирала Колчака генерал Грейвс докладывал Военному департаменту в Вашингтоне: «Меры безопасности требуют сосредоточения американских войск, что вызывает необходимость покинуть части нашего сектора охраны Сибирского пути. Мы быстро приближаемся к положению, в котором примыкаем к Калмыкову, Семенову и Розанову в их борьбе против тех русских, которые пытаются установить правительство, опирающееся на широкие слои населения… Эти люди – не большевики, как это понимается в Соединенных Штатах»[76].
Четверть века спустя история повторилась почти день в день, когда генерал Маршалл, представитель президента Трумэна в Чунцине, дал себя убедить, что китайские коммунисты «либералы и аграрные реформисты».
Для Японии интервенция в Сибири была одним из важнейших актов участия в международных делах. После легкой победы над Германией в 1916–1918 годах и отторжения ее азиатских и тихоокеанских владений Япония преисполнилась сознанием, что ей предстоит выполнить особую миссию. Характер этой миссии был узконациональный и преследовал честолюбивые и эгоистические цели таких государственных деятелей, как барон Гиичи Танака.
Для западных союзников сибирская интервенция была неприятным и докучливым придатком к концу Первой мировой войны, для Японии же она явилась первой фазой грандиозного плана построения мощной империи в Азии. Дружелюбия к Омскому правительству, и в частности к адмиралу Колчаку, Япония не проявляла. Адмирал Колчак не шел ни на какие компромиссы относительно российских владений. Зато ставка на атамана Семенова сулила заманчивые выгоды.
За несколько дней до выдачи красным партизанам адмирала Колчака во Владивостоке произошел переворот. Накануне переворота генерал Розанов на особом собрании офицеров Владивостокского гарнизона заявил, что «он будет до последней капли крови защищать город». Но в тот же вечер, в японской шинели с большим меховым воротником и в меховой шапке, в сопровождении своей семьи Розанов проследовал на японский миноносец.
Во Владивостоке создалось Земское правительство, явившееся своеобразным буфером между Японией и правительством ДВР. Японские войска в Приморье оставались еще в Никольск-Уссурийском[77], Раздольном и Владивостоке. В руках красных партизан находилась вся остальная территория Приморья.
Несмотря на данное обещание оставить территорию русского Дальнего Востока, Япония все еще колебалась, не сделать ли ей еще одну попытку задержаться в Приморье, тем более что социалистическое правительство Медведева начинало видеть угрозу одинаково слева и справа.
В мае 1921 года во Владивостоке снова произошел переворот и к власти пришли спичечные фабриканты братья Меркуловы. Одним из первых актов меркуловского правительства было вступление – не без давления со стороны японского командования – в переговоры с атаманом Семеновым, находившимся тогда в Порт-Артуре. Семенов согласился примкнуть к новому правительству, но на условии продолжения вооруженных действий против коммунистической власти.
Через месяц после переворота на Дальнем Востоке части Временного приамурского правительства повели успешную кампанию по зачистке края от красных партизан. Но в этой кампании участвовали не семеновцы, а остатки каппелевских войск.
В ноябре ижевские части под командованием генералов Вержбицкого, Сахарова, Молчанова, Пучкова и других начали поход на Хабаровск. После того как пал Хабаровск, белые части вышли на Амурскую железную дорогу, но, встретившись с крупным сосредоточением красных сил, окопались у Волочаевки. 5 февраля 1922 года, при 35-градусном морозе, в глубоком снегу, белые повели наступление.
Начались ожесточенные бои, продолжавшиеся десять дней. Силы красных, с преобладающей численностью, наконец прорвали оборону белых и заняли Волочаевку.
Победа красным досталась большой ценой, и Блюхер, командовавший частями Красной армии, вынужден был сделать шестимесячную передышку, прежде чем решиться продолжить наступление на Владивосток.
В июне Народное собрание было распущено и вместо него приступили к созыву Земского собора. Правителем Приамурского правительства был избран собором генерал М.К. Дитерихс. Положение ухудшалось с каждым днем. Японские войска были накануне эвакуации. Объявленная мобилизация дала только 170 человек. Мистически настроенный правитель Земского собора пытался поднять религиозный порыв во владивостокском населении и в остатках войск, но крестные ходы с иконами и хоругвями меньше всего способствовали спасению отчаянного положения.
Последним боям Белого движения суждено было разыграться у Спасска, куда Блюхер стягивал красноармейские части. 9 октября Спасск был отдан красным. Через неделю генерал Дитерихс отбыл в Японию. Братья Меркуловы успели уехать еще раньше. Через две недели японские войска оставили Владивосток.
С крушением Белого движения Маньчжурия выдвинулась как плацдарм для создания новых возможностей борьбы против советской власти в России.
Полоса отчуждения, как назывался коридор вдоль Китайско-Восточной железной дороги, была своеобразным государством в государстве, в котором существовали российские законы, суд, администрация, полиция, железнодорожная охрана, огромный штат русских служащих, начиная с управляющего дорогой генерала Д.Л. Хорвата и кончая последним стрелочником.
Начатая в 1898 году постройка КВЖД была закончена в 1903 году. Концессия с китайским правительством на право экстерриториальности полосы отчуждения была заключена формально от имени Русско-Азиатского банка для Общества КВЖД, акционерного предприятия, пакет которого в одну тысячу акций находился в руках российского правительства.
Имущество КВЖД в 1903 году оценивалось в 375 млн золотых рублей. Кроме дороги общество владело 20 пароходами, пристанями и другим речным имуществом; ее Тихоокеанская флотилия оценивалась в 11,5 млн рублей. У КВЖД были свой телеграф, угольные и лесные концессии, школы, больницы, библиотеки, железнодорожные собрания[78].
В 1917 году Временное правительство назначило генерала Д.Л. Хорвата комиссаром полосы отчуждения КВЖД[79]. Хотя большевикам и удалось создать на дороге советы рабочих комитетов, но управление по-прежнему находилось в руках Хорвата, опиравшегося на население, торгово-промышленные круги и консульский корпус.
Весной 1918 года генерал Хорват участвовал в совещании, созванном в Пекине российским [царским] послом князем Кудашевым, на котором присутствовали и адмирал Колчак, и представители союзников. Положение генерала Хорвата само по себе выдвигало его на пост главы движения за поддержку Временного правительства на Дальнем Востоке. На его обращение за помощью к союзникам откликнулась только Япония, но она предложила неприемлемые условия: уничтожение Владивостокской крепости и превращение города в свободный порт; исключительное право горных и лесных разработок в Сибири в японских интересах; свободная навигация японских судов по Амуру и т. и. Генерал Хорват прекратил переговоры с Японией и этим приобрел репутацию человека, не идущего на сдачу российских прав и имущества иностранцам[80].
В годы Гражданской войны и союзнической интервенции в Сибири дорога находилась под совместным контролем Международного комитета, во главе которого стоял американец Джон И. Стивенс.
КВЖД находилась в тяжелом финансовом положении. Япония пыталась завладеть дорогой после падения Омского правительства, но не решилась испортить отношения с одним из союзников, так как Русско-Азиатский банк считался французским учреждением, кроме того, Стивенс, как глава комитета и управляющий дорогой, тщательно оберегал интересы ее.
После падения Омского правительства китайские власти по собственному почину ввели в правление трех своих членов, распустили русскую железнодорожную охрану, закрыли русскую почту и подчинили полицию своей администрации.
Полоса отчуждения была выделена в Особый район трех восточных провинций, главноначальствующему которого были даны широкие полномочия, вплоть до права назначать по своему выбору управляющего дорогой. Первым управляющим КВЖД при китайских властях был назначен инженер Б.В. Остроумов.
Жизнь русских железнодорожников проходила в завидных условиях: они имели отличное жалованье, казенные квартиры с отоплением, всевозможные привилегии. Край был богат зверем, птицей, рыбой, хлебом; жизнь была дешевой и привольной, о какой большинство железнодорожников, приехавших в полосу отчуждения из бедных центральных и украинских губерний, не могли и мечтать.
Казалось, ничто не могло встревожить этот благополучный мир. Великая война, грозная российская революция, наступивший в России голод разыгрались далеко, чтобы всколыхнуть его безмятежное состояние. Он делился на две части: на Харбин и на «линию».
Харбин был средоточием всего насущного, своеобразным казенным рогом изобилия: оттуда сыпались наградные, пособия, заботы благодушного начальства. В Харбине, центре этого мира, находилось главное железнодорожное собрание, русская драма и опера, украинская драма, цирк, кинематографы, кафешантаны. Жизнь в нем била ключом, всего было вдоволь, на всех хватало с излишком.
На «линии» же был простор, широта. С востока к самым шпалам подходил царственный маньчжурский лес; с запада простирались необъятные монгольские степи. Все это было полно зверьем, дичью, рыбой. На «линии» закупалось мясо, не фунтами, а пудами или тушами. Погреба железнодорожников ломились от диких коз, фазанов, гусей, уток, всевозможных солений и печений. Гостеприимству, хлебосольству не было предела. Затяжные праздники, дни рождений, именин, свадьбы, крестины, похороны шли своим чередом в изобилии и пресыщении.
И вот эту вольготную, безмятежную жизнь грубо нарушили непрошеные гости, остатки разбитых белых армий, прибывшие в Маньчжурию с запада и востока. С ними прибыли беженцы, их семьи. Кое-кто обладал имуществом, были даже дальновидные люди, которые заранее в казенных товарных вагонах перевезли свое хозяйство в спокойную Маньчжурию, но таких были единицы.
Подавляющее же большинство, в особенности армейская масса, обладало только тем, что было на нем: истрепанное обмундирование, карман пустой, а если что и было в нем, то только семеновские «голубки»[81] или облигации Временного правительства, что, в общем, было одно и то же.
Для большинства впереди была полная неизвестность, но об этом мало кто думал. Преобладала бодрая уверенность, что положение временное, что оно только на полгода, на год, после чего родина опять позовет всех. О том, что придется познать «тяжесть чужих ступеней и горький хлеб изгнания», никто тогда не думал. Поэтому собственное положение, несмотря на всю его трагичность, не заботило особенно. Казалось, все, что нужно было: устроиться временно и выждать более благоприятной погоды, попутного ветра, который доставит на родину, когда там изменится политическое положение. Но это «временное устройство» и составляло главную проблему. Большинство было в армии с начала мировой войны, и в течение последних пяти-шести лет единственным их занятием была война. Другого дела они не знали, а если и знали раньше, то забыли о нем.
Появление этих людей всколыхнуло безмятежный мир железнодорожников-старожилов, посягнуло на их более чем сытое существование и зародило тревогу, что и с ними самими может произойти нечто подобное.
Эмигранты-беженцы встревожили и всколыхнули не только мир железнодорожников в Маньчжурии, они потрясли и весь Китай. Впервые китайский народ осознал, что бедность, лишения, беззащитность, бесправие, полуголодное существование не только удел кули[82]. Он увидел, что это стало и уделом русского беженца.
Впервые до сознания китайского народа дошло, что «белые люди», которых он до этого знал как могущественных, богатых, утопавших в роскоши и неге в полудворцах и виллах Шанхая, Тяньцзиня, Циндао, могут оказаться такими, как русские беженцы.
Это сознание оставило в китайском народе неизгладимый след. Появление в Китае обездоленных русских эмигрантов раз и навсегда покончило с мифом о могуществе и избранности белокожих людей.
Все, что произошло в Китае позже, имело прямое отношение к этому прозрению.
В октябре 1922 года, после падения Приамурского правительства, последние остатки белых армий покинули Владивосток. Каппелевские корпуса генералов Бородина и Молчанова перешли китайскую границу у Хунчуна и сдали оружие китайским властям.
Другие остатки белых вооруженных сил и их семьи отплыли из Владивостока на тридцати наспех собранных кораблях. Обычное трехдневное плавание превратилось в длительную одиссею, полную лишений и мытарств.
Интернированные китайскими властями корпуса были размещены по лагерям в Мукдене. Тысячи человек, мужчин, женщин и детей, должны были пройти те же испытания, через которые за два года них прошли военнослужащие, их семьи и беженцы, попавшие из Забайкалья в лагеря Цицикара.
На содержание беженцев китайское правительство отпускало средства, едва достаточные для полуголодного существования. Мизерные остатки казенных средств быстро иссякли. Оставалось надеяться только на себя.
Не в лучшем положении оказались и одиночки, просочившиеся в Харбин и в другие города Маньчжурии. Очутившись в положении нежелательного элемента в глазах местных властей, они с трудом могли найти себе пристанище и работу. Но все же это было лучше жизни за проволокой лагеря, все же здесь было больше перспектив на будущее. За взятки можно было от властей права на проживание в Особом районе Восточных провинций, как стала официально называться полоса отчуждения КВЖД.
Образование многочисленной белой эмиграции на рубежах Советского Союза создавало невыгодную для советских правителей обстановку в глазах мирового общественного мнения. Белая эмиграция стала бельмом на глазу. Поэтому с самого начала ее существования советское правительство повело усиленную кампанию за возвращение эмигрантов на родину. Произошло это и в Китае, где власти сами старались освободиться от пришлого и беспокойного элемента. Они не только не препятствовали частым наездам советских агентов-уговорщиков в лагеря беженцев, но и требовали от последних обязательного посещения собраний, на которых выступали коммунистические зазывалы. Но уговоры действовали слабо. Вести с родины не предвещали ничего доброго, террор советской власти продолжал свирепствовать даже против тех, кто не имел ничего общего с Белым движением. Русское население Дальнего Востока безжалостно выкорчевывалось и распылялось по всем просторам Сибири и Дальнего Востока.
После неудачи с заманиванием на родину советское правительство перешло к требованию выдачи им китайскими властями белых эмигрантов. Китайское правительство не решалось протестовать по поводу вмешательства советских властей во внутреннюю жизнь суверенного государства. О принципе политического убежища оно не имело даже самого малого понятия.
Были выдачи советским властям отдельных белых эмигрантов, были массовые выдачи, как, например, случай, когда из цицикарского лагеря была выделена группа в сто человек для отправки в Советский Союз. Обращение к китайским властям тогда еще незначительных эмигрантских организаций не имело никаких результатов. Генерал Рычков, начальник западного отделения железнодорожной полиции, отказался предпринять что-либо на том основании, что не имел никаких полномочий. Выручка пришла совершенно неожиданно от японских резидентов города Маньчжурии, на станции которого стоял состав с эмигрантами перед отправкой его на Забайкальскую дорогу. Невзирая на протесты китайской охраны, японцы открыли вагоны и выпустили заключенных эмигрантов[83].
Бесправное положение эмигрантов совпало с деятельностью советских агентов в Китае при кантонском правительстве Сунь Ятсена. От исхода их деятельности зависела судьба русской эмиграции в Китае, насчитывающей тогда четверть миллиона человек. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в некоторых кругах эмиграции, привыкших за последние годы к дворцовым и недворцовым переворотам, зародилась мысль о захвате власти сперва в Харбине, а потом и во всей Маньчжурии.
Несмотря на всю безрассудность плана, он серьезно обсуждался, распределялись роли заговорщиков, захват зданий, складов оружия. В основе заговора лежал советский замысел по отчуждению Маньчжурии и превращению ее в советскую народную республику. Автором заговора был некто Берсенев, редактор журнала «Вестник Маньчжурии», органа Экономического бюро КВЖД, которому стало известно о переговорах А. Смирнова, секретаря Северо-Маньчжурского коммунистического комитета, с некоторыми лицами, близко стоявшими при маршале Чжан Цзолине.
Дальше обсуждения деталей переворота дело не пошло. Проблемы быта, устройства жизни отодвигали на второй план «государственные замыслы», как бы увлекательны и заманчивы ни были бы их фантастические взлеты! Надежды на заметное улучшение эмигрантского быта были весьма слабы. Поиски заработка приводили к тяжелой работе на лесных концессиях, к службе охранниками, к поденщине за мизерное вознаграждение, едва дававшее возможность существования. Вопрос с правом на жительство продолжал оставаться острым еще долгое время, так как большинство или не имело никаких документов, или имело временные документы.
Скрывание от периодических облав полиции на беспаспортных, случайное скитание по углам, хроническое безденежье и безработица еще долгое время продолжали оставаться характерными чертами жизни русских эмигрантов.
Русские старожилы Маньчжурии и особенно Харбина недоброжелательно встретили эмигрантов. Десятки тысяч нуждающихся людей нарушили безмятежный мир железнодорожников и заставили призадуматься, что и их положение не так прочно, как могло казаться. Вскоре маньчжурские старожилы убедились в этом воочию, когда раздор между Китаем, Советским Союзом и Японией из-за КВЖД выбил из-под ног прочную основу их существования.
Пришельцы осели и, как могли, начали устраиваться на новых, поначалу столь негостеприимных местах. Но постепенно пришельцы и старожилы свыклись друг с другом. Последние нашли в первых то, чего им не хватало: людей более высокой культуры, характера, предприимчивости, выдержки. Пришельцы оказались чрезвычайно жизнеспособными, нужда – мать изобретательности и предприимчивости. На гребне эмигрантской волны появились новые предприятия: рестораны во главе с «бывшими людьми», с институтом «интеллигентных кельнерш», артели кустарей, мастерские, комиссионные магазины, конторы по спросу и предложению; появились допотопные автомобили-такси, а у их стоянок – погребки с горячей едой и дешевой харбинской водкой.
В проблемах быта для пришельцев почти незаметно прошли перемены на КВЖД. Появление там новых хозяев, советских и китайских директоров, было только началом тех значительных перемен, которым суждено было произойти несколькими годами позже.
В этих чреватых последствиями условиях создавалась жизнь белой эмиграции на отрезке в четверть с лишним века, так резко отличавшаяся от жизни других очагов русского эмигрантского рассеяния на земном шаре.
В середине двадцатых годов население Харбина составляло около полумиллиона, из них русских жителей было около 150 000[84]. Несмотря на переход многих железнодорожников в советское подданство, больше чем половина русского населения Харбина оставалась белой.
В Харбине была богатая еврейская колония, во главе которой стоял популярный доктор И.А. Кауфман. Это была колония крупных предпринимателей, концессионеров, банкиров, владельцев мельниц, контор, складов. Зажиточной была польская колония, у которой было свое консульство, гимназия имени Сенкевича, большое польское собрание. Во главе польской колонии стоял Г.Г. Эмерс, в прошлом крупный землевладелец на Кавказе. Татарская колония была объединена в тюркско-татарскую общину. Среди некоторых кругов этой общины господствовало так называемое удельско-уральское течение, сводившееся к идее создания Татарской республики и отделения ее от России. Значительно меньше были колонии армянская, грузинская, эстонская и другие.
После первых трудных лет пришлое население Харбина приспособилось к новым условиям. Начав свой опыт в Харбине, а затем повторив его по другим городам Китая, вплоть до Шанхая, русская эмиграция проявила поразительную жизнеспособность и приспособляемость в борьбе за существование и выход на прочные экономические берега.
Харбин разросся еще больше, появилось много новых предприятий, частью временного, частью более длительного характера. Бойко заработали кабаре, кафешантаны, рестораны, ломбарды, особенно последние, в которых накапливались в руках ростовщиков коллекции драгоценностей, золота, мехов, фамильного серебра.
Большинство новых предприятий было рассчитано на обслуживание досуга мало обремененного делами Харбина. Состоятельных людей, иностранных и консульских служащих, агентов различных разведок было достаточно. Харбин становился важной ареной для политической игры и авантюр, и деньги на них легко лились из безотчетных источников.
Богатая знать собиралась в кафешантане «Бомонд» и в загородном ресторане «Яр». Это были излюбленные места для прибывших в 1924 году советских агентов, секретарей советского консульства Пичугина, Кузнецова, Сошникова, совмещавших консульскую службу с работой в ОГПУ. В «Бомонде» и у «Яра» у них были свои кабинеты для встреч с нужными людьми. Управляющий «Бомонда», беженец из Германии, хорошо говоривший по-русски, был связан со всеми находившимися тогда в Харбине разведками, начиная от советской резидентуры, через японцев, англичан, американцев, вплоть до третьего отдела Бюро по делам российских эмигрантов. Кафешантанные дивы, «интеллигентные кельнерши» и просто любительницы авантюр вербовались различными агентурными службами для работы по сбору информации и по распространению ложной информации, что было не менее важно. Нередко применялись форсированные способы привлечения к агентурной работе, вплоть до шантажа и угроз.
На КВЖД широко занимались контрабандой, провозом опиума, золота, различных драгоценностей. Опиум в Китай шел из Приморья, где корейцы засеивали маком огромные пространства, очищенные в уссурийской тайге. В контрабанде опиума участвовали пограничные чиновники, железнодорожная прислуга и полиция.
Операциями по перевозке опиума ведали особые кампании, возглавляемые дельцами, среди которых были корейцы, еврейские предприниматели и старожилы-железнодорожники. Одними из самых крупных предпринимателей были кореец Пак и некто Вульфович.
Опиум доставлялся со станции Пограничная в Харбин в паровозах, в вагонах с электрическими генераторами, в вагонах-ресторанах и в пассажирских, в которых за разборными стенками прятался контрабандный товар. Опиум доставлялся пачками по несколько фунтов, обернутых в свинцовую бумагу и в резиновую ткань, чтобы скрыть специфический запах. За доставку опиума платили от двух до пяти китайских долларов. Лица, ведавшие доставкой, заранее договаривались с чиновниками таможни и полицией, платя им вперед за пропуск «товара». Доставленный на место, опиум оценивался во много раз больше своей первоначальной стоимости, принося, таким образом, обильные барыши всем участникам контрабанды.
Другим типом контрабанды были драгоценности, конфискованные советским правительством и направляемые через Маньчжурию на иностранные рынки. Провозом золота, драгоценностей, мехов, предметов искусства ведали люди, связанные с советскими агентами, обычно служившими паровозной и вагонной прислугой. Арендаторами вагонов-ресторанов, как и большинство буфетчиков на КВЖД, были преимущественно кавказцы. Первые были обязаны иметь советские паспорта, так как они служили на сквозных поездах Китайско-Восточной и Уссурийской дорог; почти все они, зачастую против своего желания, были связаны с различными советскими организациями, включая Далькрайком, СМКК (Северо-Маньчжурский коммунистический комитет), ГПУ, НКВД и т. и.
Одним из наиболее активных и ответственных предпринимателей в контрабандных операциях был некто Микеладзе, тесно связанный с секретарем Северо-Маньчжурского коммунистического комитета А. Смирновым и с заведующим гостиницей «Гранд-отель» неким Лабузо. «Гранд-отель» принадлежал известному на Дальнем Востоке содержателю ломбардов И.В. Кулаеву, который сдал его советским властям на КВЖД, устроившим в нем штаб информации и разведывательной службы. В.Н. Лабузо, бывший морской офицер, по должности управляющего «Гранд-отелем», был связан с советскими агентами и Микеладзе.
Деятельностью Лабузо, занимавшегося не только сотрудничеством с Микеладзе и другими по провозу конфискованных российских драгоценностей, интересовались иностранные разведки. Лабузо видели несколько раз с главой английской разведки капитаном Вильсоном, что дало основание одному из резидентов советской разведки, Павловскому или Фельдшеру, заподозрить его в двойной игре. Вскоре после этого Лабузо покончил с собой при загадочных обстоятельствах. Позже выяснилось, что он был ликвидирован советскими разведывательными органами. Вслед за Лабузо бесследно исчез после одной из очередных поездок во Владивосток и Микеладзе.
Советские власти нередко прибегали к услугам харбинских дельцов. Во время переговоров коминтерновских деятелей с генералом Фэн Юйсяном выяснилось, что последний договаривался и с маршалом Чжан Цзолинем. Вопрос был только в цене, кто даст больше, при этом Фэн требовал только серебро или золото. Тогда (по инструкции полпреда Карахана) советские агенты в Харбине обратились к харбинским дельцам Утевскому, Бесеневичу, Берковичу и Аполлонову. Золото нашлось у другого харбинского дельца, Шихмана. Оно было куплено советским консульством и доставлено одним из группы Утевского генералу Фэну.
По декрету 23 сентября 1920 года о прекращении признания дипломатических и консульских представителей России в Китае русские граждане на территории Китая были приравнены к иностранцам, не имевшим прав экстерриториальности и поэтому подчиненным китайской юрисдикции. Все русские административные учреждения были закрыты, а их дела переданы китайским учреждениям. Коренным изменениям подверглись судебные учреждения. Особый район Восточных провинций был подчинен Судебной палате, при которой были учреждены суды – Окружной в Харбине, с отделениями в Хэндаохэцзы, Хайларе и городе Маньчжурия. При новых судах были назначены русские советники, занимавшие ранее должности судей, прокуроров и присяжных поверенных. Они помогали в разборах дел, касавшихся русских граждан, но фактически не участвовали в судебных заседаниях. В уголовной защите и представительстве интересов в гражданских делах участвовали русские адвокаты.
Судебная полиция, тюрьмы и арестные дома были подчинены прокурорскому надзору. Наказания были основные и дополнительные. К первым относились тюремные заключения от одного дня до двух месяцев и штраф, срочная каторга от двух месяцев до 15 лет, бессрочная каторга и смертная казнь удушением. Дополнительными наказаниями были лишение прав и конфискация имущества.
Составленное еще в середине прошлого столетия, китайское уголовное право было переработано, дополнено и введено в силу в 1914 году. Привлечение русских юристов в качестве консультантов показывало желание китайских властей сохранить для русского населения обычные для него формы судопроизводства. На практике же все было иначе. Китайские судьи обычно были невежественны и не подготовлены к судебному разбирательству, если дело заходило дальше битья батогами не только подсудимого, но и свидетеля. В судах правили полуграмотные китайцы-драгоманы, они писали прошения, по-своему изменяя показания подсудимых, свидетелей, истцов, защитников, и подсказывая решение судьям. Взяточничество, обычное зло в Азии, играло значительную роль в судопроизводстве. Как правило, положение подсудимого было тяжелое, зачастую просто безвыходное, но далеко не лучше было положение и свидетелей, которые также могли томиться в тюрьме до появления в суде.
Русские присяжные поверенные, бравшие на себя защиту своих клиентов в китайских судах, проявляли исключительную решимость и смелость, чтобы добиться от судьи справедливого решения дела…
В Харбине существовало четыре высших учебных заведения. Политехнический институт, на прием в который допускались только советские и китайские граждане, был открыт с приходом советских властей.
Основанный группой эмигрантских и советских профессоров Юридический факультет[85] был открыт одинаково для эмигрантов, советских и китайских граждан. Среди профессоров факультета были такие известные лица, как Н.В. Абросимов, Г.К. Гинс, В.В. Ломанский, Н.И. Миролюбов, Н.И. Никифоров, В.Н. Рязановский, Н. Ситницкий, В.И. Сурин, Г.Г. Тельберг, С.Н. Усов, Н.В. Устрялов, В.В. Энгельфельд.
Из других учебных заведений были Институт ориентальных и коммерческих наук и Педагогический институт.
В Харбине выходили газеты: «Харбинское время», «Заря», «Рупор», «Русское слово», журналы: «Рубеж», «Вестник Маньчжурии», фашистский орган «Наш путь». Из просоветских газет выходили «Молва», «Трибуна», а во время советско-китайского конфликта – подпольная «Харбинская правда».
Во время периодов китайского и смешанного советско-китайского управления КВЖД эмигрантская пресса пользовалась относительной свободой. Положение изменилось с приходом японских властей. Под страхом закрытия эмигрантская пресса была обязана проводить японскую линию и помещать информацию от японского военного командования. Перейдя на положение полуофициального органа, эмигрантская печать стала зависеть от властей, что заставило некоторые газеты принять фальшивый, а подчас и льстивый тон в расчете на благосклонное к ним отношение, поддержку и субсидию. Было и опасение, что новые власти не постесняются закрыть любую газету, если направление ее не будет соответствовать их желанию.
В Харбине существовало несколько десятков общественных, политических и профессиональных организаций.
Одним из первых был Комитет помощи русским беженцам, созданный еще в Приморье в конце 1922 года владивостокским адвокатом Н.Г. Рачковым и директором Коммерческого училища В.И. Колокольниковым. Начатый исключительно в целях благотворительности, Комитет в течение ближайшего времени разросся настолько, что включил в свое правление представителей почти всех эмигрантских организаций.
Большой организацией был Союз домовладельцев, во главе которого стоял бывший губернатор Приморья Н.Л. Гондатти. Из военных организаций были Российский общевоинский союз, возглавляемый генералом Вержбицким, Дальневосточный корпус русских добровольцев, организация активной борьбы против советской власти, во главе которой стоял генерал Н.П. Сахаров, Дальневосточный союз казаков, подчиненный атаману Семенову и возглавляемый генералом А.П. Бакшеевым, и Союз легитимистов, председателем которого был генерал В.А. Кислицын.
Русское студенческое общество, организованное в 1912–1922 годах, помогало русским эмигрантам завершить высшее образование за границей, главным образом в Америке. Деятельности этого общества обязаны тысячи русских эмигрантов, переселившихся в Америку и там закончивших курс высшего образования.
Организация русских молодых людей, известная как Союз мушкетеров, создалась в противовес организации комсомола, учрежденного советскими властями среди юношества на КВЖД.
Эти непрестанно враждовавшие организации нередко устраивали массовые побоища, во время которых пускались в ход палки, кастеты и даже револьверы.
Из других молодых эмигрантских организаций была еще партия младоросов, выросшая из философско-политической мысли евразийства и стремившаяся путем своеобразного слияния политических платформ (царь и советы) найти путь к разрешению судьбы России.
Из политических организаций были эсеровская организация Трудовая крестьянская партия, возглавляемая Грачевым, Братство русской правды, возглавляемое генералом П.Г. Бурлиным, и Российская фашистская партия.
Наиболее влиятельной из всех политических организаций была Российская фашистская партия. Ее основание относится к ранним дням Юридического факультета, когда среди студентов образовались две политические группы, советская и эмигрантская. Из последней затем образовался Союз национального синдиката русских рабочих, проявивший в своем зачатке ранние следы фашизма. Вначале это был небольшой кружок, изучавший под руководством профессора Н.И. Никифорова различные политические течения антикоммунистического характера. Первыми его организаторами были А.М. Покровский и Б.С. Румянцев. Позже к Союзу примкнул К.В. Родзаевский.
Синдикат раскололся, когда советским властям на КВЖД удалось натравить на него китайскую полицию. Одна часть его во главе с Родзаевским и другими диссидентами создали Российскую фашистскую партию. На первом партийном съезде в 1931 году была принята программа, выработанная Родзаевским и Е.В. Кораблевым. Для главенства партии был приглашен генерал В.Д. Кузьмин, а Родзаевский был назначен на должность генерального секретаря. Одним из видных членов партии был М.А. Матковский.
Программа РФП ставила первой задачей реорганизацию государственного капитализма Советского Союза в «Российскую народную империю, основанную на принципах религии, нации и труда». Идеи итальянского фашизма о государстве как корпоративной системе, привитые к российским условиям, должны были стать синтезом России дореволюционной и России послереволюционной и вылиться в Третью Россию, в свободный союз народов, населявших пределы старой империи и объединенных общей исторической судьбой в одно великое евразийское государство.
Программа партии предусматривала период партийной диктатуры в целях сохранения порядка в стране и предотвращения попыток расчленения России другими державами. Народам «евразийского государства» предоставлялось одинаковое право самоуправления на федеральных началах развития языка, культуры и национальной жизни. Управление основывалось на системе административной децентрализации с властью советов в селах, городах, районах, провинциях и советов национального масштаба под контролем РФП.
В обязанности национальных советов входило представление интересов всех групп населения без деления на классы или политические фракции. В создании нации большая роль отводилась церкви, независимой от государства, но близко связанной с ним.
Правительство играло ведущую роль в планировании и контроле народной экономики. В сельском хозяйстве коллективная система заменялась индивидуальным владением землей, а сельскохозяйственные машины становились собственностью крестьянских союзов. Интересы крестьян представлялись сельскими, районными и губернскими крестьянскими союзами, членами сельскохозяйственной корпорации.
Союзы трудящихся, объединенные в национальные корпорации, должны ведать промышленностью страны, устанавливать нормы производства и участие в доходах предприятий. Трудящимся предоставлялись широкая медицинская помощь, страховка от безработицы, пенсия и другие виды передового социального обеспечения.
Вместо частных банков должны были существовать промышленные и сельскохозяйственные банки. Союзы предпринимателей промышленности и торговли вместе с союзами трудящихся составляли национальные корпорации. Земский собор, состоявший из представителей национальных союзов, представлял верховную власть и устанавливал основные положения Российского государства, законов, формы правления и его возглавление.
С ранних дней существования партии суждено было зажить неспокойной жизнью. Политическое напряжение во всем мире, и в частности на Дальнем Востоке, феноменальный рост тоталитарных государств, проникновение Японии на континент, соперничество с ней Советского Союза, смутное время в Китае – все это не могло не влиять на развитие партии.
Внутрипартийное брожение, подозрительность, двойная игра, предательство, хотя и не являвшиеся исключительной особенностью политической арены Азии, но развитые там до степени наивысшей изощренности, давали соответственное направление развитию партии.
Один из первых отколовшихся от партии А.А. Покровский повел против нее кампанию, обвиняя руководителей ее в слишком крайнем уклоне в сторону японских властей. Осень 1933 года генерал Кузьмин был отстранен от руководства как человек, как говорили на партийном жаргоне, «политического чутья» и организаторских способностей. Кроме того, в его окружении оказались люди, впоследствии уличенные в связях с советскими агентами.
Сотрудники ЧК, а затем НКВД принимали все меры, чтобы проникнуть в нее и там, играя на самолюбии и тщеславии, настроить одних против других. Эта тактика уже была проведена успешно в отношении Братства русской правды, одной из ранних все-эмигрантских организаций зарубежья, возглавляемой генералом П.Н. Красновым, настолько пропитанной советскими агентами, что один из них даже занимал в главном отделе в Праге пост генерального секретаря. То же самое произошло и с харбинским отделом БРП, и с Трудовой крестьянской партией, активной антикоммунистической организацией.
В целях разложения РФП советские агенты выставляли ее как партию «большевиков справа» или «белых марксистов». Они искусно создавали «организации фронта», втягивая в них группы и союзы казаков и монархистов и направляя их против РФП. Вожди партии назывались то советскими, то японскими агентами и шпионами, что действительно подтвердилось позже.
Попытки проникновения советских агентов в ряды РФП не прекращались. В 1936 году, например, из партии по политическим причинам было вычищено несколько действительных членов и около ста кандидатов.
Тридцатые годы были временем расцвета партии. Она владела несколькими изданиями, включая журнал «Нация» и газету «Наш путь», и вела широкую политическую работу. Миллионы листовок на многих языках антикоммунистического характера печатались и распространялись ежегодно. Широко была поставлена работа по пропаганде и разведке в Советском Союзе.
Партия стремилась укрепить связь с заграничными фашистскими организациями, рассеянными по всему зарубежью[86]. В 1937 году
РФП заключила дружеский союз с Российским национал-социалистическим движением в Германии, Российским национальным союзом ветеранов и с Российским национальным юнионом в Америке, возглавляемыми полковником Н.Д. Скалоном, генералом А.В. Туркулом и Н.А. Мельниковым.
Окрыленные успехами своих крестных отцов, Гитлера и Муссолини, РФП, как и другие эмигрантские национал-фашистские партии, возлагали большие надежды на Германию, Италию и Японию. Заявление Гитлера в рейхстаге 20 февраля 1938 года, что «единственная страна, с которой мы не ищем связи и не хотим ее, – это Советский Союз», было принято русскими фашистами за чистую монету. Даже после того, как полтора года спустя Гитлер и Сталин заключили «священный нерушимый союз», вера российских национал-фашистов в тоталитарных вождей не была поколеблена. РФП стремилась еще больше искать у этих вождей вдохновения, а у Японии материальной и практической поддержки для борьбы против коммунизма.
Фашистская партия стояла на той позиции, что она готова была приветствовать интервенцию иностранных войск на территории России, если эта интервенция не преследовала агрессивных целей, а только цели свержения коммунистического режима. Роль Италии и Германии в испанской революции, не посягнувших на территорию Испании и не предъявивших ей никаких требований о компенсации, давала основание русским фашистам думать, что и в возможной борьбе против Советского Союза главным врагом явится коммунизм, а не русский народ. В этом отношении политическое воззрение некоторых из фашистских публицистов не расходилось с общим воззрением широких эмигрантских кругов, также враждебно настроенных к власти советских вождей.
С появлением первых эмигрантов в Маньчжурии в их среде не замер клич войны. Хотя в Приморье и закончилось Белое движение, но казалось, что при малейшем поводе оно вспыхнет вновь. Среди белоповстанцев не затихали разговоры о борьбе, воспоминания о походах, боях, успехах и провалах. С особой живостью говорили о последнем походе из Владивостока через Хабаровск на
Центрального комитета, а Родзаевский его заместителем и генеральным секретарем. Но альянсу не суждено было стать продолжительным, так как выяснилось, что средства были не в руках вождя американской фашистской партии. Кроме того, в его действиях преобладало то, что позже стало известно как «культ личности». Вонсяцкий был исключен из ЦК и состава харбинской РФП.
Сибирь и Россию, вспоминали суровые бои под Волочаевкой. Восстанавливали в памяти начало партизанского движения, восемнадцатый год в Забайкалье, партизана Лазо и его сподвижников, вспоминали о приморских партизанах, об учителе Ильюхове, о Чапаеве и других.
Вспоминали о зверской расправе на реке Хорь над замученными 130 офицерами и всадниками Конно-егерского полка во главе с полковником Враштелем и его людьми. Вспоминали и о том, как была отомщена смерть конно-егерцев: белоповстанцы сожгли в паровозной топке Лазо и его двух подручных.
В эмигрантских кругах не переставали развиваться планы антикоммунистической борьбы, от засылки на советскую территорию одиночек партизан до фантастических замыслов закладки динамита в железнодорожных туннелях Забайкалья и Заамурья. Генерал А.И. Андогский проектировал создать несколько десятков летучих партизанских отрядов по 25 человек, хорошо вооруженных и знающих местность, для работы среди населения Приморья, Забайкалья и Заамурья.
Первыми партизанами, оперирующими в Маньчжурии в приграничной советской полосе, были одиночки. Одним из них был некто Емлин, крестьянин из Южного Приморья. Емлин еще во время Октябрьской революции собрал на Урале партизанский отряд из нескольких сотен человек и довольно успешно боролся против красных частей. Когда на Урале появились регулярные белые части, Емлин со своим отрядом примкнул к ним. Благодаря своей отваге и организаторским способностям он быстро выдвинулся и за годы Белого движения дослужился до чина подполковника.
В Харбине Емлин задержался недолго. Он вскоре перебрался на станцию Пограничная, откуда несколько раз переходил на советскую сторону, пробираясь насколько можно вглубь, поднимая население против особо ненавистных комиссаров и чекистов и беспощадно расправляясь с ними. В период советско-китайского конфликта Емлин оказался на станции Хэндаохэцзы, где находились хунхузы. Он набрал отряд из местных жителей и очистил станцию и поселок от хунхузских банд, пока туда не пришли регулярные китайские части.
Другим партизаном-одиночкой был некий капитан Петров, носивший псевдоним Овечкин. Петров оперировал главным образом в районах станции Пограничная, Никольск-Уссурийского, Владивостока и Сучана.
На западной линии КВЖД начало белого партизанского движения положил атаман забайкальского войска генерал Шильников, служивший одно время у атамана Семенова до ссоры с ним и перехода на службу к адмиралу Колчаку. В пограничной зоне Забайкалья по реке Аргунь он основал казачьи посты, из которых позже образовались небольшие партизанские отряды. Из командиров этих отрядов особенно выделялись казаки Гордеевы, Мыльников, погибшие в Забайкалье, и полковник Г. Почекунин, умерший на Тубабао, на Филиппинах.
Партизанские группы обычно состояли из людей, хорошо знавших местность и население. Они выбирали малозаселенные и труднопроходимые места и пробирались вглубь советской территории.
Обычными местами партизанских операций был угольный район Сучана, Иман, на среднем течении Уссури, левый берег Амура от Хабаровска до Благовещенска, Хинганские горы, левый берег Аргуни, где партизаны доходили до Нерчинска и даже до Борзи.
В западной части Маньчжурии, вдоль границы с Внутренней Монголией, создались своеобразные взаимоотношения между эмигрантами и советскими властями. Среди первых большинство составляли казаки-поселенцы, зажиточные люди, скот которых насчитывал десятки тысяч голов. Для предотвращения случаев захвата скота, попавшего на советскую территорию, казаки жертвовали большие средства на советские нужды, а во время эпидемии скота доставляли в Забайкалье противочумную сыворотку. Доставкой сыворотки занимались и белые партизаны, чем привлекали к себе расположение и симпатии на советской стороне.
Партизанское движение привлекало к себе людей по различным причинам. Большинство партизан составляли крестьяне, казаки, разоренные советской властью и поэтому непримиримо относившиеся к ней. Другие примыкали к партизанскому движению только ради шумихи. Третьих, наконец, увлекала роль руководителей, ореол славы «партизанских начальников».
В противовес работе белых эмигрантов велась работа красных партизан. В то время как основная задача первых сводилась главным образом к поднятию населения на борьбу против советской власти, и только позже, при приходе японских властей в Маньчжурию, к разведывательной службе, красные партизаны сводили свою деятельность исключительно к похищению и истреблению людей, которых они считали опасными для советской власти.
Зимой 1926 года на улице города Маньчжурия был похищен возвращавшийся с вечерней работы домой полковник Ктиторов и увезен на советскую сторону. Из района Мулинских копей в Восточной Маньчжурии красные совместно с хунхузами похитили полковника Жилинского, А.А. Рудого, партизанов Овечкина-Петрова, Понявкина и других. Позже в том же районе были убиты молодые партизаны Синев, Стрелков, Шошлов и Рудый, сын увезенного в СССР А.А. Рудого.
В похищении красными первой группы участвовали служащие Мулинских копей С.Л. Скидельского Н.И. Брусиенко, бывший ссыльный эсер Н.С. Гинх и П.С. Малаховский, секретные сотрудники ОГПУ. С приходом в Маньчжурию японских властей Брусиенко, Гинх и Малаховский были арестованы, но благодаря хлопотам Скидельского освобождены и высланы в Советскую Россию.
В 1932 году красными партизанами совместно с хунхузами был перехвачен партизанский отряд Братства русской правды, направлявшийся на советскую территорию. Только одному удалось спастись, остальные, включая начальника его И. Стрельникова, были убиты.
Партизанское движение вначале интересовало русское зарубежье. Высший монархический совет в Париже послал в Харбин особую группу во главе с капитаном первого ранга К.К. Шубертом, в которой были капитан второго ранга Б.П. Апрелев, полковники Ю.П. Апрелев, Н.В. Флоров и другие. В распоряжении Шуберта находилось 40 тысяч иен для партизанского движения.
Глава Братства русской правды генерал П.Н. Краснов был также заинтересован в развитии партизанского движения и считал, что для успеха его в Маньчжурии имелись все возможности. Из средств Братства было выделено две тысячи американских долларов, но неизвестно, что стало с этими деньгами.
Незадолго до советско-китайского конфликта в Харбин из Америки прибыл представитель великого князя Николая Николаевича генерал Н.П. Сахаров с задачей формирования партизанских отрядов.
В течение продолжительного времени Дальневосточный корпус русских добровольцев содержал три регулярно действовавших партизанских отряда, каждый численностью от 15 до 30 человек.
Один из них, отряд П.А. Вершинина, действовал в Забайкалье, второй оперировал в Приморье под командованием С.Н. Марилова, отряд старообрядца Н. Худякова действовал в Амурской области. Эти отряды установили добрые отношения с населением, получали от него припасы. Нередко, скрываясь от карательных отрядов ГПУ-НКВД, они проводили месяцы в глубокой тайге.
Оружие они получали из Харбина и других мест Маньчжурии, регулярная связь поддерживалась с одним из партизанских деятелей в Харбине Н.А. Мартыновым, который не раз сам переходил советскую границу и пробирался внутрь Приморья.
Средств на ведение партизанской работы никогда не было достаточно. Все, что собиралось, обычно поступало от пожертвований, особых сборов, устройства вечеров. С приходом японских властей сбор средств почти сошел на нет, так как эмигрантские организации и отдельные группы принуждены были уделять больше внимания японским интересам.
После назначения на пост начальника Дальневосточного отдела Русского общевоинского союза генерал М.К. Дитерихс обратился с призывом к эмиграции в Китае сплотиться для борьбы против советской власти. Но большого энтузиазма его призыв не встретил: многим был памятен Владивосток в предсмертных судорогах Белого движения, крестные ходы с иконами и хоругвями, взывание к небесам о чуде. Некоторые, как генерал Косьмин, отказались подчиниться ему.
Дитерихс учел эти настроения и выдвинул на первый план в качестве своего помощника генерала Г.А. Вержбицкого. Последнему удалось добиться частичного объединения эмиграции, собрав вокруг Русского общевоинского союза отдельные военные группировки, до того державшиеся в стороне.
Пока Вержбицкий занимался объединением белоповстанческих генералов, Дитерихс объезжал русские колонии китайских и маньчжурских городов с призывом жертвовать на формирование партизанских отрядов. Кроме пожертвований, добровольных самообложений и других сборов он надеялся получить средства из вкладов императорского правительства, находившихся в заграничных банках на счетах российских дипломатических, консульских и других представительств.
С приходом японских властей в Маньчжурию идея создания партизанских отрядов приняла другое направление. Русской эмиграции было предложено формировать не партизанские отряды, а целую дивизию со специальными техническими частями.
К генералу Дитерихсу отношение японских властей было весьма прохладное: они не могли забыть выступления последнего правителя Приморья против иностранной, и в особенности японской интервенции. Японское военное командование не могло проглядеть и независимость генерала Вержбицкого, который все неизбежные переговоры с главой военной миссии генералом Комацубара вел не лично, а через своего помощника полковника Гриневского.
Вержбицкий от имени генерала Дитерихса принял японское предложение о формировании дивизии, но выставил неприемлемые для японского командования условия. Последнее ответило предложением генералу Вержбицкому покинуть в короткий срок пределы Маньчжоу-Го. Таким образом, попытка генерала Дитерихса и его помощников поднять широкое партизанское движение не привела ни к чему.
К развитию партизанского движения ближе всего подошла группа капитана Шуберта, прибывшая в Харбин в 1929 году. Партизанскому движению был дан толчок, который должен был вывести его из рамок случайности в область планомерно задуманной кампании. Обсуждались наиболее полезные способы ведения партизанской борьбы, сбора средств, вооружения, оперативные действия. Одна часть группы во главе с Н.А. Мартыновым выехала на станцию Маньчжурия для совещания с партизанскими группами. Другая группа во главе с полковником Тихобразовым была послана на восток, на станцию Пограничная, где были устроены совещания с партизанами, оперировавшими в Приморье. В Харбине тем временем обсуждались меры финансирования партизанского движения. Одним из них был выпуск бонов Добровольного займа.
В городе Маньчжурия с опытными забайкальскими партизанами обсуждался план глубокого проникновения на советскую территорию, чтобы взрывом железнодорожного моста вблизи Нерчинска прервать сообщение между Забайкальем и Амурской областью. Операцию должен был провести хорошо вооруженный конный отряд в 25 человек с запасом динамита, достаточным для ряда взрывов. Охотники и опытные партизаны-руководители, не раз ходившие на советскую территорию, оказались налицо. Вопрос оставался только в средствах, которых по расчету партизан требовалось 25 000–30 000 китайских долларов.
В Харбине тем временем К.К. Шуберт вел переговоры с генералом Н.П. Сахаровым по объединению всей партизанской работы.
В Маньчжурии существовала партизанская группа, известная как Центр действий, во главе которой стоял полковник Назаров. Прибывший из Южно-Добровольческой армии, где он был известен своими действиями в тылу Красной армии, Назаров настаивал на руководящей роли Центра действий в ведении партизанской работы. Он ждал от Шуберта и Сахарова не руководства, а только средств.
Для доказательства своей опытности Назаров собрал из бывших военнослужащих Волжской стрелковой бригады небольшой отряд и выступил летом 1929 года на советскую территорию в районе озера Ханка.
Но наспех проведенный рейд не принес ничего положительного: потеряв одного из партизан, отряд Назарова вынужден был вернуться в Маньчжурию. Так же неудачно прошел и второй рейд Назарова, хотя о нем заговорили советские газеты Приморья.
Шуберт и Сахаров стали искать других, более удачных партизанских руководителей. Выбор остановился на полковнике Мохове, бывшем командире Омского стрелкового полка. Отряд Мохова состоял из двадцати пяти хорошо экипированных и вооруженных людей. Для операции был выбран район Ханка. По поручению генерала Сахарова формированию отряда помогал Н.А. Мартынов, которому удалось через одного хунхуза, находившегося у советской границы, снестись со старшим советского пограничного отряда. Последний согласился за полторы тысячи иен достать полный комплект обмундирования советского пограничника. Позже в Харбине по добытому образцу была сшита форма для всего отряда.
К концу сентября отряд Мохова был готов к рейду в Приморье. Но тут возникли возражения относительно целесообразности партизанского похода перед началом холодов. Мохов не хотел ждать весны и настоял на немедленном выходе на советскую территорию.
Отряд должен был провести беседы с населением; выяснить действия чекистов, политруков и других представителей советской власти и соответственно с этими действиями расправиться с ними; помочь тем, кто собирался уходить из Советского Союза; произвести широкую разведывательную работу.
В начале октября отряд Мохова собрался у советской границы. Переодевшись в форму советских пограничников, отряд на рассвете перешел границу и часам к восьми вышел к посту Турий Рог, откуда к этому времени вышел для смены 56-й пограничный отряд. Достав подводы, отряд Мохова добрался до села Осиновка, верстах в восьмидесяти от границы, где находился пост ГПУ – НКВД.
Мохов арестовал всех, кто оказался на посту, включая начальника милиции, захватил почтово-телеграфную контору и объявил населению, что он начальник антикоммунистического отряда.
Продержаться долго в селе Осиновка отряду не удалось. О прибытии его было сообщено властям по полевому телефону. Из Хабаровска и Владивостока были высланы специальные отряды с собаками и большой отряд пехоты. Два самолета были отправлены для определения местопребывания белого партизанского отряда.
Мохов двинулся на село Монастырище, чтобы оттуда перебраться в таежный район в горах Сихотэ-Алиня и там отсидеться на время поисков.
Части ГПУ обнаружили отряд Мохова и окружили его, но ему удалось выйти из кольца, оставив четырех убитых партизан, лошадей, пулеметы и остальное снаряжение. Его настигли вновь. Разыгрался бой, из которого живым удалось уйти только шести человекам. В числе погибших оказался и Мохов.
Незадачи и неудачи продолжали преследовать белые партизанские отряды. Кроме отряда Мохова погибли и другие партизанские отряды. Одним из них был отряд старообрядцев, оперировавших в Южном Приморье.
Известный по своей партизанской деятельности подполковник В.Л. Дуганов, с небольшим отрядом в 25 человек оперировавший в Амурской области, вынужден был перебраться на китайский берег Амура. В городе Сахалине[87] его отряд был арестован китайскими властями и только после настойчивых хлопот эмигрантских организаций и таких лиц, как бывший генерал-губернатор Приморья Н.Л. Гондатти и управляющий КВЖД Б.В. Остроумов, он был освобожден и отправлен в Харбин.
Незадолго до советско-китайского конфликта Дуганов связался с генералом Сахаровым и по поручению последнего должен был выйти со станции Маньчжурия на советскую территорию.
Советские власти узнали о партизанском отряде и оказали давление на китайское начальство, которое выслало белых партизан обратно в Харбин. Оттуда подполковник Дуганов вышел в Амурскую область. В октябре 1929 года в Харбине из советских источников было получено известие о гибели подполковника Дуганова, попавшего в руки советских пограничников. Вместе с ним погибло полтора десятка русских эмигрантов, оказавшихся на китайских пароходах при захвате их красными во время советско-китайского конфликта. Все они были расстреляны.
Это были добровольческие партизанские отряды, действовавшие самостоятельно, по своему собственному почину.
Японские власти в Маньчжурии поощряли отправку белых партизанских отрядов на советскую сторону, но их интересовала главным образом разведка и отчасти – испытание бдительности советских пограничников. Таким образом, создавались пограничные инциденты, нужные для японских военных властей.
Одним из таких, посланных в Приморье, был небольшой партизанский отряд, во главе которого стоял Георгий Семена.
Японскую военную миссию интересовала таинственная деятельность в Чертовой Пади вблизи Ворошилова, бывшего Никольск-Уссурийского, и около станции Океанская, где строилась база жидкого горючего. Им также хотелось знать о глубине заградительных укреплений между станциями Пограничная и Гродеково.
Для содействия перехода Семены через границу его свели с Б.Н. Шепуновым, который на станции Гродеково сочетал функции полицейского надзирателя, представителя монархической организации и служащего японской военной миссии. В проводники Семене был дан кореец, служащий местной японской миссии.
Неизвестно, выдан ли был Семена корейцем или одним из лиц, высоко стоявших в Бюро по делам российских эмигрантов, но вскоре после перехода он был окружен советскими пограничниками. Часть отряда бежала, часть погибла. Семена и несколько других партизан были арестованы и привезены в Хабаровск, где над ними был устроен показательный суд.
Процесс передавался по хабаровскому радио, но передачи прекратились, когда в показаниях Семены появились невыгодные для советской власти сообщения. Семена и его партизаны были расстреляны в Хабаровске, но его смелые выступления в суде вызвали в среде эмигрантской молодежи готовность жертвовать собой ради борьбы против советской власти.
Японская военная миссия нередко обращалась в Русский фашистский союз, а позже в Бюро по делам российских эмигрантов с предписанием подготовить молодых русских людей для отправки на советскую территорию для разведывательных целей.
Такие почти насильственные отправки вызывали сомнение в целесообразности партизанских операций. Как правило, они были подготовлены наспех, чем и объяснялся высокий процент неудач и промахов, кончавшихся трагически для участников этих операций. С каждым годом укреплялась бдительность советских пограничников, и с каждым годом росла деятельность советских сексотов[88], проникших на ответственные места в эмигрантских организациях, откуда они заранее оповещали советские власти об отправке партизан на советскую территорию.
Некоторые из засылаемых людей просто отсиживались некоторое время в приграничной полосе, не пытаясь проникнуть вглубь советской территории, и возвращались с вестями, придуманными на досуге, или такой давности, что они хорошо были известны всем.
Советское правительство установило круговую поруку для приграничного населения, обязав его под страхом сурового наказания докладывать о появлении неизвестных людей. В Приморье вдоль границы от Хуньчуня через Пограничную на север были проложены широкие просеки в три с лишним сажени, посыпанные мелким песком, на котором оставался след каждого перешедшего их. Советские пограничники патрулировали просеки каждые два часа и по обнаруженным следам выпускали собак. Вдоль левого берега Амура, на расстоянии мили от реки, были протянуты телефонные провода, чтобы пограничники могли связаться с постом в случае тревоги.
Советская разведка, следившая за деятельностью эмигрантов, часто посылала своих агентов в Маньчжурию, и в частности в Харбин. Деятельность этих агентов была связана прежде всего с партизанским движением, которое поддерживали долгие годы некоторые эмигрантские круги.
В конце 1924 года в Харбин прибыл некто Гетовт, называвший себя латвийским эмигрантом, приехавшим из Европы в качестве представителя некоторых торговых и технических фирм. Представительный, всегда хорошо одетый и снабженный деньгами, Гетовт быстро завел знакомства среди видных кругов эмиграции.
В то время в Приморье успешно оперировал партизанский отряд И.Г. Ширяева, помощника атамана Уссурийского казачьего войска Калмыкова.
Деятельность Ширяева, хорошо знавшего местность и имевшего поддержку среди населения, тревожила Далькрайком, который решил во что бы то ни стало ликвидировать его партизанский отряд. После налетов на советскую территорию Ширяев перебирался с отрядом на китайский берег Уссури и там отсиживался. Оружие и остальное снаряжение он получал из Харбина.
Для выяснения харбинских связей Ширяева и был послан советской разведкой Гетовт. Среди его новых знакомых оказались генерал Никитин и его жена, расположенная к Гетовту. Никитин поддерживал связь с Ширяевым и переписывался с ним. Одно из его писем жена Никитина и передала Гетовту. По письму было установлено местопребывание ширяевского отряда и его связи среди населения в районе Имана. Агентам ГПУ удалось обнаружить эти связи и уговорить одного из связных на выдачу Ширяева. После поимки Ширяева Гетовт срочно покинул Харбин.
В 1927 году в Харбине появился молодой человек по фамилии Богоявленский. Его приятная внешность и хорошие манеры расположили к нему многих… О себе он рассказывал сдержанно – послан в Маньчжурию подпольной антикоммунистической организацией из Приморья для установления связи с эмигрантскими организациями и развития общей работы на Дальнем Востоке. Богоявленский успел связаться с членами Русского фашистского союза, с генералом Косьминым, возглавлявшим Братство русской правды, и генералом Сычовым, главой Российского общества военнослужащих. Он вошел в их доверие и узнал от Косьмина фамилии партизан, действовавших в Приморье, Приамурье и Забайкалье.
Однажды было замечено, что Богоявленский встретился с двумя неизвестными людьми, которые затем скрылись в здании коммерческого агентства Уссурийской железной дороги, где находилась квартира для заграничных советских агентов в Харбине. Богоявленский поспешил скрыться из города. Вскоре хабаровское радио сообщило о захвате и расстреле 57 партизан, среди которых оказались и те, чьи имена Косьмин сообщил Богоявленскому.
Полковник Генерального штаба В.Е. Сотников командовал при адмирале Колчаке 8-м Камским полком. В Харбине он связался с прибывшим из Америки генералом Н.П. Сахаровым, который руководил партизанскими операциями. Неизвестно, когда Сотников перешел на положение секретного сотрудника советских разведывательных органов, но известно, что его направили на раскрытие партизанского движения. Сотников легко вошел в доверие генерала Сахарова, будучи связанным с ним по прежней службе в Сибири, и предложил свои услуги по установлению связи с партизанскими представителями во Владивостоке.
Предложение было встречено сначала холодно, но после настойчивых повторений Сотников добился согласия. Он выехал во Владивосток кружным путем и через три недели вернулся с рассказами о встречах с нужными людьми. Рассказ Сотникова показался маловероятным. У него оказались деньги, которые он объяснил выигрышем в карты. Затем выяснились кое-какие другие детали, и он был отстранен от какой бы то ни было связи с партизанским движением. Сотников пытался реабилитировать себя, обращался за поддержкой к ряду лиц, занимавших высокое положение, но подозрение против него росло и крепло. Поняв, что его деятельность раскрыта, он вернулся в Приморье, где, по слухам, работал при ГПУ-НКВД в Хабаровске по делам эмигрантов, проживавших в Маньчжурии.
В секретной связи с советскими агентами, проживающими в Гродково, был заподозрен начальник Восточного отдела железнодорожной полиции КВЖД генерал Зубковский. Когда подозрения настолько окрепли, что уже не оставалось никаких сомнений, Зубковскому было предложено от имени эмигрантских организаций покинуть Маньчжурию. По занимаемой должности он не мог не знать о предполагаемых партизанских походах на советскую территорию. После предупреждения Зубковский выехал в Советский Союз.
Какой же вывод можно сделать из попытки создать на Дальнем Востоке антикоммунистическое партизанское движение? Некоторые эмигрантские организации и группы были заинтересованы в нем, но в этой заинтересованности в первую очередь выдвигался карьеризм, желание занять только командные высоты. Прибывшие в Харбин представители заграничных эмигрантских организаций не мыслили ни о чем другом, как о роли руководителей, начальников; средств было мало, а те, что были, находились в частных руках[89].
Эмигрантская общественность проявляла безразличие к партизанскому движению, считая, что это дело крайних эмигрантских группировок, но не упускала случая поддеть деятельность лиц, заинтересованных в нем. Так, например, посещение генералом Дитерихсом эмигрантских колоний в китайских и маньчжурских городах было отмечено одной из харбинских газет как «объезд по епархии». Скороспелые действия партизанских начальников (Мохов и другие) обрекали не только самих себя, но и все партизанское движение на неизбежный провал. Использование русского партизанского движения японским военным командованием в целях разведки вызывало самое отрицательное отношение со стороны массы эмиграции.
Наличие советских сексотов на самых верхах таких организаций, как Бюро по делам российских эмигрантов, о котором тогда только еще подозревалось, налагало на русское партизанское движение печать обреченности. При таких условиях шанс самоотверженных, преимущественно молодых людей уцелеть при партизанских походах на советскую сторону сводился на нет.
В этом был весь трагизм: с одной стороны – начальствующие, руководимые честолюбием, желанием играть роль, но играть ее из кабинета эмигрантской организации, а то и кабинета харбинского кафешантана; около этих начальствующих находились так называемые «непримиримые», «бескомпромиссные», «национально мыслящие», не задумавшиеся над тем, на что они подбивали молодых людей; с другой стороны – эти молодые, самоотверженные люди, готовые рисковать своей жизнью, но не знавшие, что их судьба была предрешена заблаговременным оповещением советских властей о времени их похода.
После каждого неудачного рейда и гибели белых партизан руководители еще громче начинали говорить о необходимости жертв, о доблестных примерах погибших, о том, что борьба должна вестись всевозможными средствами.