Первая мировая война выдвинула Японию на арену мировых событий. Как одна из победительниц она участвовала в Версальской мирной конференции и в создании Лиги Наций. Новые веяния охватили страну. Влияние западной мысли и либерализация начали сказываться в литературе и искусстве.
Новое течение отразилось и на международной политике Японии, руководители которой, как, например, министр иностранных дел Сидэхара, считали, что Япония выиграет больше путем развития торговли со своими соседями и другими странами, чем политикой агрессии. В октябре 1922 года Япония вывела свои экспедиционные войска из Приморья, а месяцем позже согласилась на возврат Китаю захваченных ею немецких территорий в заливе Киаучоу и порта Циндао.
Наряду с ростом западного течения в стране появилось противоположное по духу течение, нашедшее поддержку как в среде молодых офицеров, так и в среднем провинциальном классе. Развитие его шло по линии крайнего национализма и милитаризма, приверженцы которых считали либерализм проявлением слабости и порочности, вредными для японской расы.
В этих шовинистических кругах развивались узконационалистические секретные общества, из которых наиболее агрессивным и влиятельным было общество Черного Дракона (общество реки Амур), считавшее, что Япония должна выйти на азиатский материк и Амуром отметить свои северо-западные границы.
Неустойчивость японской жизни того периода, порожденная раздвоением в образе мышления, углубилась годами суровых экономических испытаний. Разногласия двадцатых годов позже привели к торжеству шовинизма и крайнего национализма, к годам агрессии, высокого народного подъема и величайшей экспансии, приведшей динамическую Японскую империю к величайшему в ее истории разгрому.
Крах Нью-Йоркской биржи в 1929 году болезненно отразился на экономической жизни Японии. За два года до этого обанкротилось несколько крупных банков. Нью-йоркский крах нанес удар по другим банкам. Закрылись фабрики, заводы, катастрофически упали цены на сельскохозяйственные продукты. Число безработных росло с каждым днем, росло и население страны, перевалившее за 60 миллионов, с ежегодным приростом в 1 миллион с лишним душ. Введение заграницей высоких тарифных ставок на ввоз продуктов японского производства в США и другие страны нанесло сокрушительный удар по японской иностранной торговле. Единственным разрешением кризиса представлялся выход Японии на путь широкой колониальной экспансии, дабы не только обеспечить приток сырья и рынки сбыта для японской промышленности, но и наделить землей быстро растущее население. В таком разрешении жизненных проблем ультранационалистические круги видели и установление господства Японии в политической и экономической жизни Восточной Азии.
Конфликт либерализма и милитаризма нарастал постепенно. В начале тридцатых годов в стране началось брожение, вызванное стремлением националистических групп отвлечь японский народ от либерализма и вернуть его к тому положению, которое они считали соответствующим заветам императора-преобразователя Мэй-дзи. В мае 1932 года в Токио группой молодых офицеров был убит премьер Инукаи. За два месяца до этого жертвами политических убийц стали бывший министр финансов Иноуэ и глава банкирского дома Митсуи Такума Дэн.
Политические выступления молодых милитаристов стали принимать характер самовольного вмешательства в дела правительства. Крайние националистические группы утверждали, что они являются исполнителями воли высшего начала, которое должно привести страну к блестящему будущему. В феврале 1936 года группа младших офицеров Токийского гарнизона подняла восстание, захватила военное министерство и другие правительственные здания и произвела ряд покушений на политических руководителей, убив премьер-министра Сайто Макото, министра финансов Тахакаси и других.
Развитию ультранационализма и милитаризма в Японии немало способствовали и причины внешнего характера. Появление в Европе тоталитарных правительств и подчинение всех сторон национальной жизни идее создания «великих империй» нашли живейший отклик в ультранационалистических кругах японского общества. Еще в 1925 году, одновременно с проведением закона о повсеместном голосовании для мужского населения, был проведен закон о «сохранении мира», то есть об ограничении свободы слова и политической деятельности.
Теперь в разгар увлечения западным тоталитаризмом, закону о «сохранении мира» была придана реальная сила путем создания «контроля мысли» и передачи его особому отделу жандармерии.
Еще во время Мэйдзи был установлен порядок, по которому военным кругам давалась возможность контролировать политическую жизнь страны. Это достигалось простым отказом утвердить своих офицеров на посты военного и морского министров, что неизменно влекло за собой провал нежелательного состава кабинета.
На Версальской мирной конференции Япония выдвинула принцип расового равенства, по которому все страны, члены Лиги Наций, должны пользоваться равными правами вне зависимости от расы и национальности. Принятое 11 голосами из 17, положение не было утверждено из-за отсутствия абсолютного большинства. В японском народе появилось сомнение относительно искренности принципов Лиги Наций. Национальному чувству самолюбивого японского народа пришлось страдать еще не раз.
В 1922 году Верховный суд США вынес решение против предоставления японским эмигрантам права американского гражданства. Двумя годами раньше конгресс США провел закон о прекращении японской эмиграции. Вашингтонская конференция 1921–1922 годов ограничила морские силы Японии в Тихом океане. Япония считала, что Вашингтонская конференция заставила ее возвратить Китаю бывшие немецкие территории в заливе Киаучоу и отказаться от особых прав и преимуществ в Шаньдуне. Япония также считала, что договор «Девяти держав» о неприкосновенности территории Китая и политики «открытых дверей и равных возможностей» направлен исключительно против японских интересов. Премьер Танака еще в 1927 году заявил, что «ограничения, вытекающие из договора „Девяти держав“, подписанного в Вашингтоне, до такой степени урезали наши специальные права и привилегии, что у нас совершенно связаны руки».
Эти ограничения – явные и кажущиеся – ущемляли национальное сознание японского народа и заставляли его искать свой собственный путь. Честолюбивая страна стремилась к руководящей роли среди своих отсталых соседей. Еще в 1927 году премьер Танака на «восточном совещании» в Токио заявил, что Япония должна смести все затруднения путем «крови и железа», если она действительно хочет занять положение в соответствии со своими национальными чаяниями.
«Для того чтобы завоевать подлинные права в Маньчжурии и Монголии, мы должны использовать эту область как базу и проникнуть в остальной Китай под предлогом развития нашей торговли. Вооруженные уже обеспеченными правами, мы захватим в свои руки ресурсы всей страны. Имея в своем распоряжении ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага[54], Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы. Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией и Монголией является первым шагом, если раса Ямато[55] желает занять достойное место в континентальной Европе»[56].
Тридцатые годы окончательно вытеснили западные гуманитарные течения из национальной жизни Японии. Либеральные круги подверглись гонениям.
Милитаризм в действиях фанатически настроенных молодых офицеров преодолел то незначительное сопротивление, которое он вначале встречал в парламентских, правительственных и промышленных кругах. Ряд политических убийств сломил сопротивление. Успехи Муссолини, строившего Римскую империю в Северной Африке, не давали покоя японским ультранационалистам. Но особенно магическое впечатление производили на них слова Гитлера, сказанные в Мюнхене спустя неделю после военной оккупации Рейнских земель: «Я иду своим путем с уверенностью сомнамбулиста, путем, посланным мне провидением».
Летом 1927 года, во время Северного похода Чан Кайши, маньчжурский маршал Чжан Цзолинь сосредоточил свои войска между Мукденом и Пекином. Японские военные власти, с которыми Чжан сотрудничал еще со времени Русско-японской войны, были настолько заинтересованы его действиями, что премьер Танака отправил в Пекин личного представителя для выяснения лояльности своего протеже. В последнее время японские круги были недовольны Чжан Цзолинем. Ему ставилось в вину самовольное расширение власти и чрезмерная личная заинтересованность не только в делах, касающихся Маньчжурии, но и всего Китая. Японским правительственным кругам не нравилась и его решительная кампания за отмену «токийской декларации» с так называемым «Двадцати одним требованием» и нарушение прав японских граждан в Маньчжурии.
В настроениях маньчжурского наместника не было ничего необычного. Весь Китай был охвачен антияпонским движением, которое не замедлило проникнуть и в Маньчжурию.
Маршал Чжан Цзолинь колебался: принять ли участие в деле объединения Китая, или более выгодным для него будет сохранить положение правителя независимой Маньчжурии. Симпатии сына его Чжан Сюэляна склонялись определенно на сторону гоминьдановского правительства Чан Кайши. Но в Пекин прибыл от премьера Танаки генерал Яманаши и повлиял на маньчжурского маршала, вынудив принять нужное Японии решение. За это он получил новое японское вооружение и средства, а затем произвел себя в генералиссимусы и принял титул верховного правителя, чтобы стоять на равной ноге с генералиссимусом Чан Кайши в решении судьбы Китая.
Налет, совершенный на советское посольство в Пекине его полицией, дал ему возможность заглянуть в закулисную игру коминтерновских агентов и чинов советского посольства в Китае. Но среди секретных бумаг нашлись и добытые советской разведкой и такие бумаги, которые раскрыли его глаза на то, что Япония готовила для себя в его собственных владениях.
Премьер Танака, покровительствовавший Чжан Цзолиню, считал, что за последним должно быть сохранено особое положение в Маньчжурии на том основании, что маньчжурский наместник был единственным лицом, могущим безболезненно отделить Маньчжурию от Китая для создания в ней сферы неоспоримого японского влияния.
Поражение же маньчжурских войск выдвинуло для японских властей особую проблему.
Перед началом Северного похода Чан Кайши заверил японские военные власти, что он не введет свои войска в Шаньдун и в Северный Китай. Но, увлекшись успехом, войска Чан Кайши перешли демаркационную линию и вошли в Цзинань, что повлекло за собой частичное столкновение с японскими войсками. Тем временем разбитая маньчжурская армия бросилась в беспорядке к Шаньхайгуаню, куда была немедленно послана японская Квантунская армия и специальная бригада из Кореи. Еще перед столкновением с войсками Чан Кайши японские власти предостерегли Чжан Цзолиня от начала войны в Северном Китае или Маньчжурии и предупредили, что в подобном случае его войска будут разоружены. Но теперь, когда это случилось, японским войскам в Мукдене был дан приказ воздержаться от столкновения с маньчжурскими войсками до получения особого императорского распоряжения.
Правительство премьера Танака колебалось перед принятием решительных шагов, не желая возбудить против себя мировое общественное мнение.
Тогда в кругах Квантунской армии назрел план самостоятельного действия по обезвреживанию маньчжурской армии путем ликвидации старого маршала. До японской разведки дошли дополнительные сведения (предоставленные ей советской разведкой), что в Пекине Чжан Цзолинь успел заручиться обещанием американской финансовой помощи и поддержки за предоставление особых привилегий американским интересам в Маньчжурии. Одним из лиц, подавших мысль о ликвидации Чжан Цзолиня, был полковник Генерального штаба Кавамото, который с ведома командующего Квантунской армией генерала Мураоко и при участии полковника Генерального штаба Доихара взялся провести ее в жизнь. В Пекин был послан офицер разведки, чтобы узнать о дне и часе отправки в Мукден поезда маньчжурского правителя.
Было решено устроить взрыв поезда в районе Хуанктуан, вблизи пересечения Пекино-Мукденской железной дороги с японской Южно-Маньчжурской дорогой. 4 июня поезд Чжан Цзолиня отбыл в Мукден. Взрыв произошел в шесть часов утра, уничтожив поезд, в котором погиб маршал и все пассажиры. Чтобы отвлечь от себя подозрение, японские власти на месте расстреляли двух случайно захваченных чинов гоминьдановской армии. Но подозрение определенно пало на японское командование в Северном Китае. Последствием убийства маршала Чжан Цзолиня было падение кабинета Танаки.
Обосновавшись на Квантунском полуострове[57] после Русско-японской войны, Япония тщательно оберегала Маньчжурию от иностранного влияния и вторжения иностранного капитала, отделяя ее от остального Китая и подготовляя к тому положению, которое она займет в строившейся Японской империи на континенте Азия.
За два месяца до мукденских событий 1931 года, завершившихся захватом Маньчжурии, японская печать сообщила об убийстве капитана Накамура во Внутренней Монголии. Вместе с капитаном были убиты еще один офицер, унтер-офицер, русский белый эмигрант и монгол-проводник. Что делала в Монголии группа Накамура, не сообщалось. Паспорта были выданы им китайскими властями в Мукдене. Сообщали, что «Накамура и его сотрудники были заинтересованы в географическом и историческом изучении края».
Расследование китайских властей показало, что при капитане Накамура оказались большие средства. Относительно миссии Накамура китайские власти, не желая вызвать раздражение японских властей, объявили, что она была «секретная и имела задачей движение вдоль границ Внешней Монголии и Советского Союза».
Япония чувствовала, что время начинало идти против нее. Объединение Китая под главенством Гоминьдана шло быстрым темпом. Правители нового Китая проводили реформы, которые должны были стабилизировать экономическую и промышленную жизнь страны. В проекте была сеть новых железных дорог, связывающих Китай с Маньчжурией, что нанесло бы значительный ущерб японским интересам и подорвало бы монополию Южно-Маньчжурской железной дороги. Убийство капитана Накамура ускорило события.
Ночью 18 сентября 1931 года части Квантунской армии внезапно захватили Мукден, арсенал и аэродром.
Захвату Мукдена предшествовал обстрел китайскими войсками передового японского дозора. Обстрел произошел вечером, в 10 с половиной часов, но уже на рассвете в Мукден был введен большой японский гарнизон. За неделю до этого в Мукден прибыли японские инженеры, техники и механики, якобы для постройки электрической станции. Наутро 19 сентября они захватили ответственные посты в Мукденском арсенале. Такая согласованность во времени могла означать только отлично проведенную подготовку.
На следующий день японские войска продвинулись на север, заняв Чаньчунь и Куанченцзы. В короткий срок был захвачен Гирин и ряд прилегающих городов. В середине ноября японские войска пересекли линию КВЖД и вошли в Цицикар.
Серьезное сопротивление японским войскам было оказано под городом Цзиньчжоу, в котором находилась ставка молодого маршала Чжан Сюэляна. После трех месяцев воздушных атак в первых числах января пал и Цзиньчжоу. Месяц спустя японские войска вошли в Харбин. За четыре с небольшим месяца японские войска захватили всю Маньчжурию.
Носившие до захвата Маньчжурии случайный характер, японские империалистические замыслы теперь приняли формальную закономерность. К расчленению Китая японская власть пошла путем установления особых сфер японского влияния – так называемых «самостоятельных правительств», объявлявших свою неподчиненность центральному правительству, и путем неприкрытого ничем военного захвата китайской территории.
Чтобы отвлечь внимание от разыгравшихся событий на Севере, японские войска умышленно переместили арену действий в Шанхай, высадив там десант морской пехоты и втянув военные операции 91-ю китайскую армию.
В Маньчжурии тем временем шел ускоренный процесс пересоздания власти на японский лад. Назначенные новой властью губернаторы маньчжурских провинций один за другим объявляли о разрыве с нанкинским правительством и маршалом Чжан Сюэляном, считавшим себя еще главой Маньчжурии. Вместо запрещенных политических партий и группировок была введена одна, обязательная для всех правительственная партия, известная под именем Се-Хэ-Хой (Кео-Ва-Кай)[58], вначале именовавшаяся обществом молодых патриотов.
1 марта 1932 года Северо-Восточный административный комитет, составленный из японских ставленников маньчжур и двух монгольских князей, утвердил заранее разработанный порядок. В казенно-витиеватом стиле было объявлено: «Совершенно невозможно ожидать от партии в каком-либо смысле национального благополучия. Страна в настоящее время переполнена бандами коммунистов, ядовитое влияние которых въедается в плоть народа, в сердце национального правительства. И вот, созерцая эти достойные жалости картины, мы вынуждены оглянуться назад, к дням династии Дай-Цинь и династии Яо и Шунь и скорбеть, что время отделяет нас от тех золотых дней нашей истории… Мы объявляем ныне, что мы разрываем наши отношения с Китайской республикой и устанавливаем государство Маньчжоу-Го»[59].
Через неделю последний император Китая, глава династии Дай-Цинь Пу И, вступил на пост пожизненного верховного правителя. Через два года во время провозглашения империи Маньчжоу-Го Пу И был коронован на престол императора с правом «объявлять войну, заключать мир и международные договоры, даровать милости, амнистии, ведать властью судебной, административной и законодательной». На деле же высшая власть сосредоточивалась в руках командующего Квантунской армией, который совмещал с воинской должностью должность посла Японии и который правил новой азиатской империей через гражданских чинов и военных советников, приставленных к Пу И и ко всем лицам, имеющим какую-нибудь номинальную власть.
В Маньчжоу-Го с начала его образования находилась 150-тысячная японская армия, увеличенная к началу Великой войны[60] в пять раз; 18-тысячный жандармский корпус и четыре тысячи особых агентов разведывательной службы. Число японских советников выражалось в десятках тысяч, так как во всех правительственных и общественных органах, как малы бы они ни были, позади марионеточных фигур находились японские управляющие.
Закулисная роль Японии была шита белыми нитками. По требованию общественного мнения Лига Наций создала комиссию во главе с лордом Литтоном для изучения на месте маньчжурской фазы японской агрессии.
Накануне прибытия комиссии в Харбин в мае 1932 года японские власти убрали всех, кто мог бы поведать о настоящем положении вещей. Были арестованы и отправлены в лагерь русские, китайцы и маньчжуры, подозреваемые в желании предстать перед комиссией, и все политические заключенные, включая советских граждан. Японские власти отдали приказ войскам не появляться на улицах Харбина. Японская полиция и жандармерия были переодеты в форму полиции и армии Маньчжоу-Го. За время двухнедельного пребывания в Харбине комиссия лорда Литтона не узнала, что попытки связаться с ней были пресечены японской полицией и что были расстреляны пять китайцев, трое русских и один кореец[61].
В ответ на вынесенное Лигой Наций порицание Япония вышла из ее состава и еще решительнее принялась за проведение своих захватнических замыслов. В феврале 1933 года японские войска захватили провинцию Жэхэ в Северном Китае и направились в сторону Пекина и Тяньцзиня. Но здесь они решили остановиться, помня урок Шанхая и решительность некоторых китайских армий. Перемирие в Таку установило демилитаризированную зону между Великой стеной и предместьями Пекина и Тяньцзиня, но оно нарушалось не раз.
Японские власти продолжали проводить свои планы в Китае. Они оказывали давление на местные власти, заставляли их смещать с должности лиц, настроенных против Японии, и ставили вместо них своих людей. В 1935 году они создали марионеточное правительство в восточной части демилитаризированной зоны. На следующий год под видом своевольного захвата власти нерегулярными маньчжурскими войсками они установили в провинции Хэй-хэ прояпонское правительство. Японские агенты в Монголии настраивали население против китайских властей. Японские власти настолько увеличили свой гарнизон в районе Пекин – Тяньцзинь, что он представлял внушительную силу, готовую для любых операций.
Токио не отставал от военных властей, оперировавших в Китае. Министр иностранных дел Хирота выдвинул три условия для урегулирования японо-китайских отношений: кооперация в подавлении коммунизма (причем это не шло дальше тех областей, на которые Япония имела виды); признание правительства Маньчжоу-Го; отказ Китая от «попытки настроить третью державу против Японии».
Японская промышленность еще в 1932 году приняла характер подготовки к войне и носила официальное название «военной экономики». В самом правительстве значительно усилилось влияние военных групп. Увеличение Квантунской армии и постройка железных дорог к советской границе показывали, что японские власти не исключали возможности операций против Москвы.
Тридцатые годы во всем мире были насыщены событиями, которым суждено было десятью годами позже привести их к трагической развязке. Через два месяца после назначения Гитлера канцлером Германии рейхстаг вручил ему диктаторские полномочия. Одним из первых шагов Гитлера был выход из Лиги Наций, как до этого сделала Япония, а немного позже Италия. За несколько коротких лет произошел ряд завоеваний или насильственных присоединений чужих земель. Германия, в нарушение условий Версальского договора, вернула земли вдоль берегов Рейна, присоединила самовольно Австрию, захватила судетские земли, а за ними Чехословакию. Италия завоевала Абиссинию и другие североафриканские земли. Япония захватила Маньчжурию, Внутреннюю Монголию и провинции Северного Китая. Отмечая эффект влияния Мюнхенского соглашения[62] на аппетит агрессивных стран, Черчилль пророчески заявил: «Это только первый глоток, первая проба горькой чаши, которая будет предлагаться нам год за годом, если только мы, путем восстановления морального здоровья и воинского духа, не поднимемся вновь и не встанем на защиту свободы, как это делали в старое время».
В середине тридцатых годов националистическое правительство Китая успешно завершило ряд реформ для установления порядка и нормальной жизни в стране. Одной из таких была денежная реформа, но самой важной проблемой было объединение страны под властью одного правительства.
Коммунизм внутри страны не представлял особой опасности. Оставалась только одна проблема – агрессивная политика Японии на Дальнем Востоке. Но практичные руководители нового Китая считали, что даже временное примирение с потерей Маньчжурии и Внутренней Монголии вознаградится объединением страны.
Стремлению Японии воспрепятствовать объединению Китая опять способствовал инцидент. На этот раз он произошел 7 июля 1937 года у моста Марко Поло, в нескольких милях от Пекина. После умышленно затянутых переговоров, прерываемых местными стычками, стянутые японские войска внезапно заняли Пекин и Тяньцзинь. В середине августа крупный десант высадился в Шанхае. В начале китайские части почти вытеснили японскую пехоту в реку, но свежие силы из Японии зашли в тыл китайской армии.
В середине декабря был захвачен Нанкин и подвергнут разгрому, насилию и массовым убийствам, за которые десятью годами позже, по делу, принявшему зловещее название «Растление Нанкина», заплатили головами ряд лиц, занимавших высокие командные должности в экспедиционной японской армии.
Заняв к концу года почти все города в Северном Китае, японские войска весной двинулись на юг и на восток. Чтобы спасти Ханькоу, новую столицу, китайские власти взорвали плотину на реке Янцзы и затопили огромную территорию, по которой проходила сеть важных шоссейных и железных дорог.
Осенью 1938 года японские войска достигли наивысшего успеха. После бомбардировки пал Кантон. Несколькими днями позже был захвачен Ханькоу. В руках японских властей оказались все крупнейшие города, порты и дороги. Казалось, Китай был уже сломлен.
Японская печать восторженно ликовала по поводу успехов в Китае. В стране впервые заговорили о «новом порядке» в Восточной Азии и о роли в ней Японии, о «священной борьбе» за этот порядок, о создании единого блока стран под главенством Японии. В декларации в ноябре 1938 года премьер Коноэ заявил:
«Главнейшее стремление Японии заключается в водворении и укреплении нового справедливого порядка в Восточной Азии, основанного на организованном обоими народами сопротивлении Коминтерну и на тесном сотрудничестве их в области экономики, политики и культуры».
Слишком увлекательны были примеры завоеваний в Европе, чтобы на волне ультранационалистического подъема Япония не последовала бы им! В Северной Африке Муссолини строил «Величайшую Римскую империю». Гитлер кровью и железом выковывал в Европе Третий рейх, который должен был стать незыблемым на тысячу лет. Япония в лихорадочном возбуждении принялась воздвигать на огромном пространстве Восточной Азии «Хакко-Ичиу» – «Крышу о восьми углах» – японский вариант мирового господства.
В основу единого блока Восточной Азии ставились пять обязательных положений: географическая близость; экономическое сотрудничество; устранение капиталов стран, не входящих в состав блока; отмена старых порядков; проведение в жизнь единого плана в отраслях внешней торговли, финансирования, капиталовложения и прочих видов хозяйственной деятельности. «Нет ничего удивительного в том, что подобном положении дел Японии, стране передовой и могущественной, предстоит сыграть ведущую роль в отношении других стран Восточной Азии»[63].
Японский дипломат и политический деятель Сато Наотакэ еще точнее определил характер «нового порядка»: «Необходимо лишь одно: во всех случаях должно быть совершенно ясно установлено, что в Восточной Азии Япония и Китай являются хозяевами, а европейские государства – гостями. До Вашингтонского соглашения гости занимали место хозяев и наоборот, но с того времени прошло уже 14–15 лет, и положение на Дальнем Востоке сильно изменилось. Теперь хозяевам и гостям нужно занять надлежащие места, и с точки зрения дипломатической это должно стать главным плодом китайского инцидента. Мы согласны: эта точка зрения противоречит духу Договора девяти держав. Но мы не видим никаких оснований позволять и дальше связывать себя по рукам и ногам договорами, заключенными двадцать лет тому назад»[64].
В Японии по количеству соли, идущей в засол белой редьки-дайкона (необходимой приправы к пресному рису), специалисты берутся судить, куда намерены двинуться японские вооруженные силы: крепче засол – на юг, слабее – на север. В этом отношении роль немца Рихарда Зорге, советского шпиона и закадычного друга Отто, германского посла в Токио, сводилась к простой задаче: выяснить количество соли.
На самом же деле задача определить первоначальное движение японских вооруженных сил была трудна даже для самой Японии.
Постоянно враждовавшие между собой армия и флот перемещались, как борцы на цирковой арене в поисках выигрышной позиции. Армия настаивала на развитии операций на севере Дальнего Востока и с этой целью устраивала пробу советского и своего оружия: в 1938 году на озере Хасан, а в 1939-м – на реке Халхин-Гол («Номоханский инцидент»).
Еще в начале сороковых годов японский Генеральный штаб разработал план «Особые маневры Квантунской армии», по которому в июле 1941 года намечалось нападение на Владивосток, Благовещенск, Ворошилов (Никольско-Уссурийск), Комсомольск и Советскую Гавань.
Начало войны в Европе и первоначальные успехи Германии, захват таких западноевропейских колониальных стран, как Голландия и Франция, помогли Японии сделать выбор. Японская печать запестрела статьями о колониальных цепях восточноазиатских народов, о грядущем освобождении их Японией, для чего именно и требовалась экспансия на юг, об империализме англо-американских держав. Южный бассейн Тихого океана, включающий Филиппины, голландскую Ост-Индию, английские и австралийские владения, получил ласкающее слух японских предпринимателей название «Дом сокровищ». Японские экономисты спешно подсчитывали наличие естественных богатств, нефти, олова, каучука. Пока шел крепкий засол дайкона и пока японский флот делал последние приготовления для похода на юг, японская печать усиливала кампанию, придавая событиям завуалированное объяснение:
«Единственным средством спасти Азию… является объединение азиатских народов, и тесное их сотрудничество при поддержке организованной силы, не преследующей хищнических замыслов, предоставляет Индии, Индокитаю, голландской Ост-Индии небывалый еще случай освободиться от колониального угнетения и превратиться в свободные страны. Нужно лишь иметь здравое представление о недостаточности собственных сил и неимении верных друзей за пределами Азии. Все эти страны должны понимать, что и Германия, воюющая с Англией, Францией и Голландией, также не может быть союзником, сочувствующим их освобождению от империалистического гнета.
Совершенно самостоятельную позицию занимает в Азии Япония, стремящаяся к освобождению азиатских народов от эксплуатации. Только в ее интересы не входит превращение Азии в колонии других государств, и только ее политика направлена к установлению мира и всеобщего процветания в той части света, где находятся японские владения»[65].
Сигнал был дан перейти от сомнительных успехов в Китае к легкой наживе в Южных морях. Ничто уже не могло остановить страну. Она была готова на все. Курс Японии совершенно определился в начале Второй мировой войны.
«Проблема установления политического и экономического порядка в Восточной Азии считается первой и основной задачей Японии. Порядок этот должен быть и будет стабилизирован. Поэтому японское правительство и заняло позицию невмешательства в дела Европы. Однако невмешательство еще не означает незаинтересованность.
Поскольку Япония заинтересована в Китае, она не допустит в нем никаких выступлений третьих держав, могущих усугубить в нем тяжесть положения, переживаемого Китаем. В случае, если необходимость принудит Японию приступить к действиям, она не остановится ни перед какими препятствиями, даже если ей пришлось бы принять участие в мировой войне»[66].
Ничто не выражает так ярко настроения Японии в тот фатальный момент, как письма известного японского поэта своему индусскому собрату, написанные в разгар японо-китайского конфликта, в бравурный период развития японской агрессии и подготовки к построению «Крыши о восьми углах» над всей Восточной Азией. Эти письма по своему совмещению несовместимого представляют любопытнейший материал[67].
«Предложив лозунг „общая жизнь и общее процветание“, мы искали дружеского ответа Китая. Нас отвергли. И теперь, начертав на своем знамени „Азия для Азии“, с решимостью, достойной крестоносцев, и с жертвенностью мучеников японская армия идет на поля сражений. Не для каких-либо завоеваний, а для исправления заблуждений гоминьдановского правительства, для улучшения жизни угнетенной китайской массы, для просвещения темных сердец ее. И мы поклялись, что лозунг „священная война“ не будет пустым звуком и ни один шаг не омрачит его.
Если Чан Кайши рассчитывает на длительную войну, пусть будет так. Мы готовы удовлетворить его желание, пусть война длится пять, десять, даже двадцать лет…
…Эта новая эра настанет тотчас же вслед за войной. Мы надеемся, что она принесет добрые плоды, мы думаем о взаимной пользе Японии и Китая. Япония хочет иметь рядом с собой сильного и истинно дружественного соседа; мы хотим от Китая лишь одного: чтобы он сотрудничал с нами в перестройке Азии на новых началах…
Нападая на Японию, ты упускаешь из виду, что Китай в руках Чан Кайши представляет собой милитаристское государство значительно худшего свойства, чем Япония… Пусть милитаризм – преступление, но если подумать о жизни, из которой гуманизм вынет все кости и создаст из нее мягкотелое животное, то невольно скажешь: нет, гуманизм еще большее преступление…
…Мои слова „создадим Азию для Азии“ ты назвал „попыткой построить пагоду из скелетов“… Сейчас Япония вынуждена применять к Китаю радикальные методы лечения, но делает она это вовсе не из каких-либо завоевательных побуждений или с расчетом захватить в свои руки страну.
Мы хотим сломить вставшее на ложный путь гоминьдановское правительство и, передав землю в руки народа, рука об руку с этим возрожденным народом пойти к созданию нового мира в Восточной Азии. Практически это сводится к тому, чтобы установить обмен китайского сырья на продукты нашей промышленности и таким образом создать из Китая „имущую страну“».
Пророческим является ответ Тагора на письма японского поэта: «С величайшей скорбью я думаю о твоем народе; твое письмо пронзило глубокой болью все мое существо. Я знаю, что в один день разочарование твоего народа дойдет до предела и что трудом столетия он будет вынужден расчищать руины своей цивилизации, приведенной к гибели его же собственными обезумевшими военными вождями»[68].
После первых успехов военные операции в Китае приняли затяжной характер.
В руках японских властей была прибрежная полоса, все крупные города и все порты, но Китай не был побежден. Население не скрывало своих неприязненных чувств к захватчикам и оказывало им упорное сопротивление. Японские гарнизоны были сосредоточены по городам и важным стратегическим пунктам, но все пространство между ними оставалось в руках правительственных войск и партизан.
Японское правительство отдавало себе отчет в том, что Китай не пойдет добровольно на соглашение с Японией после всего, что было сделано ею: нарушение суверенных прав, самовольное хозяйничанье, захват Маньчжурии и Монголии, интриги в северных провинциях и т. д.
Еще в первых числах декабря 1937 года, через шесть месяцев после инцидента у моста Марко Поло, Япония при посредничестве германского дипломатического представителя в Пекине предложила начать переговоры с Чан Кайши о восстановлении мира на условиях отказа от сотрудничества с Коминтерном. Ссылка на это сотрудничество обычно являлась лишь предлогом для японского хозяйничанья в Китае.
Главными условиями в японском предложении были два пункта: установление в демилитаризированных зонах особого административного управления под японским контролем и заключение экономического сотрудничества между Японией и Китаем. Последнее, если бы было принято Китаем, поставило бы его на положение простого поставщика сырья для японских фабрикантов.
В январе 1938 года японское правительство отказалось признавать националистическое правительство Китая и решило создать новое китайское правительство, готовое идти на поводу у Японии.
В Чунцине, новой столице национального Китая, продолжалась борьба двух фракций Гоминьдана – Чан Кайши и Ван Цзинвэя, охлаждение между которыми началось еще в раннем периоде роста партии. В середине декабря 1938 года Ван Цзинвэй порвал с Чан Кайши и спешно вылетел в Ханой, Индокитай[69]. Оттуда в своем заявлении исполнительному комитету Гоминьдана и Высшему совету обороны он подверг резкой критике действия руководителей правительства: «Командование (гоминьдановское) объяснило потери важнейших пунктов и районов занятием новых позиций или изменением стратегических планов. Ранее, во времена династий Мин и Цин, полководцы отдавали себе ясный отчет, что значит бой и что значит оборона. Теперь, по-видимому, под боевой операцией понимается отступление, а под обороной – разграбление и поджоги. Районы, даже не подвергающиеся оккупации, ныне разоряются партизанскими частями, которые под видом военных действий совершают грабежи в грандиозном масштабе»[70].
Почти одновременно с этим была опубликована декларация премьера Коноэ: «Япония, Маньчжоу-Го и Китай настолько связаны общими интересами, что не могут не осознавать своей пользы от необходимости преодоления происков Коминтерна. Объединение трех указанных выше стран создаст новую ситуацию в Восточной Азии. Но реализация объединения возможна лишь при наличии целого ряда предпосылок (22 декабря 1938 года)».
Затем следовал перечень их: признание Маньчжоу-Го, совместная борьба с Коминтерном, признание за Японией особых прав во Внутренней Монголии и права пребывания японских войск в некоторых районах Китая, экономическое сотрудничество, предоставление Японии исключительных прав на разработку природных богатств в Северном Китае и во Внутренней Монголии.
Чунцинское правительство на заявление Ван Цзинвэя ответило обвинением его в измене и приказом об аресте. Три месяца спустя агенты террористической организации Си-Си Гоминьдана произвели покушение на жизнь Ван Цзинвэя, во время которого был убит его секретарь. Перебравшись в безопасный для него Токио, Ван Цзинвэй повел переговоры о создании нового правительства Китая.
В Пекине и Шанхае уже существовали отдельные правительства, временно созданные японскими властями, которые, однако, считали выгодным для себя создание одного китайского правительства с популярным политическим деятелем во главе.
Ван Цзинвэй к тому времени окончательно порвал с чунциньским правительством и заявил о своем «возвращении к заветам Сунь Ятсена в их подлинном смысле».
В августе 1939 года на территории, оккупированном японскими войсками, был созван VI съезд Гоминьдана, который должен был собраться еще за два года до этого.
Представляя исключительно фракцию Ван Цзинвэя, съезд легко провел работу по реорганизации Гоминьдана и исключению из него фракции Чан Кайши, как «исполняющую работу служебного органа Коминтерна».
Съезд отменил лидерство Чан Кайши в партии, поручив руководящие функции председателю исполнительного комитета, на пост которого был специально избран Ван Цзинвэй. Съезд постановил порвать отношения с чунциньским правительством и восстановить добрососедские отношения с Японией.
Этой же осенью, после того как закончились переговоры с главами временных правительств Пекина и Шанхая, начались формальные переговоры с Японией. Все уже было решено заранее, оставалось только выработать детали и придать этим переговорам характер подлинных чаяний китайского народа.
В конце марта следующего года, после краткого совещания Центрального политического совета из представителей Гоминьдана, двух временных правительств, объединенного правительства Монголии, национально-социальной партии и партии китайской молодежи, было сформировано национальное правительство со столицей в Нанкине. В основу его было положено десять принципов, из которых главные гласили следующее: присоединение к «вечному миру и новому порядку в Восточной Азии»; пребывание на страже против замыслов и тайной работы Коминтерна; созыв народного собрания для выработки и принятия конституции.
Японская печать отметила это событие соответствующим образом: «В настоящее время Япония, Китай и Маньчжоу-Го, под влиянием выступления Ван Цзинвэя, декларации князя Коноэ и идеи Великой Азии Сунь Ятсена, собираются приступить к созданию нового порядка в Азии, побуждаемые чувством человеколюбия и добродетели. Весна Восточной Азии не за горами, и слава ожидает ее народы. В то же время, благодаря пробуждению Восточной Азии и ее освобождению, уже сейчас слышится прощальный звон по западному индивидуализму и материализму – их будут провожать похоронным маршем. Над Восточной Азией, где строится новый порядок, занимается заря. Ее провозвестником является решительное выступление Ван Цзинвэя, колоритная фигура которого находится теперь в центре всеобщего внимания»[71].
Эта эра продолжалась с июля 1935 по август 1940 года, когда Сталин заключил с Гитлером союз для раздела Европы[72].
Приход Гитлера к власти в Германии вызвал в Европе развитие тактики Коминтерна, известной под названием «народного фронта», которая широко охватила ряд некоммунистических стран, находившихся лицом к лицу с угрозой немецкого захвата.
Пакт Молотова – Риббентропа, связавший священными узами и братской кровью Советский Союз и нацистскую Германию, произвел не меньшую тревогу в странах оси и, главным образом, в Японии. До этого в основу «нового порядка в Азии» всегда закладывалась непримиримая позиция в отношении коммунизма вообще и Коминтерна в частности. Япония всегда подчеркивала свою приверженность Антикоминтерновскому пакту оси Германии и Италии и пыталась привлечь к нему Китай. Теперь же «братский пакт» коммунизма с фашизмом – безразлично, насколько искренний и прочный, – заставил правительственные круги Японии подойти к необходимости пересмотра своей политики и отношения к коммунизму в свете неожиданного развития в Европе. В Японии вдруг заговорили о том, что «борьба с Коминтерном не является основной целью нового порядка», что эта борьба носит «исключительно принципиальный характер». Как заявил один из японских авторитетных публицистов:
«После сближения Германии и Советского Союза некоторые лица в Японии стали говорить, что необходимо следовать примеру Германии. Положительная сторона такого изменения политического курса усматривается ими в том, что, ограничив по примеру Германии антикоммунистическую активность, можно будет начать действовать в направлении Англии, США и Франции, и прежде всего с этой стороны укрепить устои нового порядка в Восточной Азии.
Направление реальной политики нашего правительства еще ясно не определилось; можно сказать, что в вопросах борьбы с Коминтерном оно придерживается пока промежуточной позиции между прежним курсом и сближением с СССР. Это доказывает, что вопрос борьбы с коммунизмом в Восточной Азии находится сейчас в очень деликатном положении в связи с изменением мировой ситуации…
Хотя мы и решили сохранить курс борьбы с коммунизмом для установления нового порядка в Восточной Азии, но нет необходимости при этом целиком отрицать политику дипломатического сближения с СССР…
Сближение между Японией и СССР не представляет ничего невозможного. Об этом говорит и Мао Цзэдун. Однако если СССР будет видеть слабость позиции Японии, то такая возможность маловероятна.
В деле установления нового порядка в Восточной Азии антикоммунистический его характер является при совместных условиях желательной временной тактической мерой»[73].