Среди тубабаоских поселенцев были молодые и старые, здоровые и больные. В течение нескольких предшествовавших лет дальневосточная эмиграция жила в тяжелых экономических условиях. Критически обстоял вопрос с питанием, в холодные сырые зимы не было угля для отопления. Тяжелые легочные и желудочные заболевания, хроническое недоедание и физическое истощение, нервные потрясения заметно отразились на ней.
На Тубабао появились свои проблемы, особые заболевания. В непривычном для них тропическом климате, при частых сменах шквалов и удушающей жары, живя в мокрых палатках, часто без деревянных полов, в месте, населенном крысами и мириадами различных насекомых, люди легко подвергались различным заболеваниям.
Еще в начале прибытия на Тубабао один из немногих филиппинцев, работавших в лагере, человек философского склада по имени Чурбан, заметил: «Сейчас здесь еще не жарко, а когда прекратятся дожди, то будет такая жара, что ничего нельзя будет делать, только спать. И тогда вы все умрете, так как не привыкли к такой жаре».
Хотя пророчество филиппинца не сбылось и в первое лето умерло только 23 человека, но жара оказала свое действие. Многие заболели так называемой «донни фивер» – «ослиной лихорадкой» – острой головной болью при высокой температуре, ломоте в костях и полном упадке сил. В один день было зарегистрировано триста случаев заболевания. Появились осложнения с печенью и усиленное отложение камней вследствие перенапряжения работы почек в обстановке непрерывного тропического зноя. Почти все страдали от пузырчатой сыпи. Липкая сыпь покрывала тело. Нарывы величиной от булавочной головки до горошинки наполнялись беловатой жидкостью, вызывая невероятный зуд, от чего еще больше распространялась сыпь. Пораженное лицо имело вид как при оспе.
В лагере остро обстоял вопрос с лекарствами, госпитальным оборудованием, хирургическими инструментами. Больные вначале пользовались лекарствами, привезенными эмигрантами-врачами. Последние работали бесплатно. Несмотря на то что среди них находились исключительные по опыту и знаниям врачи, все они были в подчинении лагерного врача, назначенного главным управлением ИРО в Женеве.
Администрация ИРО делала все посильное, но бюрократизм ее аппарата налагал и здесь отпечаток бездушия и безразличия.
Во главе отдела здравоохранения стоял китайский врач Л.И. Хан. По заявлению ировского начальства, Хан окончил медицинский факультет при Эдинбургском университете и во время Тихоокеанской войны заведовал госпиталем на постройке дороги в Бирме. По общему свидетельству лиц, попавших к нему на лечение, у доктора Хана было больше самонадеянности и стремления к различным неожиданным экспериментам, чем медицинского образования и опыта.
Одной из первых мер лагерного врача было медицинское освидетельствование всех тубабаоских жителей. Он нашел, что пятьсот с лишним человек были больны туберкулезом в различных стадиях.
Открытие доктора Хана взволновало весь лагерь, так как туберкулез, даже в самом зачаточном состоянии или уже полностью залеченный, но оставивший на легких следы, ставил под вопрос переселение человека в ряд стран, особенно в Соединенные Штаты.
В самом лагере вначале не было больниц, поэтому серьезных больных отправляли в город Гуиан, в лечебницу филиппинского доктора Монтеро, с которым доктор Хан установил отношения, не лишенные для себя существенного интереса.
С первых дней существования лагеря между населением его и доктором Ханом стали происходить недоразумения, с течением времени развившиеся в открытый бунт против него. Жалобы не столько против него самого, сколько по поводу примитивной постановки вопроса о здравоохранении и санитарного обслуживания лагеря достигли Женевы, где помещалось главное управление ИРО. Однажды в лагере появилось особо посланное Женевой лицо, также китаец, для ознакомления с постановкой здравоохранения и санитарных условий.
Ревизор нашел в лагере все в достаточном порядке, даже лекарства и инструменты, которые ему показал доктор Хан. Единственное его возражение было относительно непролазной грязи на улицах лагеря и в палатках обитателей. Он был крайне удивлен, когда ему сказали, что лекарства и инструменты в лагерном подобии госпиталя были даны туда русскими врачами для больных и что ни доктор Хан, ни лагерная администрация ИРО к снабжению ими не имели никакого отношения. Относительно грязи на земляном полу в палатках ему было сказано, что деревянный настил должны были делать сами лагерники, так как администрация ИРО не проявляла в этом отношении никаких забот.
Заявления лагерников заставили задуматься ревизора, который заметил, что в Женеве все уверены, что в смысле здоровья, санитарных условий, медикаментов, питания в лагере все обстоит благополучно и что жители его довольны всем.
Недоразумения между населением лагеря и доктором Ханом продолжали расти. Доктор Хан вывесил снаружи медицинского отдела списки лиц, у которых он, на основании исследования, обнаружил туберкулез и венерические болезни. Это вызвало всеобщее возмущение, особенно потому, что «в списке больных венерическими болезнями оказались помеченными почти без исключения старухи свыше 60 лет, и туда попал один двенадцатилетний мальчик»[360].
Незадолго до этого Хан достал для доктора Монтеро аппарат для производства рентгеновских снимков. С последними стало происходить много курьезов, так как ни Хан, ни Монтеро, ни специально выписанные филиппинские специалисты не умели обращаться с аппаратом. Один из больных рассказывал о том, как делались эти снимки: «Все дело с рентгеновскими снимками было создано доктором Монтеро совместно с Ханом с приездом русских на этот остров. До этого Монтеро никогда этим не занимался. Они делали снимки, как Бог на душу положит, без всякого знания и опыта, и потом гадали по толстым американским книгам, рак это или туберкулез»[361].
Вывешенный доктором Ханом список в пятьсот с лишним имен не остался без внимания. Все попавшие в него подали в медицинский отдел настойчивое требование о переосвидетельствовании и проверке рентгеновских снимков знающими, опытными людьми.
Жалобы больных и советы русских врачей не остановили доктора Хана от дальнейших шагов в отношении людей, которых он считал больными туберкулезом и другими недугами. Он вывесил объявление, что больные туберкулезом должны получать усиленное питание, для чего должны через каждые два часа ходить из лагеря в туберкулезный санаторий за рационом. Доктор Хан считал, что прогулка в полторы мили каждые два часа должна способствовать быстрому выздоровлению, так как «беспрестанное движение дает усиленное кровообращение и лучший аппетит».
Опыты Хана с лечением туберкулеза вызвали волнение среди больных. Многие отказались принимать участие в «беспрестанном движении», хотя нуждались в усиленном питании. Хан вызвал для совещания русских врачей, которым удалось добиться отмены этого своеобразного способа лечения.
Следующей мерой доктора Хана было требование от больных выдачи ему подписи, что они будут беспрекословно исполнять его распоряжения, сделанные им от имени ИРО, вплоть до отправки их, если это потребуется, в беженские лагеря в Германии.
За отказ выдать такое согласие Хан грозил лишением прав лечиться и получать усиленный паек. Среди больных поднялось еще большее негодование и ропот. На другой день он отменил свое распоряжение.
Своеобразные методы лечения доктора Хана не могли не вызвать волнение одинаково среди больных и здоровых. Несмотря на предостережение опытных русских врачей, Хан без разбора вливал больным большие дозы стептомасина и других новых лекарств. Больные и здоровые, которые заодно попали в число больных, отказывались от методов лечения Хана и требовали проверки их здоровья опытными врачами-специалистами. Протест принял настолько бурный характер, что администрации лагеря, желавшей замять это дело, невольно пришлось заняться им. Толпа больных и здоровых собралась перед столовой служащих ИРО, в которой находились Прайс, отец Вилкок и другие. Прайс был крайне взволнован при виде огромной решительно настроенной толпы. Он обещал выписать из Манилы известного врача по туберкулезным заболеваниям и специалистов по рентгеновским снимкам, работавших с американским консульством в Маниле.
Через некоторое время из Манилы в Тубабао прибыл врач Альтомирана для осмотра людей, которых Хан нашел больными туберкулезом. В Маниле, не без участия китайского доктора и других служащих ИРО, настроенных если не совсем враждебно, то, во всяком случае, неприязненно к тубабаоским жителям, создалось впечатление о лагере Тубабао как о гнезде бунтарей, зачинщиков смуты, сумасшедших и больных. По приезде в Тубабао доктор Альтомирана боялся лагерного населения и чуть ли не принимал больных с револьвером.
В короткое время доктор Альтомирана установил, что больше половины людей, которых Хан признал больными, усиленно пичкал лекарствами и поместил в больницы, оказались вполне здоровыми. То, о чем подозревали в лагере, подтвердилось, и в лагере заговорили, что «для Хана получить кредит на сто больных маловато, а для пятисот – дело подходящее»[362]. Выяснилась также и причина пристрастия Хана к широкому использованию дорогостоящих лекарств: он ставил в счет ИРО цены на лекарства вдвое дороже действительных цен.
У двенадцатилетнего мальчика, которого Хан поместил в список больных, были найдены малярийные бациллы, а не бациллы сифилиса. Так было и с другими лицами, которых Хан поместил в свои списки.
В ноябре 1949 года, во время приезда на Тубабао американского сенатора Ноуланда, доктор Хан, к этому времени потерявший доверие со стороны обитателей лагеря и, по-видимому, администрации ИРО, сделал одно замечание, которое дорого обошлось ему. Когда дошла до него очередь быть представленным Ноуланду, он заявил сенатору, что тот не должен придавать никакого значения тому, что говорят обитатели лагеря, так как, «хотя физически они и могут казаться здоровыми, у них не все благополучно в голове».
Заявление доктора Хана вызвало всеобщее возмущение. Обитатели лагеря через своих районных представителей вынесли единодушное постановление опротестовать поведение его и потребовать от главы ИРО немедленного отзыва бестактного китайского врача. Когда директор лагеря попытался замять дело, население в знак протеста объявило забастовку.
Забастовка приняла массовый характер и коснулась не только конторы ИРО, но и всех мастерских, служб и даже электрической станции. Не вышли на работу чернорабочие, уборщики, обслуживавшие кухни. Улицы лагеря были переполнены возбужденно настроенными людьми, перед конторой ИРО собралась толпа, ожидая решения администрации относительно отзыва доктора Хана.
Перепуганный развивавшимися событиями, Хан оставил лагерь и перебрался в Манилу. Накануне своего стремительного отъезда Хан отправил письмо в Женеву, в котором охарактеризовал жителей лагеря как преступников, сумасшедших, наркоманов, проституток и т. п. По заведенной в Тубабао практике письмо Хана сперва попало в отдел филиппинской полиции, где с него сняли копию, засвидетельствовали ее и отправили в Манилу, направив оригинал по назначению. Неведомыми путями другая копия попала в руки некоторых лагерников и вызвала еще большее возмущение, когда получила широкое распространение.
К концу дня директор лагеря заявил, что он снесется с Женевой относительно отзыва Хана, но просил подать ему мотивированное прошение. Самостоятельно он не мог уволить Хана, так как последний был принят на службу главным управлением ИРО в Женеве, куда он и должен был направить запрос.
Свою неудачную деятельность на Тубабао доктор Хан не предал забвению, а, наоборот, сделал все, чтобы выставить население лагеря в непривлекательном свете. Перекочевав в Манилу, доктор Хан попытался привлечь на свою сторону сочувствующих, в результате чего появилась отповедь по адресу обитателей Тубабаоского лагеря:
«Оказывается, наши гости в Гуиане на острове Самар становятся враждебными. Сенатор Ноуланд, у которого среди белой русской колонии в Сан-Франциско имеется много избирателей, посетил Гуианский лагерь. Там он услышал от лагерного врача о печальном факте, что, хотя „беженцы физически и здоровы, ментально и психически они больные люди“. Беженцы восстали против этого заявления и теперь требуют отзыва лагерного врача.
В действительности же они должны радоваться, что их самих не уберут оттуда.
Никто не намерен умалять физические и нравственные трудности, через которые проходят русские беженцы в Гуиане. Но безусловно одно, что от них ожидается мужество сжиться со всеми трудностями. Если Филиппины не дали бы им убежище, где они были бы сейчас?
Этим людям дали крышу и питание, питание значительно лучшее, чем то, которое японские власти давали интернированным здесь американцам во время войны. Жаловаться этим людям на ответственного врача, который сказал правду, – верх черной неблагодарности. Чего, в конце концов, ожидают эти люди? Мороженого в пиве?»[363]
Вопрос о «мороженом в пиве» не остался без ответа, не столько со стороны обитателей лагеря, которым было не до полемик и перебранок с филиппинскими репортерами, сколько со стороны уравновешенного филиппинского общественного мнения.
Через несколько дней на страницах той же газеты появилась передовая, в которой высказывалось сожаление по поводу ранее помещенной статьи, выставившей в неверном свете обитателей лагеря: «Нам было неверно обрисовано положение в лагере. Жители его совершенно не выявляли своей неблагодарности по отношению наших властей и народа. Они просто были возмущены заявлением врача, которого ИРО наняла для обслуживания лагеря, и свое возмущение проявили определенными действиями. Указанный врач – не филиппинец, не американец, не европеец. У людей, которых он должен был обслуживать, он приобрел незавидную репутацию»[364].
Прибывший на место незадачливого китайского лекаря новый врач, доктор Крон, изменил установленные порядки и поставил дело медицинского обслуживания на должную высоту. Он забраковал построенную доктором Ханом больницу, так как она никоим образом не соответствовала своему назначению и была спланирована так плохо, что уборная находилась рядом с кухней, был только один вход и другие неудобства. При дармовых руках доктор Хан умудрился затратить на постройку ее 60 000 американских долларов.
После смены лагерного врача положение с уходом за больными улучшилось, закончились безответственные мероприятия и своеобразные методы лечения. После переосвидетельствования людей выяснилось, что свыше половины из них были вполне здоровы и только нуждались в улучшенном питании.
Проблема с хронически больными туберкулезом продолжала оставаться острой до самого закрытия лагеря. Таких в нем было 130 человек. Америка отказывалась принять их, хотя у тех были там семьи и родственники. До выздоровления их ИРО решила направить их во Францию и передать на попечение Всемирного совета церквей. Больные ничего так не боялись, как отправки во Францию. Экономическое положение там было тяжелое. В случае быстрого выздоровления найти работу представлялось маловероятной возможностью.
Попав во Францию, при таких условиях, без языка, родственников, друзей, больные считали бы себя обреченными. Понятно, почему они так противились отправке во Францию и просили настойчиво главный отдел ИРО в Женеве отменить это решение.
В конце 1950 года Тубабао посетил один из представителей главного отдела ИРО. На вопрос о судьбе туберкулезных, предназначенных к отправке во Францию, он ответил, что у ИРО нет другого выхода. Через год ИРО закрывается, так как у нее не оставалось фондов. У новой организации, которая продолжит деятельность ИРО, также нет достаточно средств. На содержание беженцев в странах свободного мира ИРО тратила в среднем 120 000 американских долларов в месяц, бюджет же новой организации составит всего полмиллиона долларов в год.
Среди больных еще оставалась надежда, что после их выздоровления им будет оказана возможность соединиться со своими семьями и родственниками, перебравшимися в Соединенные Штаты. Но им заявили, что ИРО не сможет из-за отсутствия средств перевезти их из Франции в другие страны.
Весной 1951 года было вывешено объявление за подписями главного врача, заведующей переселенческим отделом Молли Рул и директора лагеря Шапиро, что только совершенно выздоровевшие лица из переселенных во Францию смогут рассчитывать на соединение со своими семьями и что только в исключительных случаях, на основании милосердия и в зависимости «от заслуг просителя», ИРО сможет оказать материальную помощь при отправке их в Америку.
На упорное сопротивление больных против отправки их во Францию директор Шапиро ответил в весьма решительной форме: «Я сумею ликвидировать ваш лагерь. Я уже ликвидировал три лагеря, справлялся и не с такими затруднениями. Кто не поедет добровольно, попадет в филиппинскую тюрьму, куда недавно попали бежавшие советские матросы, или будет отправлен в Китай. Перестаньте писать докладные записки и прошения, они не помогут вам. Я знаю, что вы подали петицию президенту Филиппинской республики об оставлении вас на Филиппинах. По моим сведениям, господин президент не даст вам положительного ответа»[365].
Решимость тубабаовцев защищать свои права и отстаивать жизненные интересы, как это было, например, в деле с медицинским обслуживанием, определила их позицию: они – не белые негры, и Тубабао – не хижина дяди Тома. Положение политического беженца, жертвы нашего безвременья и политического гонения совершенно не означает положение парии.
Настойчивое стремление тубабаовцев провести грань между самоуправством, с одной стороны, и порядком и законностью – с другой, между пренебрежением, высокомерной снисходительностью и равным, человеческим отношением всегда встречало в лагере всеобщую поддержку и невольно приковывало к ним внимание со стороны внешнего мира.
Беженский лагерь на Тубабао не оставался местом забвения, свалкой для остатков дальневосточной эмиграции. Главная заслуга в том, что он приковывал к себе хотя бы некоторое внимание внешнего мира, принадлежит самим тубабаовцам, их настойчивому стремлению не дать забыть о себе. Некоторая доля заслуги принадлежит и русским эмигрантским организациям Северной Америки, ставшим достаточно влиятельными, чтобы были слышны их голоса.
В октябре 1949 года президент Филиппинской Республики Квирино в сопровождении жены и свиты посетил Тубабао. Население лагеря ожидало прибытия знатных гостей на базарной площади. Президенту была оказана торжественная и сердечная встреча. Г.К. Бологов сказал приветственное обращение и от имени тубабаовцев поднес ему адрес, вложенный в папку из художественного кожаного переплета с серебряным портретом президента работы художников Кармазина и Ярона. По русскому обычаю, президенту было преподнесено блюдо с хлебом и солью.
Президент Квирино поблагодарил тубабаовцев за сердечную встречу и подарки, выразил им чувство симпатии филиппинского правительства и его самого и обещал сделать все, что в его силах, чтобы улучшить их быт. Он заверил их, что филиппинское правительство не собирается лишать их гостеприимства.
В ноябре Тубабао посетил представитель общества «Хьюманити Колле» – «Зов Человечности» Элмер С. Симпсон. Бывший служащий американского Военно-морского флота, женатый на русской, Симпсон прибыл из Калифорнии в Тубабао, чтобы на месте ознакомиться с условиями лагерной жизни.
«Хьюманити Колле», влиятельная гуманитарная организация, созданная в Лос-Анджелесе, Калифорния, американскими гражданами русского происхождения, сделала много в деле помощи шанхайским беженцам. Прибытие Симпсона на Тубабао явилось лишним свидетельством заинтересованности этой организации в тубабаоских беженцах.
Свое двухнедельное пребывание на Тубабао Симпсон провел в тех же условиях, в каких жили остальные: спал в палатке, питался из общего котла, вместе со всеми пережил налет тайфуна.
Симпсон завоевал общую симпатию. Люди, которые считали себя забытыми, вдруг нашли в нем живую связь с внешним миром. Всех тронула его отзывчивость, с какой он принял множество различных поручений, писем, просьб для передачи в Америке их родственникам и друзьям.
В конце ноября 1949 года Тубабао посетил американский сенатор от штата Калифорния Виллиам Ф. Ноуланд, автор приложения к биллю о бесквотном допуске эмигрантов, которое касалось шанхайских беженцев, жителей лагеря Тубабао. Американского сенатора с нетерпением ожидали на Тубабао.
В 10 часов утра в безоблачном небе показался самолет американских военно-воздушных сил. Все население лагеря было уже готово к встрече сенатора Ноуланда. Когда сенатор вышел из автомобиля, детский хор пропел по-английски бодрый калифорнийский гимн «Калифорния, я еду к тебе», и две девочки надели на его шею гирлянды из цветов.
Перед палаткой, где помещалась Русская эмигрантская ассоциация, собрались представители различных групп лагеря. Духовой оркестр А.Ф. Требова исполнил филиппинский, а затем американский гимны. Г.К. Бологов от имени жителей лагеря прочел приветственный адрес и преподнес его сенатору в художественном футляре, изготовленном одним из художников.
В ответном слове сенатор Ноуланд сказал, что «после того, как я увидел эту замечательную группу людей, я еще с большей настойчивостью буду стараться разрешить вашу проблему».
После официальной части приема сенатор Ноуланд в сопровождении Бологова осмотрел весь лагерь, побывал на кухнях, в госпитале, в аптеке, заглянул к некоторым обитателям палаток. Внешняя сторона лагеря произвела тяжелое впечатление на сенатора. Недавно до этого тайфуном было снесено около ста палаток. Следы повреждений еще были налицо и говорили красноречиво о тяжести лагерной жизни.
По возвращении в Манилу сенатор Ноуланд сделал официальное заявление:
«Я пользуюсь этой счастливой возможностью, чтобы выразить мою признательность правительству Филиппин, которое предоставило этот район для устройства в нем лагеря при чрезвычайных условиях в связи с тем, что случилось на континенте в Китае. Я выражаю одновременно признательность от имени правительства Соединенных Штатов и от имени русских жителей этого лагеря правительству Филиппин за его доброжелательство и сотрудничество. Я возвращаюсь в Соединенные Штаты с большей решимостью и уверенностью, что эта проблема будет разрешена благоприятно при участии всех заинтересованных сил.
Для нас жизненно необходимо сохранить этот свободный мир для свободных людей. Если мы не добьемся сотрудничества всех свободных наций, то у этого мира впереди – черные дни. Я убежден, что пробуждается сознание, что нельзя допустить агрессию и удушение свободы в одном месте земного шара без представления страшной угрозы любой свободолюбивой стране на земле»[366].
С момента возникновения лагеря с пятитысячным населением невольно возник вопрос о внутреннем распорядке, о сравнительной автономности его, установлении общих правил, мерах безопасности и т. п.
Лагерная полиция была создана, как только на Тубабао прибыла первая партия беженцев из Шанхая в конце января 1949 года. Она считалась в ведении Организации Объединенных Наций и числилась в составе филиппинской полиции в городе Гуиане. На обязанности ее лежало наблюдение за порядком в лагере, охрана правительственных зданий, церквей, контор ИРО, палаток и т. д. Служащие полиции дежурили по четыре часа в день и за это получали в месяц от двух до трех долларов и лишних два фунта мяса.
Первым начальником полиции был П.К. Пороник, служивший в Русском полку в Шанхайском волонтерском корпусе. Затем его сменил Р.А. Черносвитов. Вначале в лагерной полиции было около двухсот человек, но по мере расселения тубабаовцев по другим странам число ее постоянно уменьшалось.
При Российской эмигрантской ассоциации была создана Контрольно-наблюдательная комиссия, в обязанности которой входило общее наблюдение за поведением членов РЭА и привлечение их к ответственности в случае недостойного поведения. Комиссия состояла из пяти человек; во главе ее стоял Г.К. Бологов. Состав комиссии вызвал много разговоров, а среди оппозиционеров, которых было немало, шли открытые обвинения, что она была «набрана из своих людей», по тому же принципу, по какому в последние годы русского Шанхая происходили выборы в Российскую эмигрантскую ассоциацию.
По предложению начальника филиппинской полиции был создан арбитражный суд, на обязанности которого лежал разбор дел, касавшихся всех жителей лагеря, вне зависимости от национальности и группировок. Этой мерой филиппинские власти признавали своеобразную суверенность лагеря и в то же время избавляли жителей его от возможности судебного разбирательства в местных судах, в чужой обстановке, на чужом языке, где провинившихся ожидало более суровое наказание.
По предложению тех же властей при лагере было устроено тюремное помещение, в котором отбывали наказание провинившиеся, причем наказание не превышало двух-трех месяцев.
Все эти учреждения – лагерная полиция, Контрольно-наблюдательная комиссия, арбитражный суд были учреждениями официальными, законно созданными, принимаемые с той или иной степенью признания всеми жителями лагеря. Было бы замечательно для всех, и прежде всего для благополучия, здоровья и жизни тубабаовцев, если бы дело ограничилось только созданием этих учреждений.
Параллельно этим учреждениям создались сами по себе отделы лагерной секретной полиции, политического розыска, в которых со всем рвением к любимому поприщу стали заниматься опытные в этом деле люди. Набор знающих свое дело работников не представлял никаких затруднений. Наоборот, предложение превышало спрос. В неприглядных условиях, в которых жила русская эмиграция в Китае, в людях, работавших на основании принципа «топи другого, чтобы выплыть самому», недостатка не было. Не ощущался их недостаток и на Тубабао.
Вполне естественно, что страны, дающие право въезда эмигрантам или лицам, рассчитывающим на временное пребывание, стараются оградить себя от нежелательного элемента. Правительства их устанавливают некоторые рогатки, через которые пропускают лиц, желающих переселиться в их страны. Следует провести грань между лицами, преимущественно консульскими служащими, выполняющими возложенные на них законные функции, и лицами из беженцев, которые взяли на себя добровольную миссию блюстителей политической белизны.
Еще в раннем периоде существования лагеря произошло совещание, на которое были приглашены лица, служившие раньше в различных полицейских и жандармских организациях. Таких набралось свыше двадцати человек.
Незадолго до этого на Тубабао прибыл некий чин разведывательной службы, работавший среди русской колонии Шанхая до эвакуации, говоривший хорошо по-русски. В Тубабао он пригласил несколько лиц, включая бывших генерала С., полковника П., капитана 2-го ранга В. и некоторых других «для выяснения политической неблагонадежности тубабаовцев».
«Капитан Б. неодобрительно относился к ИРО и ее служащим, считая ее гнездом советской агентуры, и просил нас принять соответствующие меры»[367].
Чин разведывательной службы вернулся в Манилу, куда просил «присылать ему информацию о подозрительных лицах и о положении в лагере вообще».
Затем произошло совещание «специалистов». Ключ к работе был дан, оставалось взяться за нее дружно и проявить подобающее случаю рвение.
«Генерал С. <..> тоже принял участие в этой работе и старался привлечь к ней подходящих, по его мнению, лиц из числа знакомых по Шанхаю. Он разделял точку зрения капитана Б., что русские эмигранты не только должны, но и обязаны очистить себя от неблагонадежного элемента».
Обязанностью «очиститься от нежелательного элемента» занялись преимущественно те, кто не во имя идейных соображений, а исключительно ради собственных интересов нашел, что это единственный способ обелить себя и затушевать свои прегрешения. Заглянем в тайник подобного процесса, как он представляется человеку, знающему, о чем он говорит:
«У большинства было четкое желание переселиться в Америку, ни с чем не считаясь и ни на что не обращая внимания.
…Большинство стремилось так или иначе связаться с любым американским чиновником, через которого войти в контакт с чином разведывательной службы, что считалось верным способом получить возможность попасть в Америку… Да и работники американской службы то же заявляли при приглашении того или иного лица на работу. Естественно, что для всех, желавших во что бы то ни стало попасть в Америку, это стало стимулом всеми правдами и неправдами добиваться службы-работы в этой разведке. На острове Тубабао это приняло вид какой-то горячки или эпидемии.
При содействии того же чина из Манилы один из жителей лагеря был приставлен в качестве информатора к филиппинскому отделу государственной безопасности. В его обязанность входило наведение справок и выяснение «истинного положения относительно того или иного лагерника, на которого поступали сведения от разных агентов, которых появилось в лагере предостаточно». Тем временем в самом лагере началась лихорадочная работа по составлению списков «всех подозреваемых в просоветских настроениях, известных многим еще по Шанхаю, Маньчжурии и вообще по Китаю, что особенного труда не составляло для работников, политических русских эмигрантов, чинов полиции. Была задача выяснить их поведение на Тубабао и их будущие намерения, их связь и выявление настроений лиц, с ними связанных».
«Выясняли поведение» всяческими способами, вплоть до подслушивания ночью у палаток. При составлении сообща списков фантазия работников этого дела не знала преград. Один упоминал фамилию «подозреваемого», другой тотчас же путал его с человеком, первая часть двойной фамилии которого походила на фамилию первого. Создавалось новое дело. Кто-то называл имя Григорьева. Тотчас же находился другой, кто припоминал, что еще во время боев на Волжском фронте захватили Григорьева, при осмотре которого в паху нашли запрятанный билет члена Коммунистической партии. В дальнейших обсуждениях «подозреваемого» выяснялось, что один невысокого роста, смуглый, а другой высокий блондин. Разыгрывалась сцена в корчме у Литовской дороги[368], и тем не менее создавалось новое дело.
Так рождались фантастические дела, опутывая паутиной небылиц, извращений и выдумок все большее и большее количество людей. Десятки работников строчили доносы, десятки других приукрашивали их. Дела пухли, множились, заваливая столы филиппинской полиции и иностранных консульств. Работники трудились в самоупоении и в трезвом расчете, что, потопив стольких людей, возможно будет выплыть самим.
Сотни и тысячи других, зачастую неповинных или лиц, подвергнувшихся фантастическим измышлениям или искажениям фактов работниками политического розыска, пребывали в страшной тревоге: пустят ли их в обетованные земли или оставят заживо погребенными на опостылевшем острове.
В результате этого массового доносительского осатанения и почти физической невозможности разобраться в доносах происходили тяжелые семейные сцены. Женам и детям давали визы, отказывали мужьям, разлучая, таким образом, семьи. В некоторых случаях люди, опутанные сетью доносов, в которых нельзя было разобраться, сами бросали семьи, чтобы дать им возможность покинуть Тубабао и осесть в другой стране. Для некоторых лиц, запутанных в доносах, не представлялось почти никакой возможности покинуть Тубабао, и они долгое время после того, как лагерь совершенно опустел, еще ожидали, что какая-либо страна допустит их к себе.
На последнем общем собрании беженцев в мае 1951 года, на котором присутствовали директор лагеря Шапиро и католический священник отец Фонтана, последний, утешая и успокаивая их, горестно сказал: «Стыд и позор тем людям, которые своими доносами преградили доступ своим соотечественникам не только в США, но и в другие страны… Страшно вымолвить: девять тысяч доносов! Доносами завален Вашингтон, манильское американское консульство, филиппинская полиция… Доносы разосланы и в другие страны, как Австралия…»[369]
К концу 1950 года, за двадцать два месяца существования лагеря, из него выехало на постоянное жительство в другие страны около половины его первоначального состава. Расселение оставшихся шло медленным темпом. Люди теряли терпение и надежду выбраться из Тубабао. К числу ласковых и шутливых имен, данных острову в первые месяцы лагерной жизни, прибавились другие прозвища, определявшие степень настроений его обитателей. Теперь это уже не был «изумруд с крапинками топаза», «остров Кокосовых Пальм», а стал «островом Огорчений», «Землей Разбитых Надежд»…
К лексикону слов прибавились новые слова: «Ди Пи» (перемещенные лица), «Ти Би» (больные туберкулезом), «аффидевиты»[370], «ашурансы»[371] и т. д. Первые имели отрицательный оттенок, вторые вселяли надежду и казались магическими, особенно если «аффидевиты» и «ашурансы» открывали двери в Америку.
Несмотря на все трудности, огорчения, обманутые надежды, стихийные бедствия, жителей беженского лагеря не оставляла бодрость и они всегда были готовы посмеяться над своей судьбой.
Прошло пятьдесят лет после того, как на острове Тубабао появились пришельцы из Китая. За эти годы остров опять одичал и зарос непроходимыми джунглями. Над ним только летали птицы и время от времени шалый тайфун гнул и ломал одинокие пальмы.
Однажды туда приехали поохотиться американцы. Их поразил дикий, заросший вид острова. Ни зверей, ни дичи они не нашли, но на верхушке пальмы они увидели необыкновенное существо, которое вначале приняли за странную по виду обезьяну. Они решили во что бы то ни стало захватить его живьем, но оно само сползло вниз и оказалось не обезьяной, а странным человеком, совершенно заросшим волосами. Охотников поразило еще больше, когда этот человек заговорил на непонятном языке, в котором один из американцев распознал русский язык.
Вот что они узнали из рассказа этого таинственного человека[372].
Много лет тому назад, когда он еще был маленьким, он слышал, что на этом острове жили два племени: Ди-Пи и Ти-Би. Ти-Би все переумирали, а от Ди-Пи остался он один. Он помнит, что Ди-Пи были одержимы одной мечтой, все ждали, не пройдет ли в Америке билль об эмигрантах, и с нетерпением смотрели вдаль, не приедет ли оттуда какая-то комиссия.
– Не вы ли та самая комиссия?
Обычно позднее лето и осень являются сезонами тайфунов, свирепствующих на необъятных просторах Тихого океана. Зарождаясь внезапно, они налетают неожиданно и стремительно, оставляя на своем пути следы бедственных разрушений.
За время пребывания дальневосточных эмигрантов на Филиппинских островах тайфуны несколько раз яростно обрушивались на их лагерь, причиняя в довершение тяжестей лагерной жизни неописуемое горе и страдания. Некоторые из тайфунов, пронесшиеся над Минданао и Лусоном, навсегда оставались в памяти тубабаоских жителей. Одним из таких был тайфун, налетевший в необычное для него время – в начале мая.
Вечер 3 мая был тих, с обычным великолепным закатом солнца, присущим тропикам. Всплыла луна. Тропическая растительность застыла в неподвижности. К полночи стало ветрено, пошел дождь. К рассвету ветер усилился и перешел в настоящую бурю. По данным метеорологической станции, тайфун находился в ста милях от Самара, далеко в стороне от лагеря Тубабао. Затем, как это бывает часто с тайфунами (не вследствие ли этих капризов установлена практика давать им женские имена?), он свернул со своего пути. Никто не ожидал его яростного налета, не были приготовлены заранее бараки, куда можно было бы перевести заблаговременно женщин, детей, стариков и больных.
«В шесть вечера налетел первый шторм настоящего тайфуна, застонали пальмы, стали срываться кокосовые орехи, затрещали палатки. Бедствие подошло вплотную. Первые порывы страшного урагана порвали электрическую сеть. Погасло электричество. Через час с небольшим Восьмой район перестал существовать. Не только палатки, но и пальмы были вырваны с корнем.
Свист бури с ливнем заглушали крики о помощи. Начался настоящий ад. К десяти часам тайфун усилился еще больше, свет погас повсюду. Наступила такая темнота, что на аршин от себя ничего не было видно. Ливень и буря продолжали усиливаться, крики детей, вопли обезумевших женщин раздавались со всех сторон. Улицы превратились в реки. К трем часам утра две трети лагеря перестало существовать.
Все было брошено, потеряно или приведено в негодность. Церковь была занята людьми. Всю ночь среди потерпевших находились директор лагеря Шапиро, отец Фонтана, доктор Малатер и глава Переселенческого отдела госпожа Рул.
К восходу солнца лагерь представил страшную картину разрушения»[373].
Еще за первый год существования лагеря, после одного из очередных тайфунов местные жители говорили:
«Ваше счастье, что в этом году прошел уже четвертый небольшой тайфун; если пройдет еще три-четыре таких, то можно будет надеяться, что настоящего большого тайфуна в этом году больше не будет. Очень плохо, если с самого начала не проходят малые тайфуны, тогда обычно в декабре месяце обрушивается тайфун такой силы, что поднимает быков на воздух, а пальмы гнет до земли»[374].
Таким оказался страшный для жителей Тубабао тайфун, налетевший на Минданао и Лусон в декабре 1951 года. 7 и 8 декабря пошли ливни с сильными порывами ветра. Пережившие до этого несколько малых и два страшных налета тайфуна, жители лагеря были настороже. С тяжелым предчувствием вспоминали рассказы филиппинцев о тайфунах, особенно об одном, налетевшем на остров Самар в конце прошлого столетия, и их слова, что тайфуны необычайной разрушительной силы появляются каждые пятьдесят лет.
Утром 9 декабря с чудовищной силой налетел тайфун. В один момент были снесены палатки и вместе с имуществом лагерников разнесены во все стороны. Деревянные бараки развалились, как картонные домики. Ураганный ветер перевернул и скрутил в уродливые формы железные бараки. Госпиталь был разнесен по щепкам. Стонали пригнутые к земле стволы пальм и вырывались из земли их корни. По воздуху летали листы железа, доски, остатки крыш, целые балки.
Ветер достиг скорости в 160 миль в час. Тайфун длился четыре часа, затих на полчаса, затем возобновился еще с большей силой на шесть часов.
Обезумевшие от страха люди не знали, куда скрыться. Они забивались в щели, заползали в ямы, цеплялись за все, чтобы только не быть унесенными ураганным ветром. В воздухе все свистело, визжало, гремело. Вихри дождя поднимали песок и гальку, резали лицо, руки.
В лагере были разрушены все продуктовые склады, конторы, различные сооружения, построенные с расчетом на устойчивость во время самых сильных тайфунов.
Палаточный город Тубабао был сметен с лица земли. Не в лучшем положении оказался и город Гуиан. В нем уцелело только несколько построек, но и те оказались сильно поврежденными. Огромная волна смела то, что не смог разрушить ураганный ветер. Население спасалось в старинном католическом соборе, построенном испанцами четыреста лет тому назад. Старинная колокольня была разрушена, сильные повреждения оказались и на здании собора. От необыкновенной интенсивности тропического ливня и ураганного ветра внутренность собора была в густом тумане, из-за которого нельзя было распознать друг друга.
«Только рев бури и крики раненых, никаких слов нельзя было различить. Все считали, что наступил конец. Стены трещали. Все ждали, что здание рухнет и погребет нас под своими обломками»[375].
Во время тайфуна было убито два беженца и один филиппинец. Почти все получили увечья, ранения, ушибы. Когда тайфун затих, можно было подвести итог его разрушительной силе.
«По прибытии моем в лагерь через три дня после тайфуна (это время было потрачено на путешествие из Манилы в Тубабао) я смог произвести осмотр. Вид лагеря не поддавался описанию. Хаос и разрушения таковы, что нужно самим посмотреть, чтобы убедиться в сокрушающей силе тайфуна. От лагеря ничего не осталось, жители его и служащие ИРО жили в импровизированных шалашах, построенных из случайно подобранного материала. Никакого сообщения и связи с внешним миром не было в течение нескольких дней. Дом администрации ИРО, столовая – уничтожены. Госпиталь на сто кроватей разрушен целиком, и даже трудно найти место, где он стоял. Все оборудование госпиталя, гаража и канцелярии были уничтожены совершенно. Бумаги и папки с делами беженцев были развеяны по ветру или унесены в море. Автомобили и грузовики оказались настолько поврежденными, что большей частью были бесполезны»[376].
Как только стало возможным установить связь с внешним миром, одна группа в пятьдесят человек была отправлена в Манилу, где они должны были пройти через окончательное оформление бумаг на выезд из Филиппин; другая группа в 63 человека была переведена в город Таклобан на острове Лейте. К этому времени от пятитысячного населения беженского лагеря осталось около 130 человек.
За два с лишним года существования лагеря многое изменилось в нем. Многим счастливцам удалось разъехаться на постоянное местожительство в ряд стран, преимущественно в Австралию, Канаду, Соединенные Штаты, Парагвай, Доминиканскую республику. Однообразная, грустная жизнь для оставшихся шла своим чередом.
«Жизнь нашей палаточной деревушки течет как-то особенно однообразно, серо, одиноко, чужое горе и слезы уже никого не трогают. Наша деревушка занимает теперь бывший Пятый район, и все наши палатки сгрудились вокруг Театральной площади. Большая дорога уже за чертой лагеря. Мы загорожены и заплетены колючей проволокой, но имеется несколько выходов на дорогу. Наша церковь стоит одиноко в бывшем Восьмом районе, и вокруг нее ни одной палатки. Где была почта, все снесено, продано вместе с остатками бараков и вывезено. Первый и Второй районы расчищены, вскопаны и чем-то засеяны.
В течение последних трех недель у нас было три покушения на самоубийство: Степанов перерезал себе вены, его спасли. Потом он долотом нанес себе рану в области сердца. Также спасли. Находясь в госпитале, он пытался еще раз покончить с собой, но за ним уже следили. Второй случай: туберкулезный в госпитале пытался перерезать бритвой вены на руке. Третий лагерник пытался отравиться»[377].
Самоубийства и попытки к нему были и раньше. Скудная запись в письме одного из лагерников: «С 10 на 11 октября в лесу покончила с собой П.С. Кернер, 60 лет. Ее дочь в Америке. Причина самоубийства – отчаяние»[378].
Страшный декабрьский тайфун подготовил тубабаоскую драму к развязке, но заключительный акт был еще впереди. Последним остаткам дальневосточной эмиграции пришлось пройти еще раз через многие испытания и потрясения, вернуться еще раз на постылое место, пережить на нем вновь ярость тихоокеанских тайфунов, пока, наконец, не закончилось их четырехлетнее пребывание на Филиппинах.