Вопрос с расселением тубабаоских жителей стоял остро все время существования лагеря. У немногих нашлись родственники и друзья в Америке, которые могли помочь им выехать в Соединенные Штаты. Все требовало хлопот, переписки, времени. В джунглях Тубабао и городке Гуиане не было никого, с кем можно было бы вести переговоры о выезде в другие страны. Ближайшим местом, где были иностранные консульства, была столица Филиппин Манила. Не всем удавалось выхлопотать себе разрешение на поездку туда, да и не все могли позволить себе трату на такое путешествие, не будучи уверенным в успехе. Оставалось действовать только через лагерный Переселенческий отдел, который не всегда работал достаточно деловито.
Всех манила Америка с ее возможностью хорошего заработка, прочной жизнью, с большими колониями русских эмигрантов и американских граждан русского происхождения. Но попасть туда было трудно. Американские эмиграционные законы ежегодно допускали сравнительно небольшое количество эмигрантов по установленной на каждую страну квоте. В этом законе было много ограничений. Политическое кредо эмигранта, его моральные устои, здоровье подвергались тщательному исследованию, прежде чем он получал визу на въезд в Соединенные Штаты.
За первые четыре месяца существования лагеря уехали из него только отдельные лица, у которых оказались в Америке родственники и друзья.
Одна из первых стран, заговоривших о массовом допуске шанхайских беженцев, была Австралия. Австралийское правительство отдавало себе отчет, что население Австралии, не превышавшее население Токио, было слишком ничтожно для развития огромного материка. Приток эмигрантов из Англии и Ирландии был ограниченный, и, как австралийские власти ни хотели бы сохранить «англосаксонскую чистоту» своей страны, им невольно пришлось открыть двери для эмиграции из Италии, Греции и т. д. Теперь дошла очередь и до эмиграции славянской.
Вскоре после открытия лагеря было вывешено оповещение, что Австралия готова принять большое количество дальневосточных эмигрантов. Требовались пары, мужчины не старше 50 и женщины 35 лет, на черные работы по контракту на два года. Мужья и жены не должны рассчитывать жить вместе до истечения контракта; возможно, что им придется жить не только в различных местах, но и в различных городах.
Австралийское приглашение вызвало много обсуждений. Затем из Австралии приехал эмигрантский чиновник по имени Леру набирать переселенцев. Его выступление на Театральной площади еще больше углубило чувство сомнения относительно приемлемости австралийского предложения. Говорил он высокомерно, с чувством своего превосходства.
Невыгодное настроение решил выправить Прайс. Он сказал, что все, кто подходит к предложенным условиям, должны принять их и ехать в Австралию, не надеясь на Америку и на все разговоры о каком-то эмигрантском билле, в котором никто не уверен, что он пройдет. В конце своего обращения Прайс, видимо для убедительности, прибавил, что он сам был когда-то эмигрантом, «Ди Пи», так как девятнадцатилетним юношей перебрался из Англии в Канаду. В толпе раздался смех и кто-то крикнул: «Так это не „Ди Пи“, а путешествующий со всеми удобствами свободный человек в свободном мире».
Никого не смущало условие австралийского правительства отработать на черной работе два года по контракту по усмотрению местных властей и только затем получить право на выбор труда и занятия по своему желанию. Смущало то, что оно ограничивало возраст эмигрантов и не разрешало брать с собой своих родителей. Было еще одно положение: первые два года были испытательными. Если австралийские власти решали, что данный эмигрант подходит стране, что он добросовестно и старательно прошел испытание, то тогда, и только тогда предоставлялось ему право на постоянное жительство.
Выбора другого не было. В первую очередь в Австралию стали записываться те, у кого не было возможности рассчитывать на другие страны и у кого не было родителей. Запись стала расти, и у Леру оказалось много работы. «Отбирает людей, сортирует их, как лошадей на ярмарке, обращая главным образом внимание только на возраст и мускулы, только что еще зубов во рту не считает».
Вслед за австралийскими предложениями пришли предложения из Франции и Парагвая. Франция готова была принять сто человек для переселения на остров Мадагаскар. Требовались одинокие мужчины не старше 35 лет, крепкого телосложения и здоровья, имеющие техническое образование. Предпочтение оказывалось тем, кто служил в муниципалитете или в полиции во Французской концессии Шанхая. Записалось пятьдесят человек, но затем стало известно, что набранных людей собирались направить в такие места Мадагаскара, откуда из-за невозможных климатических и жизненных условий разбегаются все.
После заявления Прайса, что у них нет выбора, «так как все равно никто другой вас к себе не возьмет», тубабаовцы поняли, что должны не только защищать себя и отстаивать свои права, но и рассеять то впечатление, которое, по-видимому, создавалось у администрации ИРО. Через главу Российской эмигрантской ассоциации они подали официальное заявление по поводу возможных обвинений ИРО в саботаже и злостном использовании ее помощи, в нежелании принимать любые условия, предлагаемые им, вроде тех, что были сделаны французами для поездки на Мадагаскар. «За это нам угрожают высылкой в Китай. Наша вина заключается в том, что среди нас много старых людей, которых никуда не берут и которых взрослые сыновья и дочери не хотят бросить одних, отказываясь из-за этого ехать самим».
Возраст каждого был известен ИРО еще в Шанхае, когда заполнялись анкеты, в которых было заявлено о желании и предпочтении его ехать в такую-то страну из-за родственных и других связей.
«По приезде на Тубабао мы попали в заколдованный круг: нас лишили возможности принимать самостоятельно какие-либо меры в деле устройства нашей дальнейшей судьбы, так как этот вопрос перешел всецело в ведение Переселенческсго отдела ИРО, который, не интересуясь нашими желаниями и возможностями, указывает нам, куда мы должны записываться, и в случае отказа угрожает нам репрессиями. Что же делать тем, кому больше сорока лет? Куда они могут рассчитывать переселиться?»[356]
Справедливый запрос, подписанный главами двухсот с лишним семей, так и остался без ответа. При условиях, созданных обстоятельствами, то есть малой заинтересованности свободного мира взять на себя лишнюю обузу, которой в действительности не было, и слишком большого произвола со стороны уполномоченных ИРО, благоприятный и вообще какой-либо другой ответ на такой животрепещущий вопрос и не мог быть получен.
Тубабаовцев безмерно пугало и другое обстоятельство: если расселение их по другим странам будет идти слишком медленно и если филиппинское правительство решит не давать им больше отсрочки, то ИРО будет поставлена в необходимость влить их в какой-либо другой лагерь, вроде тех, что находились в Австрии и Западной Германии.
На тревожный запрос через русские эмигрантские организации Северной Америки они получили заверение из Вашингтона, что «касательно беспокойства среди беженцев на острове Самар в связи со слухами, что они в ближайшее время переводятся в беженские лагеря Европы… Государственный департамент обсуждал эти планы с официальными лицами ИРО и получил заверение, что никаких намерений перевезти беженцев в Европу нет»[357].
Когда в самый разгар набора людей для Австралии в лагере пронесся слух, что на днях приезжает миссия из Парагвая набирать туда эмигрантов, настроение поднялось немедленно. В короткое время записалось свыше двух тысяч человек, хотя, по сведениям Переселенческого отдела, требовалось только пятьсот человек.
Слухи оказались верными: Парагвай готов был предоставить желающим заняться сельским хозяйством возможность переселиться туда. Правительство отводило 30–50 гектаров земли на семью, часть пахотной земли, часть леса, сельскохозяйственный инвентарь, жилой дом или материал для постройки, мула и единовременную денежную помощь в размере 15 000 гуаранис, что составляло около 5000 американских долларов, и беспроцентную ссуду на срок 15–20 лет.
Парагвайская миссия встретила прием, которого, по-видимому, не ожидала. Около барака, где она устроилась, стояла тысячная толпа желающих перекочевать в Парагвай. Не ожидала она и другого: она была уверена в том, что беженский лагерь состоит из одних крестьян-фермеров, на самом же деле увидела перед собой горожан, проживших в Шанхае и в других городах Китая десятки лет и не имевших никакого отношения к сельскому хозяйству. Все же парагвайская миссия выбрала 275 человек для поселения в Парагвай.
Вслед за парагвайской на Тубабао прибыла миссия из Доминиканской республики в составе одного министра и одного врача. На их заявление, что могут ехать все, кто желает, записалось 1500 человек. Оказалось, что они готовы были взять только 800. Как и парагвайская миссия, она была заинтересована в людях, способных работать на земле. Среди записавшихся большинство оказалось лицами с техническими знаниями, в которых миссия не была заинтересована. Всего было набрано в Доминиканскую республику двести человек, среди них несколько агрономов, животноводов, один барабанщик оркестра и с десяток зарегистрированных проституток.
Расселение дальневосточных эмигрантов шло медленнее, чем ожидалось вначале. К концу четырехмесячного срока существования лагеря из него перебралось в другие страны только четыреста человек. Филиппинское правительство продлило срок пребывания беженцев на Тубабао еще на четыре месяца, до 1 октября 1949 года, с условием, что ИРО будет расселять их ежемесячно по 1200 человек.
Этого обязательства ИРО не могла выполнить, и к концу 1949 года из 5431 беженца Тубабао покинуло только 2041 человек. За это же время в лагере умерло 27 человек и родилось 33 младенца.
Г.К. Бологов считал нужным обратиться если не от имени всего лагеря, то от той части, которая продолжала состоять в Российской эмигрантской ассоциации и признавала его главой, к различным иностранным консульствам. Для этого нужно было съездить в Манилу, то есть сделать то, что по своим соображениям не хотела допустить администрация ИРО в лице Прайса. Болотов обратился к местным филиппинским властям, которые тотчас же дали ему разрешение. Прайс об этом узнал и немедленно связался с директором лагеря, чтобы не давать пропуска Бологову и задержать его в Тубабао. Из стараний Прайса ничего не вышло, так как филиппинская полиция, выдавшая Бологову пропуск, не позволила вмешаться в ее распоряжение.
По возвращении Бологова на Тубабао администрация ИРО не позволила ему рассказать о результатах поездки в Манилу на Театральной площади на том основании, что она предназначалась для выступления только должностных лиц. Причина была другая: ИРО неуклонно проводила свою линию, что только она одна решает судьбу беженцев, что только она может вести переговоры с иностранными консулами и по своему усмотрению расселять людей.
Доклад Бологова о поездке в Манилу тем не менее состоялся. Собрание лагерников было устроено около филиппинского базара, вблизи отделения местной полиции. Бологов рассказал, что ему удалось повидать многих иностранных консулов и рассказать им о жизни в лагере и его обитателях, чтобы рассеять то неверное впечатление, которое могло создаться у них.
Одной поездки в Манилу было мало. Надо было настойчиво стучать в двери, которые оставались закрытыми наглухо.
«Положение ухудшается с каждым днем ввиду приближения сезона тайфунов и дождей. Люди в панике, и наше единственное упование на покровительство и защиту Всевышнего. Если не произойдет благоприятного изменения в нашем положении в ближайшем будущем, наша судьба может оказаться трагичной.
Нужны героические меры для спасения остающихся здесь трех тысяч человек, включая меньшинства… Наконец мне удалось побывать в Маниле при содействии филиппинского правительства…
…Во время управления лагерем произведены попытки лишить нас самоуправления, но в этом отношении представители филиппинских властей воспротивились, и мы надеемся, что все останется по-старому»[358].
Положение ухудшалось на самом деле. Жизнь в ветхих дырявых палатках становилась постылее с каждым днем. Жители со страхом ожидали сезона ливней, когда площадь лагеря покрывалась водой на два фута. Опять вспыхнула эпидемия «ослиной лихорадки» и кожных заболеваний.
Обращаясь с призывом к Иоанну, архиепископу Шанхайскому, Бологов писал: «Дорогой Владыко! Среди сильных мира Америки подымайте всполох. На это только наша надежда».
Запись в Австралию продолжалась, несмотря на отказ старым родителям уже принятых лиц. Один случай, связанный с таким отказом, произвел на всех тягостное впечатление. Леру принял одного беженца, но матери его, 58 лет, отказал. Тогда беженец попросил у Леру один доллар. «На что?» – спросил удивленный австралиец. «Купить стрихнин и отравить мать!» – последовал ответ.
В середине сентября 1949 года пришел первый пароход забирать беженцев для перевозки в Австралию, Парагвай и Доминиканскую республику. На нем прибыл тот же Леру с новыми распоряжениями: на пароход не допускались женщины, беременные свыше шести месяцев, и матери с младенцами до шестимесячного возраста; все отъезжающие должны были снова пройти через просвечивание легких; на пароходе мужьям и женам отводились различные помещения, поэтому они должны были разделить ручной багаж.
Распоряжения Леру вызвали растерянность и новые осложнения. Что делать с беременными женщинами и теми, у кого грудные младенцы? Оставить их в лагере, разлучив с мужьями и семьями, послать их в Австралию воздушным путем или оставить в лагере всю семью? Как быть с багажом таких пассажиров, который уже был готов к погрузке? Что делать с теми, кто, попав в лист для отправки, распродал или раздал свои вещи и теперь в силу распоряжений Леру оставался за бортом?
Лагерь устроил проводы отъезжавшим. Глава Переселенческого отдела Боген не позволил Бологову подняться на пароход, и тот с некоторыми другими провожавшими сидел три часа в лодке, разговаривая с отъезжающими. Он также не позволил лагерному духовому оркестру воспользоваться катером, принадлежавшим ИРО, и музыкантам пришлось добираться к пароходу на баркасе, за который заплатил один из служащих ИРО, у которого оказалось больше сердца и такта. Несмотря на эту досадную мелочность со стороны лагерного начальства, проводы вышли теплые и сердечные.
С воодушевлением играл оркестр. Провожавшие радовались, что с постылой землей лагеря навсегда прощались люди, с которыми они вместе делили горести, а теперь делят радость.
Леру вернулся через месяц для нового набора. Перед лагерниками выступили новый директор Диллон, Боген и Леру. Разговор шел об Австралии, о последних пассажирах, забравших с собой «тряпье, годное только для мышей». В добавление к своим словам Боген сказал, что при следующей отправке пассажирам не будет разрешено брать с собой вещей свыше положенного веса и что следить за новым порядком назначается М. Кац. Слушатели переглянулись между собой, как бы спрашивая: «Почему именно Кац? Не на основании ли его большого опыта в просматривании чужих писем, когда он ведал лагерной почтой?»
На сборище выступал и Леру, иронически отзываясь о тех, кто отказался ехать в Австралию без своих родителей, и упрекая последних в эгоизме, что они не дают дорогу своим детям. Его обращение время от времени прерывалось свистом и гневными криками «долой!».
В августе 1950 года на Тубабао прибыла американская консульская миссия в составе консула, врача и представителя Эмиграционного отдела. Комиссия принялась энергично за работу, вызывая по пятьдесят человек в день для интервью. В лагере еще оставалось около трех тысяч человек. Первая большая партия для отправки в Америку была собрана в течение первого месяца работы консульской миссии. Деятельность миссии несколько тормозилась тем обстоятельством, что на Тубабао, в Маниле и в Вашингтоне скопилось огромное количество дел беженцев, из них большинство невероятно искаженных, раздутых, высосанных из пальца, фантастических по замыслу, как результат доносительского рвения блюстителей «политической белизны».
Несмотря на сумбурный и фантастический характер этих измышлений, консульская миссия должна была расчистить этот заслон, образовавшийся между беженцами и американской землей. В некоторых случаях кое-кому не следовало самим рассчитывать на переселение в Америку. Одному из таких лиц, бывшему секретарю Антикоммунистического комитета в Тяньцзине, подписавшему вместе с председателем Пастухиным от имени всей дальневосточной эмиграции объявление войны Соединенным Штатам Америки и Великобритании, американский консул заметил: «Нам с вами не приходится разговаривать, мы все еще в состоянии войны».
Замедление с переселением в Америку было связано и с физическим состоянием беженцев. Американские эмиграционные власти обращали особое внимание на туберкулез и азиатские накожные заболевания. Тщательно проверялись рентгеновские снимки, чтобы выяснить наличие легочных пятен, были ли они очагами заболевания или только следами залеченного туберкулеза. Лицам с туберкулезом в различной стадии процесса давалась отсрочка на год, с обязательной проверкой рентгеновских снимков каждые три месяца.
Американская консульская миссия провела на Тубабао около семи месяцев, работая по многу часов в день, чтобы пропустить большое число шанхайских беженцев и дать им возможность переселиться в Америку.
«Твердо можно сказать, что никто из двух с половиной тысяч тубабаовцев не может пожаловаться, не кривя душой, что на проверочном испытании в консульстве, вне зависимости, кто ты и что из себя представляешь, в отношении его были допущены несправедливость или предвзятость. Опрос всех был совершенно объективный.
А если принять во внимание тысячи доносов, поступавших, как из рога изобилия, в консульство от бесплатных стукачей-добровольцев, делавших розовое белым, а белое розовым, то легко себе представить ту трудность работы консульских чинов, которая на них лежала. Но во всем они разобрались, все поняли, все выполнили с честью.
…Осталась еще небольшая группа русских эмигрантов, которая удостоилась каких-то особых заслуг от стукачей, написавших о них столько былей с тысячами небылиц, что консульство не стало рассматривать их дела, а отправило для решения в Вашингтон. Они ждут оттуда окончательного для себя ответа»[359].
Расселение тубабаовцев по различным странам шло медленно, но все же за первые десять месяцев существования лагеря в Тубабао около двух тысяч человек покинуло его. В ноябре 1949 года в лагере осталось 3462 человека, из них около ста пятидесяти родителей, дети которых уехали в Австралию и у которых имелась возможность поехать туда самим. Около двухсот человек ожидали визы от своих родственников и друзей в Америке.
Остальным предстояло только ждать у моря погоды. Австралия мало влекла к себе из-за ряда ограничений, которые ставили австралийские эмиграционные власти к беженцам. Вопрос с Южной Америкой оставался неясным. Эквадор, Аргентина, Чили отказывались принимать славянские народы. Расчеты на Бразилию мало оправдывали себя. В Канаду было трудно попасть. О Европе думали меньше всего, представляя там экономические трудности и большое количество послевоенных советских беженцев. Обетованной землей по-прежнему оставалась Северная Америка, где разбирался вопрос о бесквотном допуске большого количества «перемещенных лиц» («Ди Пи»).
В конце января 1950 года Сенатская юридическая комиссия после длительных дебатов одобрила билль о допуске в Америку 320 ООО «Ди Пи», 5000 сирот, родители которых погибли во время войны, и 5000 детей, усыновленных за границей американцами. Из этого числа 124 000 уже находились в Америке, будучи допущенными туда по эмиграционному закону 1948 года.
По новому закону еще 205 000 бесквотных эмигрантов могло въехать в Америку до конца июня 1950 года. В число этих лиц могли быть включены и 4000 дальневосточных эмигрантов, находившихся на Тубабао.
Принятию окончательного закона о бесквотном допуске в Америку «перемещенных лиц» предшествовала длительная борьба. Сенатор Мак-Кэрран, председатель Юридической комиссии, настаивал на ряде ограничений. По первой версии билля 30 процентов допущенных в Америку лиц должны быть фермерами и 40 процентов – беженцами из стран советского блока.
Мак-Кэрран требовал крайне строгих ограничений и тщательной проверки, так как, по его заявлению о либеральном законе 1948 года, в Америку под видом «перемещенных лиц» въехало много нежелательных элементов, заданием которых было ведение подрывной деятельности, и что «преступные меры, обман и лжесвидетельства» широко использовались при отборе лиц для въезда в Америку.
Особый комитет по делам «перемещенных лиц» отверг обвинения Мак-Кэррана и представил доказательства, что «прибывшие в Америку лица по закону 1948 года были достойны стать гражданами Соединенных Штатов».
Как за год с небольшим до этого в деле с массовой эвакуацией дальневосточных эмигрантов, так и теперь русские эмигрантские общественные и благотворительные организации и отдельные политические, общественные и церковные деятели подняли энергичную кампанию по проведению американским конгрессом билля о допуске трехсот с лишним тысяч бесквотных эмигрантов.
Русские эмигрантские организации собрали тысячи подписей под петициями президенту Трумэну, членам комиссий конгресса по эмиграционным делам, всем, кто мог содействовать принятию законопроекта.
Епархиальный съезд Американской и Канадской архиепископии Русской православной церкви обратился с воззванием к президенту Соединенных Штатов, американскому конгрессу, ряду влиятельных лиц допустить на постоянное жительство в Америку тех, кого война лишила родины и крова. Подобные воззвания были направлены и правительствам других стран свободного мира, подкрепленные текстом из Второзакония: «возлюбите пришельца».
Федерация русских благотворительных организаций в Соединенных Штатах (числом около сорока) попутно с подачей петиций о принятии билля призывала русских американцев высылать беженцам «аффидэвиты» и «ашурансы» – формальные обязательства помощи эмигрантам в первые годы их жизни на новой земле. Ни у кого не оставалось сомнений, что билль о бесквотном допуске эмигрантов из Европы и Азии будет принят конгрессом и утвержден президентом.
В сентябре 1949 года перед Сенатской юридической комиссией выступил архиепископ Шанхайский Иоанн. Он описал трагическое положение дальневосточных эмигрантов на Тубабао и передал комиссии петицию с пятью тысячами подписей о допуске в Америку шанхайских беженцев.
Отвечая на замечание сенатора Мак-Кэррона о «нежелательных элементах», сенатор Калифорнии Ноуланд, лично познакомившийся с лагерниками Тубабао, заявил, что русские эмигранты, граждане Калифорнии, зарекомендовали себя с самой лучшей стороны и что у него нет никаких сомнений, что так же будет и с лицами, прибывшими туда из Тубабао. В защиту русских эмигрантов высказался Б. Мак-Артур, племяник известного генерала, главнокомандующего вооруженными союзническими силами в Тихоокеанской войне, заявив, что по примеру русской эмиграции, осевшей в Америке, можно быть уверенным в том, что и новые русские эмигранты окажутся таким же положительным и желательным материалом.
В начале апреля 1950 года сенат принял билль о «Ди Пи». Он отклонил версию Мак-Кэррона и принял версию сенатора Килгора, по которой допускалось в Америку 359 000 бесквотных эмигрантов вместо 205 000 и срок прибытия их переносился с конца июня 1950 года на конец июня 1951 года. В общее число было включено 4000 русских из лагеря в Тубабао и 20 000 сирот, жертв войны – в четыре раза больше, чем в законопроекте Мак-Кэррона.
1 июня того же года особая Согласовательная комиссия палаты представителей и сената приняла компромиссную редакцию билля, по которой в Америку до конца июня 1951 года допускалось 341 000 человек. По новому биллю «перемещенными лицами» считались те, кто прибыл в страны свободного мира из порабощенных коммунизмом стран не до 22 декабря 1945 года, как это было в законе 1948 года, а до января 1949 года. По новому биллю получили право остаться в Америке сто шесть русских, прибывших ранее из Шанхая и по техническим соображениям подлежавших депортации.
Поправку к биллю о включении 4000 русских, находившихся в лагере Тубабао, внес сенатор Ноуланд. При изучении текста обнаружилась неточность, которая могла бы лишить их возможности прибыть в Америку. В тексте говорилось, что «пункт о русских эмигрантах на Тубабао не противоречит закону о перемещенных лицах 1948 года». При составлении текста никто не обратил внимания на то, что закон 1948 года распространялся только на жертвы Второй мировой войны, в то время как дальневосточные эмигранты были жертвами Первой мировой войны. Неточность в тексте была обнаружена за два-три дня до начала окончательных дебатов о принятии билля. Спешно были посланы телеграммы и письма сенатору Ноуланду, который внес необходимые исправления.