Остров Самар, один из семи островов Филиппинского архипелага, лежит между большими островами Лусон на севере и Минданао на юге. На юго-западной стороне его порт Гуиан, а напротив него – коралловый островок Тубабао, «изумруд с жилками топаза в ляпис-лазурной оправе океана». Одно время он был соединен с Гуианом мостом, пока тот не был уничтожен одним из частых тайфунов.

Площадь Гуиана около десяти квадратных миль, окруженных джунглями. Островок Тубабао – сплошное море зелени, буйное переплетение лиан, над которыми высятся кокосовые пальмы.

В этих местах архипелага Тихий океан отличается длинными и узкими углублениями дна вдоль островной цепи. Особенно глубокие океанические впадины находятся у острова Минданао, где достигают глубины в шесть миль. Эти глубины – рассадники частых землетрясений.

Воздушная поверхность этой части Тихого океана является проторенным путем для страшных по разрушительной силе тайфунов. Каждой осенью, в обычный свой период, тайфуны, один грознее другого, проносятся над этими местами, причиняя огромные разрушения. Один из таких тайфунов, налетевших на Минданао и Самар в конце прошлого столетия, до сих пор памятен населению. Он смел с лица земли все постройки в Гуиане и огромной волной затопил береговые селения. Люди, как листья, носились по воздуху.

Среди жителей тех мест существует убеждение, что тайфуны подобной, исключительной по разрушительности силы появляются каждые сорок пять – пятьдесят лет.

Проливные дожди льют каждый день. Шквалы сменяются каждые три-четыре часа нестерпимой жарой, достигающей в тени температуры в 110–115 градусов по Фаренгейту[347].

На Тубабао еще со времени Тихоокеанской войны остались некоторые армейские постройки, среди них деревянный дом – резиденция генерала Мак-Артура в те дни, когда он вел операции по овладению Филиппинскими островами. В прибрежной полосе находится один из многочисленных на Филиппинах лагерь для прокаженных.

Гуиан и Тубабао были избраны для поселения на том основании, что жители его будут вдали от местного населения и что над ними будет легко установить наблюдение и контроль. Вполне возможно, что в представлении местных властей лагерь шанхайских переселенцев мало отличался от лагеря прокаженных.

Основанный на четыре месяца существования из расчета на помощь в снабжении его американской армией из продовольственных запасов, накопившихся за годы Тихоокеанской войны, лагерь в Тубабао не подходил даже для самых примитивных условий жизни. В нем не было ни воды, ни простейших санитарных условий, ни дорог, ни электричества. Климат был тяжелый: чрезмерно сырой и знойный; непроходимые заросли были населены змеями и крысами, в воздухе витали мириады насекомых, рассадников многих кожных заболеваний.

Устройство полотняного города

В середине января на аэроплане прибыла первая группа во главе с инженером О.В. Мирамом. За ней на другой день прибыла вторая группа, в которой находились женщины и дети. Это были технические группы, на обязанности которых было произвести подготовительные работы, расчистить джунгли, наметить место для пятитысячного полотняного города. На первое время пришлось устраиваться в пустых американских бараках, на цементном полу, без кроватей, даже без обычных в Азии циновок. Не было питьевой воды, собирали дождевую, не было продуктов, кроме тех, что привезли с собой запасливые люди. Купить ничего нельзя было, так как филиппинская полиция не допускала общение с местными жителями.

Работа по подготовке места для лагеря оказалась трудной из-за отсутствия необходимых инструментов и простых технических средств. Работать пришлось почти голыми руками, в изнуряющих условиях. Лагерь надо было приготовить, так как из Шанхая шел пароход с первой большой группой беженцев.

«Хвалиен» с группой беженцев в 490 человек вышел из Шанхая в январе. Во главе беженцев был Е.И. Клуге, на которого ИРО возложила обязанность подготовить лагерь и принять на себя заведование им. По прибытии в порт Гуиан у Клуге произошел конфликт с филиппинскими властями, оставивший неприятное впечатление у всех и омрачивший то светлое настроение, с которым беженцы хотели сойти на новую землю.

Столкновение произошло из-за незначительного вопроса о порядке высадки людей на берег. Капитана парохода и беженцев представлял Клуге, как старший в группе. Представителем филиппинского правительства оказался не в меру вспыльчивый чиновник. К пароходу было выслано несколько барж для высадки на берег пассажиров и разгрузки багажа и привезенного лагерного оборудования. Клуге хотел сперва выгрузить технический инвентарь и лагерное оборудование и, затем, когда лагерь примет более жилой вид и будут поставлены палатки и кухни, высадить людей. Это был вопрос одного или двух лишних дней пребывания на пароходе.

Разумные доводы Клуге не понравились филиппинцу, который хотел проделать всю операцию сразу. Клуге отказался. Задетый отказом филиппинец заявил, что постольку, поскольку пароход с шанхайскими беженцами находится в территориальных водах Филиппин, они, включая его старшего, беспрекословно должны подчиняться приказам филиппинского правительства, которое он здесь представляет. Клуге возразил, что русские эмигранты находятся на иностранном пароходе в море и что в силу этого они вне компетенции филиппинского правительства.

Заявление Клуге окончательно взорвало горячего чиновника, который приказал немедленно прекратить погрузочные операции и отвести баржи к пристани. Он заявил, что немедленно отправляется в Манилу для доклада правительству, и настойчиво советовал прекратить передвижение русских беженцев на Филиппины. По его распоряжению была удвоена полицейская охрана лагеря и парохода, что приняло характер технического ареста переселенцев.

На другой день представитель ИРО посетил горячего филиппинца и отговорил его от поездки в Манилу. На этом инцидент был исчерпан. Разгрузочные операции пошли своим ходом. Пострадал Клуге, которому было отказано в праве высадки на филиппинскую землю.

В начале февраля «Хвалиен» захватил в Шанхае вторую группу в 489 человек, среди которых было много беженцев из Тяньцзиня, Пекина и Циндао. В Маниле на пароход погрузили дополнительный инвентарь, палатки, походные кухни, оборудование для электрической станции, холодильники и т. п.

Вслед за «Хвалиеном» из Шанхая вышел «Кристобаль», с третьей группой беженцев. Старый греческий пароход, не приспособленный для большого числа пассажиров и далеких путешествий, с трудом добрался до Манилы, где чинился трое суток. Через несколько часов после выхода в море «Кристобаль» вернулся в манильский порт для дополнительной починки, которая затянулась на двое суток.

На Тубабао с нетерпением ожидали прибытия «Кристобаля», так как он вез кровати и другой необходимый инвентарь. Из-за медлительности «Кристобаля» задерживалась разгрузка «Хвалиена». После истории с Клуге филиппинские чиновники больше не вмешивались в распоряжения руководителей беженцев.

Взору переселенцев, доставленных в лагерь, представилась яркая тропическая зелень, переплетенная густо лианами, кокосовые пальмы, склоненные в одну сторону от превалирующих ветров; овраг, за которым местность подымалась в гору и за которым дорога шла к морю. Перед спуском к берегу, на границе лагеря, стояла будка с филиппинским полицейским; за будкой, вдали, несколько хороших деревянных домов, занятых администрацией ИРО. Около берега, отведенного для купающихся, несколько типичных домов островитян на высоких сваях, за ними вывеска – «Запретная зона», окружавшая кольцом лагерь, чтобы не допустить общения поселенцев с немногими аборигенами, проживающими вблизи. В «Запретной зоне» – поселение прокаженных.

Для многих эта расчищенная часть джунглей и небольшой кусок берега стали местожительством на два-три года.

Тубабаоским жителям пришлось самим взяться за создание сносных, терпимых условий лагерной жизни. За первые месяцы, почти без инструментов, голыми руками, был создан палаточный город на пять с половиной тысяч человек. Были вырублены джунгли, проведены и утрамбованы камнем дороги, расчищены ключи для питьевой воды и налажено временное снабжение водой, пока не был проведен водопровод. Оставшееся от американских войск оборудование было использовано для постройки электрической станции, продовольственных кладовых, холодильников, кипятилок, кухонь, больницы, санатория для туберкулезных, школ, детского сада, аптеки, зубоврачебного кабинета.

Появились три православные и одна католическая церкви и несколько молитвенных домов для других вероисповеданий. Позже, после устройства самого необходимого, в лагере был создан театр, балет, появились классы по изучению иностранных языков, бухгалтерии, стенографии, машинописи. По вечерам на площади играли духовой и струнный оркестры. Появились частные предприятия, вначале запрещенные администрацией ИРО, как фотографии, мастерские по ремонту, починке обуви, шитью, парикмахерские и т. д.

Все это было сделано не за плату и не из-под палки, а добровольно, за одну только дырявую мокрую крышу над головой, грязное месиво под ногами и полуголодный паек; сделано только в благодарность за спасение от красной опасности и в надежде быть вывезенными туда, где они смогли бы наконец зажить спокойной жизнью.

При этом ИРО все это ничего не стоило, так как одни вещи, более солидные, вроде материалов для мебели, она получила за бесценок с баз, оставленных филиппинцам американскими войсками; разное оборудование, как, например, для водопровода, электрической станции, санитарного отдела, большей частью откапывалось среди брошенного американцами имущества и приводилось в порядок своими силами; труд был даровой – эмигрантский. Зубоврачебный кабинет был всецело создан врачами-эмигрантами, предоставившими в общественное пользование все собственное оборудование, вплоть до зубоврачебных кресел[348].

Несмотря на многие тяжелые стороны лагерной жизни, жители Тубабао, с присущей российскому народу выносливостью и долготерпением, юмором и жизнерадостностью, делали все возможное, чтобы скрасить ее. Лагерные улицы, приведенные в сносный порядок, несмотря на частые дожди, получили громкие названия – Невский проспект, Адмиральский проспект, Светланка, Тверская. Открытое место с громадной, никогда не высыхающей лужей перед большой палаткой, в которой устраивались представления, получило название Театральная площадь. На одной из палаток, населенной неунывающими людьми, красовалась вывеска – «Гусарский монастырь».

Лагерная жизнь продолжала быть тяжелой. Жителей лагеря долго кормили американскими консервами из запасов четырехлетней давности. Консервные банки приходили ржавыми и вспухшими, малопригодными для питания. Несмотря на жаркий климат и частые дожди, которые должны бы способствовать выращиванию овощей, они, по крайней мере в свежем виде, редко появлялись в лагере. Женщины, работавшие по очереди в кухнях, требовали проверять провизию, прежде чем принимать ее; иногда она была настолько плоха, гнила и червива, что значительную часть ее приходилось выбрасывать, что отражалось на размере пайка.

Жалобы на недостаточное питание шли заведующему лагерем и в главный отдел ИРО. О недостаточном питании знали и представители филиппинского правительства в Гуиане. Они были заинтересованы в благополучии беженцев настолько, что даже предложили администрации ИРО увеличить продовольственный паек с 35 американских центов, отпускаемых в день на человека, и довести его хотя бы до 43 центов, что составляло прожиточный минимум. По распоряжению филиппинских властей в лагере было уничтожено большое количество испорченных консервов.

На жалобы о недостаточном питании один из первых директоров лагеря, Прайс, заявил, что ИРО считает питание достаточным, что население тубабаоского лагеря получает его в два раза больше, чем население беженских лагерей в Германии. Заявление Прайса, что в лагере убивают в день по три-четыре головы скота, тратят на содержание его 122 000 песо в месяц и что лагерные холодильники забиты свежими продуктами и зеленью, не изменило положение, и вопрос с питанием продолжал оставаться острым долгое время.

С однообразным или недостаточным питанием еще можно было как-то мириться, но не с некоторыми отвратительными сторонами лагерной жизни. Одной из таких была постановка почтового дела. Неизвестно, по чьему распоряжению был заведен этот порядок, филиппинскими ли властями, опасавшимися проникновения нежелательных элементов на Филиппины, администрацией ли ИРО, у которой могли быть какие-то свои соображения, или к нему имели отношение «блюстители политической белизны», продолжавшие свою добровольную деятельность на Тубабао.

Письма, отправляемые лагерниками, должны были быть написаны по-английски и сдаваться на лагерную почту в незапечатанном виде. В таком виде они проходили через руки заведующего почтой (М. Кац, бывший «советский гражданин»), затем переотправлялись для более подробного просмотра цензорам, назначенным для этого дела из среды жителей лагеря по рекомендации РЭА (одним из таких цензоров называли девятнадцатилетнего сына Бологова). Для отправки писем следовало приложить 40 или 80 центов – по усмотрению помощницы Каца, которая должна была наклеить марки и отправить их. На беженском жаргоне эти письма назывались «смертниками», так как большинству их суждено было остаться погребенными на Тубабао. Позже, по мере развития лагерной жизни, на свалках было найдено несколько сот оплаченных, но не отправленных писем.

Когда был открыт арбитражный суд, то одним из первых разбирательств было дело помощницы Каца. Все ранние подозрения подтвердились. Собранные ею деньги на марки она присваивала, а письма уничтожала.

Позже попал в историю и Кац. Около его стола были найдены вскрытые конверты и порванные письма. Сообщили филиппинскому чиновнику. Тот призвал Каца, потребовал ответа. Кац отрекся от всего; только когда ему пригрозили судом и заключением в тюрьму на срок до 12 лет, перепуганный Кац раскрыл историю с перлюстрацией писем, назвав несколько имен, замешанных в ней.

Не лучше была поставлена доставка посылок. Жители лагеря получали уведомления об отправленных им посылках, но это еще не означало, что посылки могли дойти в сохранности. Если они и доходили до лагеря, то могли легко затеряться в почтовом отделении при том порядке, который существовал там.

Из Америки на Тубабао было отправлено несколько больших тюков с одеждой, одеялами, бельем для распределения среди беженцев. Кое-что было роздано, остальное попало в Манилу и другие места, где продавалось с лотков. В лагере шли разговоры, росло недовольство. Обсуждали подобные истории на все лады, искали виновных – и еще больше чувствовали гнет бесправного существования, свою горькую зависимость от безответственных, бесчестных людей.

По прибытии на Тубабао все проходили через «исповедь», как назывались нудные опросы и докучливое заполнение длиннейших анкет для филиппинского правительства. В них пестрели вопросы об отцах, дедах, прадедах, о том, кто чем занимался, чем болел и от чего умер. К анкетам прилагались фотографии, которые снимались тут же на месте.

«Сцена с фотографом. Старого человека поставили у столба, дали в руки номер, приказав держать крепко у груди. У того от волнения дрожат руки, и номер прыгает во все стороны. „Крепче держите“, – говорит фотограф. „Да не двигайте же номером“, – грубо кричит он. „У него руки дрожат, он же не нарочно“, – раздаются голоса в толпе. После того как его сняли, он, продолжая держать номер у груди, обращается к фотографу: „Ну что же, теперь надо еще и на спину! Ведь каторжан всегда так клеймят!"

И в его дрожащем голосе слышится столько затаенной горечи, что все разговоры в очереди сразу смолкают»[349].

Среди пяти с половиной тысяч человек, вывезенных из Шанхая на Тубабао, находились представители почти всех народностей, населяющих Россию, великороссы, украинцы, поляки, белорусы, эстонцы, латыши, армяне, грузины, евреи и т. п. Все они были эмигрантами и проживали в Китае в течение многих лет. Среди них было около двух тысяч человек, перешедших в первые годы после окончания войны в советское гражданство и затем, под давлением многих причин, отказавшихся от него.

Несмотря на то что всем обитателям пришлось одинаково делить трудности лагерной жизни и жить бок о бок, эти лица продолжали вызывать к себе недоброжелательное отношение со стороны тех, кто не менял своего положения.

Администрация ИРО по-своему классифицировала беженскую массу из Шанхая, насчитав среди них полторы сотни проституток, несколько десятков наркоманов, алкоголиков и преступников.

Нездоровые течения

Несмотря на то что шанхайские беженцы были тщательно проверены в политическом отношении перед отправкой их на остров Самар, филиппинское правительство придерживалось крайней и излишней осторожности в отношении их, устраивало периодические проверки и без личных пропусков, выданных полицейским бюро при лагере, не выпускало никого за пределы его.

Позже оно стало выдавать особые разрешения для поездки в Манилу для свидания с иностранными консулами. Когда ИРО наладила посещение лагеря особыми комиссиями по отбору поселенцев в различные страны, отпала необходимость поездок в Манилу.

Вследствие тяжелых экономических условий на Филиппинах оказалось невозможным уговорить филиппинское правительство разрешить некоторым из беженцев остаться в стране на постоянное жительство; среди них было много лиц высоких профессий и специальностей, которые, при подобных разрешениях, помогли бы развитию экономической и культурной жизни Филиппин. Эти просьбы, даже если касались одного или двух лиц, вызывали отказ на том основании, что если позволить одному, то другие будут настаивать на предоставлении им подобной привилегии. По этим же соображениям переселенцам Тубабаоского лагеря не разрешалось, даже временно, работать на Филиппинах.

К моменту прибытия шанхайских беженцев на Тубабао главным представителем ИРО на Филиппинах был англичанин Джерард Прайс. На его ответственности было создание лагеря, улучшение условий жизни, расселение беженцев по различным странам.

Отношение Прайса к населению лагеря было своеобразным. Трудности и невзгоды лагерной жизни он объяснял недовольством беженцев. По его мнению, среди беженцев на Тубабао находилось несколько десятков советских агентов-провокаторов, которые, ради своих целей, раздували недовольство среди жителей лагеря. Прайс считал, что в лагере все было благополучно, что вопрос с питанием и снабжением был поставлен на должную высоту. Он не хотел касаться лагерной жизни и проверить действительное положение, чтобы лично убедиться, насколько основательны были жалобы беженцев.

Нездоровые течения лагерной жизни поэтому продолжали существовать, пока на смену ему и ему подобным не являлись другие лица. На ответственности его была жизнь и здоровье пяти с половиной тысяч человек, которые продолжали находиться на попечении ИРО. Как служащий этой организации, он должен был в первую очередь проверить деятельность лагерного врача, доктора Хана, на которого поступили жалобы, как на «некомпетентного и грубого врача, не понимающего, что врач служит людям, а не подвергает их отчаянию».

В ответ на жалобы лагерных жителей, основательность которых подтвердилась полностью немного позже, Прайс, не утруждая себя проверкой действительного положения, возражал, что «если доктор Хан не компетентен, то и ИРО в Женеве не понимает, что такое врач и его назначение»[350].

У Прайса были нелады с Бологовым. Несмотря на наличие в лагере ряда различных национальностей и большой группы оппозиционеров, образовавшейся еще во время расцвета общественно-политической жизни русского Шанхая, считалось, что Бологов, как глава Российской эмигрантской ассоциации, был главой тубабаоских беженцев. Прайс, ревниво оберегая свои полномочия, не считал Бологова сколько-нибудь ответственным лицом, имевшим право распоряжаться лагерными обитателями, которые должны были принимать только его, Прайса, как своего начальника, и во всем слушаться его. С ходом развития лагерной жизни происходили постоянные недоразумения между ним, администрацией ИРО, с одной стороны, и Бологовым и РЭА – с другой.

Разногласия Прайса и Бологова происходили не только на почве внутреннего распорядка лагерной жизни и соревнования в отношении командных высот, но касались и тех сторон жизни, разрешение которых способствовало бы улучшению участи беженцев. Так, например, было необходимо перенести лагерь в другое место, лучше защищенное от внезапных налетов тайфунов. Неподалеку находился остров, на котором сохранились прочные сооружения казарменного типа, которые можно было приспособить для житья вместо палаток. На острове еще оставались кухни, прачечная, рефрижератор, пекарни, водопровод, все еще в сравнительно пригодном виде.

Прайс и Бологов ездили для осмотра острова. Бологов настаивал на переводе туда лагеря, как на более удобное и безопасное место для расположения его. Хотя Прайс и признавал полную обоснованность этих доводов, но только потому, что они исходили от другого лица, а не от него самого, не соглашался на перевод туда лагеря, мотивируя свой отказ тем, что это потребует новых затрат, не предусмотренных в смете расходов ИРО.

Позже, когда наступил сезон тайфунов и лагерь на Тубабао подвергся опасности полного уничтожения, Прайса уже не было на Филиппинах. Пострадал не он, а обитатели лагеря.

Летом 1949 года, когда было получено извещение из Женевы о прекращении всех работ в лагере, так как в конце июня истекал обусловленный филиппинским правительством четырехмесячный срок, тревога приняла крайние размеры. Появились сразу же слухи о переводе лагеря в Германию и слиянии его с другими лагерями, где в течение нескольких лет жили беженцы, или, как их называли, «Ди Пи», без какой-либо надежды на переселение в другие страны. Такая возможность пугала остатки дальневосточной эмиграции. Еще памятна была насильственная выдача власовцев и невозвращенцев советским властям.

Бологов послал телеграмму в Женеву, главному директору ИРО. Копия телеграммы была вывешена на доске у канцелярии РЭА, хотя и без этого содержание ее было известно администрации ИРО и филиппинским властям.

«Нас уведомили, что срок нашего пребывания на острове Самар заканчивается 30 июня. Будущее размещение наше неизвестно. Возможность переселения в Германию в лагеря ИРО создало панику среди эмигрантов. Люди предпочитают смерть, чем ехать в Германию или Италию. Требуется срочное выяснение этого вопроса»[351].

Телеграмма Бологова вызвала переполох в Женеве и в Маниле, где продолжал сидеть Прайс. «Почему, – запрашивала Женева, – люди предпочитают смерть, чем ехать в Германию?», требуя пояснения от Прайса, который, в свою очередь, потребовал отчета от Бологова, на каком основании он сносится непосредственно с Женевой, обходя главного представителя ИРО на Филиппинских островах.

Одним из первых директоров лагеря был Компе, бывший капитан американской армии. Многие помнили его еще по Шанхаю, знали его доброе отношение к ним. Весть о приезде его порадовала многих.

Вскоре после приезда Компса у Прайса начались шероховатости с ним. Последний был недоволен тем, что Компе принимал близкое участие в лагерной жизни, что он, на свой почин, улучшил питание, перерасходовав средства, отпущенные администрацией ИРО. В результате начавшихся трений Компсу пришлось покинуть лагерь. Перед его отъездом в лагере собирали подписи под прощальным адресом.

«Подписался, кажется, весь лагерь; вечером он прощался с нами на площади. Начал было говорить речь, но от волнения не мог продолжать и заплакал. Сказал, что сделал все, что мог, для улучшения нашей жизни и что ему нас очень жаль. До сих пор Компе был единственным из начальства, который видел в нас людей, а не рабов или скотину»[352].

От каждой перемены начальствующих лиц ожидалось изменение в лучшую сторону лагерного быта, ускорения процесса расселения по другим странам не на временное, а на постоянное жительство. Однообразная жизнь тяготила всех. Между администрацией ИРО и обитателями лагеря стояла китайская стена. В силу ли особых условий или других причин обе стороны относились друг к другу с некоторой отчужденностью, если не враждебностью. Для администрации ИРО, тубабаоской аристократии, последние были типичными беженцами, наделенными обычными особенностями серой беженской массы, подобием человеческого стада, которое надо пасти в условиях рациональной, но бездушной, лишенной человечности системы.

По своему составу и прежнему положению они были наиболее трудной группой, которой когда-либо пришлось руководить ИРО. Редко кто из них желал помочь содержать лагерь в порядке без платы. Психологически они оставались беженцами; условия в Китае не позволяли им ассимилироваться с толщей национальной жизни. Старшие из них все еще лелеяли надежды на победоносное возвращение в Россию; они считали, что весь мир был чем-то обязан им, так как они стали первыми жертвами большевизма.

В ИРО, наряду с достойными людьми, служили лица, никоим образом не подходившие для работы в подобных гуманитарных организациях. Это были не только сухие, бездарные чиновники, но лица, вообще мало приспособленные к какой-либо полезной деятельности, лица мелкого калибра, преисполненные тщеславием и сознанием своей важности и значительности.

Упреки по адресу служащих ИРО в Маниле и на Тубабао имели все основания. Дело касалось пяти с лишним тысяч человек, жаждавших вырваться из стадных условий жизни, от неизвестности и элемента случайности, игравшего в лагере непомерно большую роль, от опеки и присмотра к нормальной человеческой жизни. Наиболее острым вопросом было расселение лагерников по различным странам: куда можно переселиться, какая страна примет их, каковы будут условия жизни, возможность работы, заработка. Филиппинское правительство настойчиво напоминало, что оно предоставило убежище только на четыре месяца, хотя оно и откладывало срок, как только он приближался, еще на четыре месяца.

Расселением беженцев ведал особый Переселенческий отдел. В зависимости от того, кто находился во главе его, продвигалось или тормозилось дело переселения на постоянное жительство. Документы лагерников могли лежать без всякого продвижения и накапливаться до такой степени, что оставалось только махнуть на все руками, сменить заведующего и надеяться, что новый окажется более усидчивым и трудолюбивым человеком. Понятно, что жители Тубабао относились с повышенной чувствительностью ко всему сказанному относительно их судьбы. Уговаривая лагерников принять любые, даже самые неблагоприятные условия для въезда в ту или иную страну, Прайс однажды саркастически заметил: «Все равно никто другой вас не возьмет».

После отъезда Компса должность директора лагеря временно занимал униатский священник отец Вилкок, говоривший свободно по-русски и хорошо известный русской колонии Шанхая.

Осенью 1949 года произошли другие перемены. Прибывший еще летом шотландец Томас Джонсон заменил в Маниле Прайса, а на должность директора лагеря был назначен некто Диллон. Были перемещения и других служащих ИРО. Вначале общее впечатление осталось благоприятным. Зародились надежды, что появится скорая возможность расстаться с Тубабао. Никому не хотелось верить, что расселение беженцев зависит не столько от ИРО, сколько от множества других причин.

Впечатление о Джонсоне изменилось, когда стало известно, что он был против вывоза на Тубабао двадцати с лишним детей от смешанных русско-китайских браков, питомцев приюта имени Тихона Задонского. Джонсон боялся, что ни одна из стран, готовых пустить русских эмигрантов, не примет детей с монгольской кровью. Многие настроились против него за его заявление, что рассматриваемый в американском конгрессе билль о бесквотном допуске эмигрантов в Америку, на который так рассчитывали в лагере, не пройдет так легко, что потребуется время, месяцы, если не годы, прежде чем он будет принят, «поэтому лагерники должны соглашаться ехать в Австралию. Ни одна другая страна не хочет вас пускать, да и не на чем вас вывозить, так как у ИРО нет для вас пароходов»[353].

Первый год существования лагеря ознаменовался прибытием на Тубабао нового главы Переселенческого отдела, Молли Рул. Своей простотой, внимательностью и искренним желанием помочь каждому она быстро завоевала симпатии большинства.

По ознакомлении с лагерным порядком Молли Рул отправилась в Манилу, где она разобрала бумаги Томпсона и выяснила ряд замороженных дел с американским консульством. В Тубабао она привезла добытые ею визы для поездки в Америку и благоприятные сведения для нескольких десятков других беженцев, что визы для них будут обеспечены, как только выправят нужные документы.

На Тубабао она принялась разбирать дела своих предшественников и нашла много затерявшихся бумаг, из-за которых задерживалась отправка людей.

«Большинство прежнего ировского начальства так сумело настроить против себя лагерь с самого начала, что люди уже как-то по привычке не замечают новых представителей и проходят мимо них, как мимо пустого места. Но когда по улице бежит Молли Рул, то у каждого встречного невольно на лице появляется радостная улыбка, перед нею склоняют голову, ее приветствуют не шаблонным „хэлло“, а словами глубокого уважения.

Если бы Рул была с нами с самого начала образования лагеря, то все мы уже давным-давно были бы по местам, и репутация лагеря не была бы запачкана. Она – воплощенная репутация лагеря»[354].

«Когда впервые по лагерю прошла стройная пожилая дама, прибывшая к нам из далекой Африки, никто не обратил на нее особенного внимания, ибо и до этого появлялось много представителей ИРО, ничем особенно не ознаменовавших своего пребывания. На другой день о госпоже Рул заговорили, но по поводу совершено постороннему, а именно что она оказалась превосходным пловцом и проплыла в оба конца через пролив, отделявший Тубабао от другого острова.

Однако через несколько дней о госпоже Рул заговорили уже в отношении ее деятельности, как заведующей переселением. Прежде всего обратили внимание, что молодые люди и барышни, работавшие в ее отделе, стали гораздо более скорыми и внимательными к своей работе. Кроме того, поразило публику то обстоятельство, что госпожа Рул, как только к ней обращался кто-нибудь за советом или с просьбой, тотчас же доставала его дело и сама немедленно начинала на машинке излагать его просьбу в соответствующее консульство и тут же отправляла по назначению.

Через небольшой промежуток времени, после нескольких ее поездок в Манилу, замерзший лед на реке ожиданий стал вскрываться и начали приходить визы.

У жителей лагеря появилась вера в госпожу Рул и вера в ее слова, чем не могли похвастаться ее предшественники. Эта вера была сформулирована всеобщим убеждением, скоро сложившимся, что если бы госпожа Рул была с самого начала в лагере, то он стал бы разгружаться раньше. Все поняли и почувствовали, что приехал друг, и друг самоотверженный… В ее лице к нам в лагерь прибыл друг человечества, воплощенный символ тех высоких идеалов гуманности, которые, несомненно, двигали людьми, создавшими ИРО… Молли Рул примирила население лагеря на Тубабао с ИРО, в которой очень многие готовы были разочароваться. В этом ее огромная заслуга перед пославшей ее организацией…»[355]

Директора Диллона сменил Шапиро, который произвел несколько перемен в лагерной жизни, включая более справедливую оплату труда. До этого были жалобы, что люди, попавшие по знакомству на легкие места, получали больше тех, кто делал тяжелую, грязную работу, как санитары. Улучшения были и в отношении питания, общего распорядка лагерной жизни.