С приближением коммунистических войск к Нанкину и Шанхаю возросли слухи о готовившемся коммунистическом перевороте. В Шанхай контрабандным образом шло оружие из Владивостока и северных портов Китая, продолжали прибывать советские специалисты по ведению пропаганды и подрывной деятельности.
Город был разделен на секторы, в которых должны были оперировать отдельные партизанские отряды. Были приготовлены планы по захвату стратегических зданий, такие как почта, телеграф, полиция, составлены черные списки с именами видных гоминьдановских деятелей, ответственных правительственных служащих, чинов полиции, офицеров армии, богатых китайцев и иностранцев.
В студенческих общежитиях университета Фудань было найдено оружие. В Шанхайском порту таможенная полиция захватила шаланды с грузом оружия и горючего, предназначенного для партизанских отрядов, уже оперировавших в предместьях Шанхая.
Советские власти, вдохновители и руководители коммунистического движения, предвидевшие на этот раз успех многолетних планов по советизации Китая, считали, что даже временный захват партизанами Шанхая послужит вдохновляющим примером для китайского коммунистического движения.
Осенью 1948 года положение в Китае определилось настолько ясно, что не оставалось больше никаких сомнений в том, что остаткам белой эмиграции грозила новая опасность.
Руководители Российской эмигрантской ассоциации к этому времени успели прийти в себя и освободиться от апатии и бездеятельности первых послевоенных лет. Сознание опасности не исключало надежд, что положение еще может выправиться и тогда ни к чему принимать никакие решительные меры по спасению дальневосточной эмиграции. В шанхайском отделе Международной организации помощи беженцам (ИРО) существовало убеждение, что в Китае в последнюю минуту создастся коалиционное правительство с Мао Цзэдуном в роли премьер-министра, и тогда все разрешится само собой и Шанхаю не будет угрожать никакая опасность. Некоторые круги русского Шанхая хотели верить в такую возможность, как эмигранты в Маньчжурии хотели верить в изменение советского строя и в появление новой возрожденной России.
Время не ждало. С каждым днем оставалось все меньше места необоснованным надеждам. Надо было немедля обращаться за помощью.
Призывы о помощи из Шанхая были направлены во все зарубежные эмигрантские организации. На них в первую очередь откликнулись влиятельные эмигрантские организации Северной Америки. Из Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Вашингтона, Сиэтла и других американских городов с большим русским населением потекли потоки обращений к президенту Соединенных Штатов, государственному секретарю, главам Военного, Военно-морского, Военно-воздушного департаментов, к сенаторам, конгрессменам, в главный отдел ИРО, к Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций, редакторам влиятельных газет, американским клубам, известным по широкой гуманитарной деятельности, отдельным общественным, политическим и церковным деятелям. В этих обращениях сообщалось о трагическом положении дальневосточных эмигрантов, очутившихся перед грозной опасностью захвата коммунистическими войсками.
Одной из наиболее деятельных организаций был Комитет русских благотворительных организаций Северной Калифорнии. В течение ноября и декабря – двух критических месяцев в жизни русского Шанхая – он разослал сотни и сотни писем, обращаясь ко всем, кто мог помочь. Комитет сознавал, что одних обращений, как страстны и убедительны они бы ни были, оказалось недостаточно. Надо было непосредственно, лицом к лицу, обратиться к американской общественности и представить перед ней во всей полноте трагический вопрос о спасении тысяч и тысяч людей.
В декабре Комитет устроил в Сан-Франциско грандиозное собрание, на котором присутствовали представители влиятельных американских организаций, клубов, представители города, видные общественные и церковные деятели, перед которыми было обрисовано положение в Китае и поднят вопрос о быстрой помощи остаткам дальневосточной эмиграции.
В середине декабря стали приходить ободряющие вести из Вашингтона, от Государственного департамента, членов конгресса и других лиц и организаций. В них сообщалось о готовности помощи в вывозе из Китая всех русских. Открытым пока еще оставался вопрос о том, куда вывезти их, какая страна примет новую волну политических беженцев.
С развитием гражданской войны в Китае Шанхай стал центром устремления политических беженцев. Проблема с накоплением их в Шанхае принимала с каждым днем все большую остроту. Летом 1947 года на попечении ИРО находилось 26 436 человек, из них девять с лишним тысяч русских эмигрантов. К концу 1948 года, с переходом новоявленных советских граждан вновь в эмигрантское состояние и прибытием беженских групп из других городов, число их возросло до 10 433 человек. Администрации ИРО, если она собиралась эвакуировать всех беженцев, предстояла огромная работа. Остается неизвестным, почему было решено эвакуировать только от четырех до пяти тысяч русских эмигрантов, предоставив остальных заботам будущего.
На запросы ИРО о предоставлении временного или постоянного убежища для эвакуируемых эмигрантов откликнулось только филиппинское правительство. Оно соглашалось допустить на Филиппины шесть тысяч беженцев на условии, что ИРО возьмет на себя все заботы об их содержании и что пребывание их не продлится больше четырех месяцев. Лагерь для беженцев предполагалось устроить в южной части острова Самар. Филиппинское правительство обещало помощь в деле устройства лагеря. Помощь также можно было ждать от американского армейского командования, в распоряжении которого находился различный инвентарь и материалы на Филиппинских островах, пригодные для устройства лагеря.
Еще до начала эвакуации дальневосточных эмигрантов исполнительный комитет ИРО на своих совещаниях обсуждал различные стороны этого большого предприятия. Одним из главных предметов обсуждения было предложение филиппинского правительства. Экономическое положение Филиппин было крайне тяжелым. Из двадцати двух миллионов населения около полутора миллиона было безработными. В стране хозяйничали шайки бандитов, грабя население. Политическое положение было неустойчиво. Филиппинское правительство, естественно, опасалось, что пребывание нескольких тысяч беженцев может плохо отразиться на жизни страны и что среди этих беженцев могут оказаться нежелательные лица. Сделав свое предложение, оно ожидало от ИРО, что она освободит его от каких-либо осложнений и затруднений, могущих возникнуть во время пребывания дальневосточных эмигрантов на Филиппинах.
Делегат китайского правительства советовал придерживаться чрезвычайной осмотрительности в переселении большого количества беженцев из Китая, прежде чем будет найдено для них постоянное местопребывание. Подобное опасение высказал и американский делегат, настаивая на крайней осторожности в принятии условий филиппинского правительства, особенно в ограничении пребывания беженцев таким коротким сроком. Бельгийский делегат настаивал на тщательной проверке дальневосточных эмигрантов относительно их прав на помощь ИРО. Среди них было много лиц, принявших советское гражданство и затем отказавшихся от него, поэтому бельгийский делегат настаивал на необходимости самой точной проверки, что отказ от советских паспортов был вызван исключительно политическими, идеологическими причинами, а не материальными соображениями. Возражение выставил главный директор ИРО, заявив, что массовый переход в советское гражданство после окончания войны был следствием многих понятных причин, включая эмоциональные переживания эмигрантов, но что наступил период разочарования и осознание совершенной ошибки, после чего многие отказались от советского гражданства.
Возвращение этих паспортов, таким образом, явилось доказательством того, что эти лица не искали защиты и поддержки советского правительства.
В январе 1949 года конгрессмен Селле заявил в Вашингтоне, что 13 тысяч русских эмигрантов и евреев-беженцев будут эвакуированы из Шанхая. Эвакуация будет проведена «по указанию из Белого дома, но что ни Государственный департамент, ни американские военные и морские власти не будут иметь к этому никакого отношения»[332].
Одновременно с этим из Женевы поступило извещение, что, несмотря на возражения китайского представителя, исполнительный комитет ИРО решил эвакуировать из Шанхая 6000 русских эмигрантов. By Нанжу, делегат Китая, продолжал настаивать, что русским в Шанхае не грозит никакая опасность со стороны китайских коммунистов, поэтому они должны оставаться в Китае. «Нет никаких указаний на преследование русских эмигрантов в городах Китая, уже находящихся под коммунистическим контролем».
Заявление китайского представителя ИРО вызвало недоумение и тревогу в русской колонии Шанхая. Не пострадали ли эмигранты Харбина и других маньчжурских городов одинаково от присутствия там советских и китайских коммунистических войск? Не являлось ли заявление Ву связанным с каким-то решением, о котором еще не знали эмигранты? Не представляло ли оно антиэмигрантские настроения некоторой части шанхайского отдела ИРО, который должен был провести эвакуацию?
Несмотря на стремительное продвижение коммунистических войск, осенью и ранней зимой 1948 года еще имелась возможность эвакуировать в Шанхай русских эмигрантов из других городов.
В Шанхае были получены тревожные сведения из Тяньцзиня и Пекина и настойчивые призывы представителей эмигрантских организаций оказать немедленную помощь в вывозе эмигрантов в более безопасные места.
Г.К. Бологов запросил председателя Российской эмигрантской ассоциации Циндао В.П. Камкина о возможности при посредстве американского военно-морского флота вывезти русских эмигрантов из Пекина и Тяньцзиня.
«Местное ИРО как будто согласилось эвакуировать их, но этим господам верить нельзя. Они начали успокаивать, что может образоваться коалиционное правительство с премьер-министром Мао Цзэдуном и, „по их просвещенному мнению“, опасность минует. Эти сволочи и циники, мне кажется, ведут предательскую политику, а посему я им не верю»[333].
В.П. Камкин обратился к командующему американским Тихоокеанским флотом с просьбой об оказании помощи в эвакуации русских эмигрантов из тех районов, которым угрожал захват коммунистическими войсками. В своем ответе американский адмирал предложил РЭА обратиться к американскому консулу для направления запроса в Государственный департамент и объяснить ему положение, и если этот вопрос будет рассмотрен с надлежащей точки зрения, то Военно-морской флот США окажет всяческое содействие.
Государственный департамент вынес положительное решение, и вся русская колония Циндао с некоторым числом жителей, пробравшихся туда из Тяньцзиня и Пекина, была перевезена американским флотом в Шанхай.
Эвакуация дальневосточных эмигрантов из Шанхая на Филиппины началась 13 января 1949 года.
Эмигрантские организации Северной Америки продолжали интенсивную кампанию по организации помощи американского правительства и общественности. В разгар шанхайской эвакуации были получены дополнительные ответы из Государственного департамента, от генерала Вуда, главы ИРО, от ряда сенаторов и конгрессменов. В них еще раз подтверждалась готовность содействовать облегчению судьбы русских эмигрантов в Китае и уверенность, что все они будут вывезены, чтобы не попасть в руки коммунистических войск. Генерал Вуд сообщал о благоприятных условиях, в которых прошла эвакуация из Циндао.
Успех завершения эвакуации, казалось, был полностью гарантирован. Но в феврале пришло неожиданное известие из Женевы о прекращении эвакуации на том основании, что Шанхаю не угрожает опасность захвата коммунистами и что демократические страны мира не склонны открыть свои двери для дальневосточных эмигрантов.
Часть русского Шанхая уже была переброшена на Филиппины. Часть сидела на чемоданах, ожидая отъезда. Другие толпились в убежище ИРО в неизвестности и тревоге. Женевская весть потрясла всех. Семьи были расколоты, одни члены их были на Филиппинах, другие еще оставались в Шанхае. С прежней жизнью были пресечены все связи. Возврата к ней не было, вне зависимости, возьмут коммунистические войска Шанхай теперь или позже. Русская общественность Шанхая насторожилась в крайней тревоге. Ее негодующие чувства были выразительно переданы единственной русской газетой[334].
«Учитывая создавшуюся обстановку, руководство нашей газеты отклоняет предложение китайского национального правительства о нашем переезде из Шанхая на юг. Мы остаемся на своем посту защиты интересов антикоммунистической эмиграции и призываем лидирующие круги российской эмиграции оценить наш поступок, который, верим, найдет себе подражателей.
Имея также моральную поддержку ряда антикоммунистических кругов, мы полны бодрости и оптимизма в том, что скоропалительно решенный в кабинетах Женевы вопрос будет пересмотрен и найдет свое благоприятное для российской эмиграции разрешение.
Вся эмиграция должна быть и будет эвакуирована!
Путь к этой цели – жертвенность, единство и энергия, которые призваны поставить вопрос о судьбах российской дальневосточной эмиграции на повестку мирового общественного мнения.
Рядовые массы, желающие эвакуироваться, мы призываем к выдержке и спокойствию, ибо в этом кроется главная из причин общего успеха».
Основная масса бездомных русских шанхайцев и беженцев, прибывших из других городов Китая, включая группу эвакуированных из Циндао, была размещена во французских казармах на Рю Фрелюпт на Французской концессии. Они находились на попечении и иждивении ИРО. При казармах были кухни, различные службы, столовые.
Настроение этих беженцев было крайне напряженным. Было много толков об эвакуации, но мало действий, за исключением таких, как регистрация, опросы, проверки, испытания, обивание порогов.
Шанхайский отдел ИРО передал Российской эмигрантской ассоциации регистрацию и учет лиц, желающих эвакуироваться. ИРО отчасти поступила правильно, так как у РЭА был налаженный аппарат для подобной работы; отчасти нет, так как это решение вызвало крайнюю реакцию среди эмигрантов и создало у них еще большую тревогу. Вопрос был не в желании эвакуироваться; оно было у всех, так как не оставалось никакого другого выбора. Вопрос был в том, что правление РЭА не пользовалось всеобщим доверием русской колонии и не представляло ее полностью. В течение нескольких последних лет оно почти неизменно, в том же самом составе, стояло во главе Ассоциации, опираясь целиком на одну из самых больших и влиятельных групп русского Шанхая – Казачий союз. Как происходили выборы в правление РЭА, было известно всем.
Если в нормальное время на практику подобных выборов смотрели сквозь пальцы, то теперь, в наиболее критический момент в жизни русского Шанхая, невольно приходилось платить за прежнее безучастие и попустительство. Сам по себе возникал вопрос о сторонниках и противниках, о своих и чужих. Этот вопрос ничего особенного не означал бы, если бы не шла лихорадочная подготовка к эвакуации и не пугало бы простое арифметическое вычисление: из десяти с лишним тысяч скопившихся в Шанхае лиц ИРО готовилась эвакуировать четыре, пять и в лучшем случае шесть тысяч человек. Как будет сделан отбор, кто попадет в число счастливчиков и кто будет брошен на произвол судьбы? «Списки имен» в наше время стали синонимом чего-то тревожного, фатального, зачастую страшного. Теперь составление этих списков, разделение по признаку «смерти или живота», поручалось Российской эмигрантской ассоциации, нескольким лицам у ее кормила, в руках которых оказалась судьба тысяч человек. Было ли у этих лиц достаточно гражданского мужества, беспристрастности, чувства ответственности и долга? Найдется ли у них решимость остаться на своих постах до последнего момента, как у капитанов тонущих кораблей, или они первые, расталкивая женщин и детей, бросятся в спасательные шлюпки?
Ни у кого не оставалось сомнения, что как в деле выборов, так и в деле составления списков будут допущены грубейшие нарушения и произвол, что кумовство будет играть еще большую роль. Если ИРО в последнюю минуту решит эвакуировать всех, то в Шанхае может не оказаться средств передвижения, так как все пароходы, оставшиеся в порту, захватывались для эвакуации центрального правительства, гоминьдановского аппарата, администрации города, семейств этих лиц, остатков армии.
Действия администрации ИРО и правления РЭА в тот критический для дальневосточной эмиграции период подвергались критике и осуждению не только среди русского населения Шанхая, принимали в них участие и общественное мнение, и иностранная печать. Для критики, упреков и осуждений были веские основания, хотя общее состояние растерянности, граничащей с паникой, могло служить некоторым смягчающим обстоятельством.
Упреки по адресу администрации ИРО касались главным образом того разлада, который существовал между словом и делом, между обещанием и исполнением. Разговор об эвакуации касался большого числа эмигрантов, жителей Шанхая, и тех, кто в последнюю минуту перебрался туда из других городов.
Многие из них в ожидании эвакуации распродали все, что могли, бросили свои занятия, службу, работу. Затем выяснилось, что ИРО в состоянии эвакуировать не больше пяти-шести тысяч человек из десяти с лишним тысяч, скопившихся в Шанхае. Несколько тысяч, таким образом, обрекались на произвол судьбы или предоставлялись своим собственным заботам и изощрениям, чтобы вовремя, до прибытия туда коммунистов, выбраться из Шанхая.
«Нет сомнений в том, что ИРО действует на основе слитых вместе веры и надежды, веры в то, что что-то будет сделано для этих несчастных людей, и надежды, что кто-то это сделает для нее. Нет никакой уверенности в том, что эти беженцы будут приняты какой-либо страной. Те, кто уже достиг острова Самар, могут быть уверены в четырех месяцах жизни там, после чего они должны поддерживать в себе надежды на то, что их переправят в другие места. Те же 2500 человек, которые сделали все в расчете на отъезд и которые принесли в жертву так много, остались за бортом с весьма слабыми надеждами на то, что какое-то чудо произойдет в отношении их.
Лучшее, что можно сказать, – в основе всего лежали добрые намерения. Перебравшиеся на Самар спрашивают себя: теперь куда? Оставшиеся в Шанхае теряют надежду даже попасть на Самар. Остается полагать, что предприятие провалилось из-за того, что в начале его не было никакой уверенности в том, что оно увенчается успехом. Нет смысла выяснять, каким образом была допущена грубая, непростительная ошибка. Факт остается фактом, что она была совершена и что большое количество людей, поверивших в заверения ИРО, попали в положение, в какое они никоим образом не должны были попасть…
Остается рассчитывать на то – и в этих расчетах нет ничего чрезмерного, что ИРО сделает все, что в ее силах, чтобы возместить любым образом тот ущерб, который она нанесла, и предпринять все нужное для выполнения дела, которое она задумала поспешно и слишком плохо провела в жизнь»[335].
Откровенное заявление английской газеты вызвало комментарии.
«Я с полным уважением отношусь к ИРО и Русской эмигрантской ассоциации, но они должны простить мне мою откровенность, если я скажу, что эвакуация была предпринята и проведена самым беспорядочным образом, без всякого элементарного порядка.
Прежде всего, нужно было это или нет и являлось ли логическим избрание лагеря на Самаре, как места для переправки беженцев в другие места?
„Досье“ большинства белых русских остались здесь и после их отбытия на Самар должны были бы быть отправлены туда же… кем? Я не думаю, что американское, британское или австралийское консульства собираются открывать на Самаре свои отделения с исключительной целью обслуживания эвакуированных.
Почему оказалась необходимой такая спешка, когда коммунистическая опасность должна была быть признанной заранее, в более хладнокровной обстановке? Я предвижу возражение: „эвакуация не принудительна“.
Но это не оправдание для устроителей эвакуации, хотя бы и не принудительного характера…
Работать на основе „слияния веры с надеждой“, как работала ИРО, означает быть бездумным. Отсутствие предвидения является серьезной погрешностью.
Что же касается ущерба, причиненного администрацией ИРО, я согласен с тем, что нечего рассчитывать, что оно будет возмещено: ИРО не подчинена обычным законам, так как, когда она была создана, все считали, что она всегда будет творить добро, никогда никого не обидит и не допустит никакой ошибки.
…ИРО взяла на себя большую моральную ответственность в отношении белых русских и других лиц, не имеющих национальности. Лица, возглавляющие эту организацию, без промедления должны выправить поспешное зарождение и плохое выполнение их задания»[336].
Критические замечания и упреки по адресу шанхайского отдела ИРО и правления Российской эмигрантской ассоциации продолжались еще долго после того, как закончилась эвакуация части русского Шанхая и беженцев из других китайских городов. Шанхай уже был захвачен коммунистическими войсками, был отрезан от остального мира, но оттуда продолжали раздаваться упреки и обвинения дальневосточных эмигрантов, оставленных за бортом.
«Кто виноват в том, что такое большое число русских осталось в Шанхае и обречено на жалкое существование, концлагерь или смерть? Ответ прост: эмигрантская ассоциация, но главным образом шанхайское представительство ИРО»[337].
Даже накануне захвата Шанхая в него продолжали проникать отдельные русские эмигранты. В правлении РЭА не осталось почти никого, кто мог бы зарегистрировать их, даже не для того, чтобы попасть в число эвакуируемых (эвакуация к тому времени уже закончилась), а хотя бы для того, чтобы попасть в число опекаемых ИРО. На их отчаянные просьбы им отвечали, что регистрационного комитета уже нет, он весь перебрался на остров Самар.
У некоторых еще оставались надежды, что по примеру Циндао их вывезет американский флот. «Ни один европеец или американец не будет оставлен в Китае, все будут эвакуированы», – заявил незадолго до этого командующий американским Военно-морским флотом. Но американский флот ушел из вод Китая в конце апреля, за месяц до прибытия в Шанхай коммунистических войск.
«К сожалению, с ИРО не вели должной твердой линии представители остатков правления Российской эмигрантской ассоциации. Когда непосредственная угроза нависла над Шанхаем и начал эвакуироваться военный флот, у ИРО в распоряжении были зафрахтованные пароходы, но она не отправляла их, заявив, что „еще успеем, еще нет распоряжений из центра“. В Шанхае сидели и нервничали тысячи эмигрантов. Наконец выбрали имена и составили одну группу. Несправедливый отбор вызвал чуть ли не бунт, но сделать ничего нельзя было. 400 эмигрантов было отправлено, а свыше 600 осталось»[338].
Упреки по адресу шанхайского отдела ИРО касались и его отношения к беженцам, находившимся на его попечении или старавшимся найти убежище и паек.
ИРО отказывалась выдавать документы или помощь тем, кого обвиняли в сотрудничестве с японскими властями. Достаточно было просоветской газете «Новости дня» назвать любого эмигранта японским коллаборантом, как ИРО снимала его со своих списков. Был случай, когда ИРО отказала одному эмигранту в бумагах на основании обвинения газетой «Новости дня», которая к тому же потребовала суда над ним. Суд состоялся, и китайский судья оправдал эмигранта. ИРО принуждена была выдать ему бумаги, но отказалась включить его в списки эвакуируемых. Он был оставлен за бортом.
Часто ИРО полагалась на аттестации, выдаваемые тем или иным лицам правлением Российской эмигрантской ассоциации. В зависимости от отношения этих лиц к руководителям РЭА составлялся и характер этих аттестаций. На некоторых из них были пометки: «Не подлежит эвакуации».
ИРО не разбиралась в том, что в подобных аттестациях или приписках легко можно было проследить самовольные действия, сведения личных счетов, отместку за что-либо. Получивший такую аттестацию снимался со списков эвакуируемых.
В русской колонии считали не без основания, что некоторые служащие ИРО с коммунистическими симпатиями оказывали давление, когда составлялись списки для эвакуации. Одну из таких служащих, Април, открыто обвиняли в связи с коммунистами, что подтвердилось позже, и ей пришлось уйти со службы. Не скрывала своих коммунистических симпатий и другая служащая, О. Кормилова. От ее решения зависела судьба многих эмигрантов. Часть ее семьи выехала в Советский Союз, сама же она собиралась выехать в Америку. Другим служащим, оказывавшим влияние при составлении списков, был Корнилов. Он был советским гражданином и играл заметную роль в советских кругах.
Упреки и обвинения по адресу руководителей Российской эмигрантской ассоциации носили иной характер. Пристрастность, кумовство, «своя рука владыка», как это проявилось во время регистрации, были только частичными основаниями для них. Дело шло гораздо глубже.
Еще задолго до начала эвакуации Г.К. Бологов, председатель РЭА, заверял русскую колонию Шанхая, что все меры к спасению остатков дальневосточной эмиграции приняты и поэтому нет никаких оснований беспокоиться. Все будет разрешено самым положительным образом. Вполне возможно, что он не верил в особую необходимость эвакуации из Шанхая, надеясь, что иностранные державы, вложившие так много в Шанхай, не допустят сдачи этого баснословно богатого города. Вполне вероятно, что он не так уж недоверчиво относился к заверениям шанхайского отдела ИРО о возможности создания в Китае коалиционного, коммунистически-гоминьдановского правительства.
Осенью 1948 года ему удалось взять в свои руки «Китайско-русскую газету», из-за которой в свое время у него были разлады с некоторой частью русской колонии. Редакционная коллегия ушла, и вместо нее Бологов поставил своего человека. Газета стала официозом РЭА.
Одним из первых его официальных выступлений в газете явилось обращение к русской колонии, которое крайне озадачило и смутило многих.
«Вопрос о планомерной эвакуации всех российских эмигрантов, всех „стайтлес“[339] разных национальностей и китайских подданных русского происхождения разрешен, наконец, положительно.
В настоящее время создается необходимый аппарат для проведения всей организационной работы в связи с предстоящей эвакуацией.
Естественно, что эта эвакуация носит исключительно добровольный характер, никто никого не запугивает и не уговаривает, каждый может поступить по собственному усмотрению и желанию. Никаких причин для волнения нет, они остались позади»[340].
Если речь шла о «планомерной эвакуации всех эмигрантов и других лиц», то каким образом она могла носить «исключительно добровольный характер»? И почему тогда каждый мог «поступать по собственному усмотрению и желанию»? Почему, наконец, «нет никаких причин для волнений» и на каком основании «они остались позади»? Все говорило о том, что настоящие волнения еще впереди, что непосредственное будущее чревато самыми неожиданными и тяжкими последствиями, что через полтора-два месяца начнется паническая борьба за маленькое место на пароходе или самолете, увозящих остатки дальневосточной эмиграции в джунгли на острове Тубабао.
Не остается сомнения, что глава РЭА мог иметь в виду только себя и некоторых лиц из своего окружения, говоря о том, что «никаких причин для волнения нет».
Особое недовольство, раздражение и даже озлобление среди русского Шанхая вызвала практика, которую РЭА применяла в подготовительной работе и регистрации. Здесь небольшая группа, правящая судьбами русской колонии, взяла на себя ответственную функцию деления на «чистых» и «нечистых», «политически благонадежных» и «неблагонадежных». Такое деление шло по чрезвычайно упрощенному признаку и сводилось к простой форме – «угодных» и «неугодных», «своих» и «чужих».
РЭА проводила регистрацию, но окончательные списки эвакуируемых составлялись в шанхайском отделе ИРО. К именам зарегистрированных прибавлялись аттестации, которыми в той или иной степени руководствовались служащие ИРО.
Но этого было еще мало. Самостоятельно, но в какой-то связи с руководителями РЭА, действовали особо ретивые лица, порожденные особенностями дальневосточной эмиграции, основным занятием которых, казалось, было строчить доносы. Эти лица также взяли на себя миссию деления на «чистых» и «нечистых», на «безупречных антикоммунистов» и «коммунистов». Среди этих блюстителей политической белизны находились представители различных политических толков, которыми была так богата дальневосточная эмиграция, бывшие полицейские, сотрудники японских жандармерий, мелкие информаторы, эмигрантские разновидности фашистов и нацистов, перебежчики из одного лагеря в другой, из одной иностранной разведки в другую, перелетные эмигрантские птицы, выбравшие страха ради советские паспорта и позже, по тому же импульсу, отказавшиеся от них.
Несмотря на внешние различия, эти блюстители были кровно связаны внутренним требованием своего ремесла и трудились не покладая рук в заваливании канцелярских столов ИРО своими донесениями.
Служащие ИРО рассматривали эти доносы и если не разбирались в них, то обращались к своим экспертам по русским делам, лицам с прокоммунистическими симпатиями, или отправляли их для проверки в РЭА. Советы «экспертов» и проверка в РЭА придавали вес и законность доносам; терялась их пустопорожняя сущность, имена несчастных людей, стремившихся вырваться за пределы опасности, принимали зловещий характер тайных советских агентов.
В РЭА с особой зоркостью и бдительностью приглядывались к этим доносам и с готовностью составляли «аттестации» и набрасывали спешной рукой приписки: «нуждается в дополнительной проверке», «не подлежит эвакуации» и т. п.
В соответствии с этим в ИРО менялись списки, снимались лица с учета. С одного парохода в последнюю минуту сняли четырех эмигрантов. Группа эмигрантов в 170 человек, «одиозов», вычеркнутая из списков ИРО, с трудом нашла себе убежище в ночлежных домах Армии спасения. Подобные случаи имели прямое отношение к тесно связанной деятельности верхов РЭА и профессиональных доносчиков.
В этом отношении упреки и обвинения по адресу РЭА и его немногих руководителей (Бологов, Федуленко и другие) имеют полное основание. Но следует еще познакомиться с жизнью эмигрантской массы на маленьком островке Тубабао, чтобы ужаснуться от того масштаба, который, под покровительством и при поощрении уже знакомых лиц, приняло там доносительство. Но об этом позже, в последней главе этого повествования.
В предэвакуационный период на эмигрантских совещаниях председатель РЭА Бологов повторял, что все будет сделано для остатков дальневосточной эмиграции, чтобы спасти ее от опасности попасть в руки коммунистов. На них рассказывалось о работе, которую вела Ассоциация среди различных иностранных и зарубежных эмигрантских организаций для ускорения и успешного проведения всеобщей эвакуации. Пространно упоминалось и о руководителях Ассоциации, об их четком представлении об ответственности и высоком долге. О параллелях с потерпевшим аварию кораблем и роли на нем отважного капитана, правда, не упоминалось, но оставалось ясным, что в заверениях эмигрантских руководителей это подсознательно имелась в виду.
Председатель Ассоциации говорил о том, что он не покинет Шанхай до тех пор, пока не закончится всеобщая эвакуация. Его заверениям вторили другие руководители Ассоциации. Еще в ноябре, за два месяца до начала эвакуации, в сравнительно спокойный период, Бологов писал: «Лично я мог бы выйти из положения очень легко, но уходить с поста в такой момент, сам понимаешь, нельзя»[341].
В конце февраля, в самый тревожный период, когда было получено извещение из Женевы о прекращении дальнейшей эвакуации и когда особенно требовалось присутствие на ответственных местах руководителей дальневосточной эмиграции, их, увы, за исключением одного человека, не оказалось.
Напрасно раздавались страстные призывы, обращения к чувству долга среди остатков брошенной на произвол судьбы русской колонии Шанхая!
«Наш призыв к руководству российской эмиграции – оставаться на своих местах до тех пор, пока вопрос о всеобщей эвакуации не будет разрешен положительно, и мы заклеймим дезертирами ту часть этого руководства, которая покинет Шанхай раньше благоприятного разрешения этого вопроса»[342].
Когда появился в печати этот призыв, председатель РЭА уже две с половиной недели как загорал под тропическим солнцем на Тубабао.
Начавшаяся 13 января эвакуация закончилась к концу марта. Пять с половиной тысяч русских беженцев были эвакуированы пароходами и самолетами на остров Самар. Небольшая группа особо привилегированных попала из Шанхая на остров Тайвань (Формоза). Группа в 150 человек была перевезена в Японию. Некоторое количество перебралось на Юг, в Кантон и оттуда в различные страны Юго-Восточной Азии. Отдельным эмигрантам, связанным с англичанами, удалось вырваться в Гонконг. В Шанхае продолжало оставаться еще большое число эмигрантов, беженцев в полном смысле этого слова. Большая часть из них продолжала сидеть на чемоданах во французских казармах на Рю Фрелюпт. Другие влачили самое жалкое существование в ночлежных домах Армии спасения или пробивались путем собственных ухищрений.
Положение оставшихся становилось отчаянным. С недобрым чувством вспоминали они заверения руководителей РЭА о том, что беспокоиться нечего, что вся дальневосточная эмиграция будет вывезена из Шанхая до прихода туда коммунистических войск.
Несмотря на то что пал Нанкин и что из Шанхая на Формозу перебирались члены центрального правительства, служащие, их семьи, все, кто мог, командующий китайским гарнизоном объявил, что он будет защищать город, по примеру Сталинграда, и бороться за каждую улицу, за каждый дом. Заявление китайского генерала, сделанное, несомненно, накануне его побега, внесло еще большую панику.
«В апреле создалось настолько тревожное и нервное настроение среди беженцев, живущих в казармах, что было устроено общее собрание, где среди слез, истерик, ругани и диких криков по адресу Бологова и администрации ИРО было принято обращение к США и были выбраны уполномоченные для подписи на этом обращении»[343].
Вопрос касался судьбы тысячи с лишним человек, с которыми администрация ИРО, видимо, не знала, что сделать. Обращение представителей этих беженцев было направлено ряду влиятельных в Америке лиц, включая митрополита Феофила и А.Л. Толстую.
«В результате медлительности и непринятия нужных и срочных мер администрацией ИРО по эвакуации из Шанхая русских эмигрантов и „стайтлес“ в настоящее время этим лицам, в количестве более тысячи человек, угрожает прямая и непосредственная опасность.
От имени этих русских эмигрантов и „стайтлес“ мы обращаемся к вам, а через вас к русской и американской демократии, к Американскому Красному Кресту и ко всем американским гражданам.
Не дайте совершиться черному и античеловечному делу, во имя гуманности, человеколюбия и справедливости примите все зависящие меры к эвакуации русских, воздействуйте на ИРО»[344].
В Америке на обращение беженцев отозвались немедленно. Влиятельные русские эмигрантские организации и газеты направили обращения президенту Трумэну, государственному секретарю Ачисону и другим лицам с призывом принять немедленно срочные меры для спасения брошенной на произвол судьбы эмигрантской группы. Эмигрантские организации и отдельные лица перепечатывали обращение шанхайской группы беженцев, собирали под ним подписи и отправляли в Вашингтон отдельным сенаторам и конгрессменам.
Попутно с этим обращением беженская группа выделила своих представителей для переговоров с директором шанхайского отдела ИРО Андрьюсом, прося его сделать все возможное, чтобы только вывезти оставшихся.
Оказалось, что в распоряжении ИРО еще оставался «Хвалиен», пароход, переправивший в Тубабао главную массу беженцев, но китайские военные власти требовали передачи его им для эвакуации китайских солдат на Формозу.
На следующий день выяснилось, что отделу ИРО удалось отвоевать пароход, но что на него может погрузиться только четыреста человек. Среди беженцев опять поднялась паника: кто попадет на него и что случится с теми, кто будет оставлен окончательно за бортом. Никаких сомнений не оставалось в том, что «Хвалиен» с избранными счастливцами совершал свой последний рейс.
Шанхай замирал. Заколачивались витрины еще недавно богатых магазинов, многие из которых были результатом упорного труда и предприимчивости русского человека. Улицы были заполнены сплошной китайской толпой, среди которой редко попадались иностранцы. В предместьях Шанхая сидели партизанские отряды, ожидая подступа коммунистической армии, незадолго до этого захватившей столицу Китая Нанкин и ряд других городов на пути к Шанхаю. Кольцо быстро сжималось.
В этой судорожной обреченности наспех составлялся последний список эвакуируемых. В беженском общежитии лихорадочно заталкивали пожитки в чемоданы, в надежде попасть в число спасаемых. Доведенные до отчаяния, одни требовали, невзирая ни на что, включить их в список. Другие требовали соблюдения очереди, так как их имена остались не включенными в прежние списки, и они считали, что в последнем списке их имена должны быть впереди других. Третьи не могли найти своих бумаг в канцелярии РЭА, которые были переданы задолго до этого в Регистрационный комитет.
В беженских казармах в истерике метались люди, многие с детьми, с семьями, умоляя не бросать их. Те, чьи имена уже находились в списках, не будучи еще уверенными, что они попадут на пароход, стояли в очереди для сдачи тяжелого багажа. Когда началась отправка людей на пристань, тяжелые сцены прощания не поддавались описанию…
«Хвалиен» стоял в порту четыре дня, пока шел торг между ИРО и новым китайским генералом, требовавшим его для отправки своих солдат. Наконец все было улажено, и пароход медленно тронулся вниз по реке. Когда в январе он совершал свой первый рейс с беженцами, на пристани было много провожающих, играл эмигрантский духовой оркестр, были цветы, фрукты, чуть ли не серпантин, приветственные заверения о быстрой встрече. Когда пароход проходил мимо здания Британско-американской табачной компании, где работало много русских, управляющий фирмы, эмигрант, развернул российский национальный флаг.
Теперь, с последним рейсом «Хвалиена», ничего подобного не было. Для брошенных на произвол судьбы провожать отплывавших было бы еще большим растравлением своей горечи, доведением отчаяния до крайних пределов, после чего можно было только наложить на себя руки.
«…Проплыл Банд, здания Путунга, вот таможни и Вузунгский карантин… Многие плакали и об оставшихся в Шанхае, и о прожитых годах в нем, у многих остались и дорогие могилки на шанхайских кладбищах…
Прощай, добрый и человеколюбивый Китай… Десятки и десятки тысяч русских эмигрантов нашли у тебя приют, защиту и мирный труд… Не спрашивал национальный Китай у русских эмигрантов ни жизни, ни пропусков. Если кто выбрался из СССР в Китай, мог жить свободно, свободно веровать, свободно трудиться. Не было никаких препятствий для передвижения по всей стране. За ошибки своего правительства, за преступную близорукость Свободного мира надето ярмо на шею китайского народа…
От этих мрачных мыслей отвлекало хоровое пение на пароходе: „Христос Воскресе из мертвых…“ Была Пасхальная неделя… ехавшие на последнем пароходе… чувствовали себя воскресшими…»[345]
Дальневосточная фаза российской белой эмиграции закончилась трагедией. Осталось только сохранить о ней память и отдать должное ее мужеству, с каким дальневосточная эмиграция переносила суровые испытания, выпавшие на ее долю. Осталось еще подвести итог, сделать соответствующие выводы и, кстати, упомянуть о тех, кто по тем или иным причинам были оставлены позади.
«Эвакуацию российских эмигрантов из Шанхая надо считать законченной. Всем, кто хотел выехать, предоставлялась возможность. Если есть оставшиеся, то таковые являются людьми, не желавшими уезжать или оставшимися по разным причинам. Всего оставшихся русской национальности, включая отказавшихся от советского подданства, наберется не более 800 человек, а я думаю, и того меньше. В большинстве случаев это глубокие старики, больные или лица, ожидающие виз на выезд в разные страны»[346].
Это противоречащее самому себе заявление главы РЭА не соответствует действительности. В Шанхае было брошено значительно больше, чем говорится в заявлении. По официальным данным, из 9000 русских эмигрантов на Филиппины было эвакуировано 5500. Из оставшихся около тысячи больных были приняты различными странами. Из 2500 оставшихся – 1539 нуждались в госпитальном уходе. Из них только 450 были размещены по различным странам, 41 репатриированы, 67 переданы благотворительным обществам.
Судьба остальных неизвестна.