Вскоре после окончания Тихоокеанской войны и появления советских войск в Маньчжурии Верховный Совет СССР издал указ о восстановлении советского гражданства для лиц, покинувших Россию после развала Белого движения. В Чанчуне, в Ставке Главнокомандующего всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке маршала Малиновского последовало за его подписью обращение к дальневосточным эмигрантам о том, что двери широко открыты для всех, кто желает вернуться на родину и работать для ее блага.
Советские консульства от Сахалина на Амуре до Кантона на Жемчужной реке заработали усиленным темпом. В Маньчжурии и Северном Китае еще до окончания войны уже были советские колонии, выросшие за счет эмиграции в результате деятельности японских и прояпонских организаций вроде Антикоммунистического комитета. Во время японской оккупации советское подданство являлось единственной защитой от всевозможных притеснений. Вопрос о репатриации тогда еще не возникал, и большинство из новых советских граждан совершенно не ожидало, что советские власти появятся так быстро и близко и заполнят пустоту, созданную капитуляцией Японии. Для большинства советское гражданство являлось лишь мерой защиты, и мерой к тому же временной. Все думали, что по окончании войны Китай останется таким, каким он был до нее, когда можно было свободно устраивать свою жизнь на его гостеприимной почве.
Появление советских войск и реальной силы в виде карательных отрядов и различной аппаратуры нажима и принуждения изменило положение и представило одинаково перед новыми советскими гражданами и эмигрантами перспективы далеко не радостного характера: полную зависимость от них, точный учет, форсированную репатриацию.
Советские консульства зажили деловой жизнью. У их дверей появились тысячи людей, одни доверчиво обольщенные рассказами о новой России, другие в состоянии угара, третьи в поисках выхода, четвертые в стремлении избежать наказания за свою деятельность во время японской оккупации.
Советские власти не стеснялись никакими средствами для принуждения дальневосточной эмиграции к быстрому и массовому переходу в советское подданство. Они распускали всевозможные слухи, что лица, не зарегистрировавшиеся в течение трехмесячного срока в консульствах и, следовательно, не подавшие заявку о желании перехода в советское подданство, будут выданы китайским властям и насильственным образом депортированы в Советский Союз. Они указывали на русских эмигрантов, проживавших в Египте, которые предпочли взять советское гражданство, что давало им возможность оставаться там и продолжать беспрепятственно жить и работать. Те же эмигранты, кто не взял советского гражданства, были депортированы египетским правительством в СССР.
Пример с Египтом, хотя и был малоубедительным, так как в нем проживало незначительное количество эмигрантов по сравнению с Китаем, все же заставил призадуматься дальневосточных эмигрантов, желавших сочетать возможность жизни в Китае с защитой великой страны.
Для зрительного внушения советские власти применяли другой прием: путем различных уловок они заставляли людей, уже взявших советские бумаги или только зарегистрировавшихся, снова стоять в очередях перед дверями советских консульств, чтобы произвести впечатление массового наплыва.
В конце марта 1946 года в советских газетах Шанхая появилось извещение генерального консульства о продлении на неопределенное время срока регистрации для перехода в советское подданство. Эта мера была вызвана тем, что Организационный комитет Русской эмигрантской ассоциации объявил о регистрации эмигрантов и советские власти заволновались, что он отвлечет от них большую часть эмиграции.
Одновременно с началом регистрации в эмигрантской организации появилось сообщение в одной из английских газет Шанхая, что «русские эмигранты не подлежат депортации, как об этом распространяются слухи из советского консульства».
Через полгода после окончания войны советские власти подвели первый итог своей деятельности среди дальневосточной эмиграции. Итог оказался внушительным не только в зонах непосредственного советского влияния, как в Маньчжурии, но и в таких независимых еще местах, как Шанхай.
В феврале 1946 года в помещении шанхайского Советского клуба было созвано первое общее собрание новых советских граждан и лиц, только подавших заявление о желании перехода в советское гражданство. На собрание явилось свыше двух тысяч человек. Перед началом его оркестр клуба сыграл гимн Советского Союза, после чего председатель собрания произнес приветственную речь и представил временно исполняющего обязанности генерального консула Н.С. Ананьева. Последний в своем обращении к собравшимся поздравил их с переходом в советское гражданство, заявив, что «акт Верховного Совета СССР, даровавший им его, является одним из гуманнейших государственных актов». Затем он перешел к рассказу о новой жизни в Советском Союзе, не похожей ни на жизнь в старой России, ни на жизнь в других странах, «такой она стала замечательной и радостной».
После вступления Ананьев перешел к делу: в Советском Союзе установлена строжайшая дисциплина, которой безоговорочно следует подчиняться и новым советским гражданам в Шанхае, а пока же, не теряя времени, они должны взяться за изучение Сталинской конституции.
После официальных речей последовали ответные речи новоиспеченных советских граждан, еще неопытных в практике советского словообмена: они говорили, что рады найти защиту советского правительства, оставаясь жить в Китае.
Ананьев не стал слушать их, прервал и сказал, что они должны немедленно взяться за курс политической подготовки при Советском клубе.
Как ни странно отметить, первое место в очереди у дверей советских консульств заняли видные фигуры в общественной жизни дальневосточной эмиграции, старые кадровые офицеры, лица ультраправых взглядов, недавние еще яростные поклонники «нового порядка» нацистского и японского вариантов, бывшие служащие японских разведывательных органов, полиции, жандармерии и других служб, журналисты, газетчики, сотрудники эмигрантской печати от либерального до самого крайнего, антисемитского и погромного направления. К последним надо прибавить и сотрудников японских газет на русском языке, издаваемых японскими военными миссиями и жандармскими отделами.
Каждая из этих групп имела свои особые причины и побуждения, чтобы, опережая других, очутиться во главе очередей у советских консульств. Старых кадровых офицеров, неискушенных в политике, все годы эмиграции веривших в возвращение старого порядка и теперь увидевших советских офицеров и солдат почти в той же самой форме, с которой они так тяжело расстались после крушения Белого движения, привела на советскую сторону непоколебимая уверенность, что в России наступило национальное возрождение. За этим трагическим ослеплением легко проследить наличие таких добрых и благородных чувств, как патриотизм, национальная гордость, желание служить родине, «выздоровевшей после мучительной затяжной болезни».
Среди лидеров общественной и политической жизни, перешедших на советскую сторону, одной из главных движущих сил было честолюбие, непреодолимое желание продолжать видную руководящую роль. Эта группа так же заблуждалась, как и первая, и ее заблуждение вполне простительно. К этой группе примыкали некоторые писатели, поэты, журналисты из эмигрантского стана, поверившие, что в новой России они найдут Россию своей юности, которой они посвятили страницы прозы и строки поэзии.
Для некоторых переход в советское гражданство был следствием прямого расчета и выбора меньшего зла. Это не означало, что в представлении этих лиц советский концлагерь выгоднее выделялся по сравнению с китайской тюрьмой. Здесь, на этом конце, концлагерь представлялся чем-то отдаленным, понятием отвлеченным, поэтому вероятность попасть в него казалась сравнительно ничтожной. Китайская же тюрьма с предварительным заключением, следствием и судом, в котором правили пристрастность и озлобленность, была реальностью и почти обязательным уделом.
Это взвешивание, выбор меньшего зла, изворотливость в выходе сухим из воды занимали тех, кто службой в японских разведывательных и других учреждениях нажил себе множество врагов среди дальневосточной эмиграции и правительственных кругов Китая. Для них советская сторона была не только убежищем, но зачастую и новым поприщем, на котором можно применить свое старое занятие. Переход из одного крайнего лагеря в другой их не смущал.
Крайности сходятся, нигде эта истина не оправдывается лучше, чем в политике. В конце концов, оба строя – нацистско-японский и коммунистический – кровные братья.
Не смущал этот легковесный переход из одного лагеря в другой и советские власти. Им совсем уже нельзя приписать щепетильность в политических делах. Люди тоталитарного мышления и привычек для них более приемлемы, чем люди других политических течений. Принимая их и избавляя их от опасности расплаты за деятельность во время японской оккупации в Китае, советские власти ставили их в полную зависимость от себя и превращали их в своих верных и преданных слуг.
«Рядовая эмигрантская масса с каким-то тайным ужасом наблюдала, как „столпы“ эмигрантской общественности, журналисты, писатели и поэты, выбирали советские паспорта, как общественные деятели монархического и фашистского направления становились советскими гражданами, заполняя тощий до того Клуб советских граждан, где говорились патриотические речи, где шла провокация об эволюции и где уже стала вестись запись на возвращение на родину»[327].
Эмигрантские вожди, политические и общественные деятели, бросившиеся по различным соображениям в советские консульства, потянули за собою рядовые эмигрантские массы. Списки лиц, заявивших о желании перехода в советское подданство, с каждым днем украшались хорошо известными именами: бывший российский консул в Ханькоу Токмаков, полковник Астафьев, бывший при Ставке государя во время Первой мировой войны, гвардейский полковник Н.М. Яковлев, полковник З.П. Яковлев, видный деятель Казачьего союза, глава Союза младороссов лейтенант Императорского флота Н.А. Вильгельминин, атаман Донской станицы Степанов, атаман Забайкальской станицы Попов, правая рука Родзаевского по работе в фашистском союзе Г.В. Тараданов, секретарь Украинской громады А.Н. Ваисович.
Эти списки можно продолжать до бесконечности. За ними пошли кадровые офицеры, генералы, полковники, капитаны, участники и герои Первой мировой войны и Гражданской войны.
В церковном мире переход на советскую сторону начал архиепископ Виктор, за ним потянулись другие священнослужители из эмигрантского стана, в котором осталось малое число священников, верных Заграничной церкви и ее главе в Китае архиепископу Иоанну Шанхайскому.
В литературно-публицистическом мире на советскую сторону перешли, за малым исключением, все эмигранты-писатели и журналисты: Л.В. Арнольдов, редактор газеты «Шанхайская заря», К.А. Лобачев, редактор «Шанхайской вечерней зари», Н.П. Кобцев, редактор «Харбинского времени», японской газеты на русском языке, П.А. Савинцев, редактор «Дальневосточного времени», японской газеты на русском языке, правая рука капитана Куроки, один из верных деятелей его «кабинета» и один из первых прояпонских деятелей, бросившихся спасать свое положение на советской стороне, Б.С. Румянцев, один из основателей фашистского союза в Харбине вместе с К. Родзаевским.
В 1936 году Румянцев был назначен в особую комиссию по расследованию деятельности маньчжурской боевой организации ВКП(б); перейдя в советское гражданство, Румянцев стал активно сотрудничать в советских организациях, был избран на пост вице-председателя Ассоциации советских граждан. Его ранняя тренировка в качестве фашистского оратора оказалась весьма полезной, но его доклады теперь были о Сталинской конституции, советском правосудии, идеальной форме советского варианта демократии и т. д.
Ю.А. фон Штраус, занимавший в правительстве адмирала Колчака большой пост, в Шанхае сотрудничал со многими газетами, включая «Дальневосточное время», и стал основателем журнала «Сегодня». Штраус установил связь с ТАСС еще во время войны.
А.И. Вейс, известный на Дальнем Востоке журналист, бывший секретарь иркутского губернатора по отделу печати, был сотрудником многих эмигрантских газет.
В.С. Валь-Присяжников, сотрудник газеты «Слово», редактировал журнал «Прожектор».
М.А. Галкин был сотрудником ряда газет, включая «Дальневосточное время»…
За исключением немногих, они были еще недавно в антикоммунистическом стане и могли остаться в нем и затем расселиться по другим местам российского рассеяния, но предпочли перейти на советскую сторону.
Рост заявлений о желании перехода в советское гражданство шел вверх, и можно было ожидать, что в ближайшие месяцы половина русской колонии перейдет на советскую сторону. Так оно и вышло на самом деле: к концу 1947 года свыше двенадцати тысяч русских шанхайцев стали советскими гражданами.
Советские власти повели широкое примиренческое движение. На приглашение консула Н.С. Ананьева посмотреть советский фильм «Святейший Синод и избрание патриарха Алексия» явилось свыше ста человек, включая архиепископов Виктора и Иоанна Шанхайского и видных церковных и общественно-политических деятелей. Гости были встречены с отменным радушием. Им был предложен чай с холодными закусками, после чего их пригласили в другое помещение, где перед демонстрацией фильма был исполнен гимн СССР. Некоторые из гостей, включая архиепископа Иоанна, поднялись, чтобы покинуть помещение, но Ананьев уговорил их остаться.
Советская игра на религиозном впечатлении возымела свое действие: многие из гостей приняли фильм как доказательство свободы религии, «одной из первых побед советского народа, отвоеванных у партии и правительства».
Неизвестно, по чьему почину была отслужена торжественная панихида на кладбище на Бабблинг-Вэлл-Роуд над братской могилой русских офицеров и солдат, умерших в Шанхае во время Русско-японской войны. Можно допустить, что мысль была подана советскими властями и подхвачена ретивыми деятелями из сменовеховцев.
Советские власти воспользовались этим, чтобы подчеркнуть эмигрантам, насколько им дорого прошлое России и насколько они близки к ним в проявлении патриотических чувств.
Торжественную панихиду служил архиепископ Иоанн Шанхайский. Среди многих эмигрантов присутствовали руководители общественно-политической жизни, такие как Г.К. Бологов и другие. Не менее полно была представлена и советская сторона: архиепископ Виктор, и. о. генерального консула Ананьев, заместитель военного атташе капитан Медведев. Последний был центром внимания и объектом восхищения бывших военнослужащих старшего возраста, так как был облачен в парадную форму, почти неотличимую от императорской формы, с настоящими золотыми погонами. Советская сторона сделала две ставки и обе выиграла: подчеркнула память и заботу советского правительства о прошлом России и заставила лишний раз поверить в возвращение Советского Союза на «старый самодержавный путь». Особой ловкости в этом приеме не требовалось, но успех был полный.
«Примиренческое» движение советской стороны находило готовый отклик в той части эмиграции, которая еще не так давно говорила о своей непримиримости к коммунизму. Если поступательное движение советской стороны имело обоснованную цель, то подобное движение со стороны правых эмигрантских группировок мало объяснить следствием разыгравшихся эмоций, а скорее следует найти в нем хорошо продуманный расчет на преумножение своего политического капитала. Иначе для чего нужно было молодому Сычеву (сыну генерала Е.Г. Сычева, перешедшего на советскую сторону после начала германо-советской войны) передавать в торжественной обстановке консулу Ананьеву полковое знамя Амурского казачьего полка, а фон Дрейеру, бывшему старшему лейтенанту с корабля «Магнит», – корабельный андреевский флаг[328].
Из маленькой организации, созданной небольшой группой советских граждан, служащих различных советских учреждений, вскоре после примирения Советского Союза с Китаем и начала японских военных действий на материке, к концу войны вырос большой Советский клуб. Он объединял советских граждан и эмигрантов, готовых перейти в советское гражданство. Первые назывались действительными членами клуба, вторые – постоянными гостями. В первые месяцы после окончания войны действительных членов было около семисот человек, а постоянных гостей – две с половиной тысячи. Первые были распределены по бригадам, отделам и ячейкам. Во главе бригад находились политические руководители.
Впервые Советский клуб, когда Германия напала на Советский Союз, повел усиленную работу среди эмигрантов, играя на патриотических чувствах и стараясь привлечь их на советскую сторону. Советский клуб также работал среди иностранцев и китайской интеллигенции. Богатые китайские круги жертвовали большие средства на советский Красный Крест и Красную армию. Часть этих средств шла по назначению, часть оставалась в Шанхае для развития пропагандистской деятельности Советского клуба и других советских открытых и скрытых учреждений. Свою деятельность в отношении Германии клуб вел открыто, но в отношении Японии проявлял крайнюю осторожность.
Вначале председателем Советского клуба, или, как его стали официально называть после реорганизации, Ассоциации граждан СССР, был Н.С. Зефиров, одно время занимавший ответственный пост в правительстве Колчака. Несмотря на то что он был одним из первых, ставших советским гражданином, в глазах консульских надзирателей Советского клуба, Халина, Ананьева и других, Зефиров считался ненадежным человеком, которого нужно было заменить настоящим советским гражданином или человеком, ставшим таковым позже, но добившимся своей работой их особого доверия. После отъезда Зефирова в Советский Союз его место занял А.Г. Чибуновский, человек, вполне отвечавший требованиям советского консульства.
Советский клуб представлял типичное советское учреждение, соответствующее полностью подобному учреждению в Советском Союзе: в нем были различные политические секции, кружки по изучению марксизма, политграмоты, истории коммунистической партии, изречений вождей коммунизма, стенная газета. Была и внутренняя работа: присмотр за малоустойчивым элементом (составлявшим подавляющее большинство), деятельность среди эмигрантов, выполнение особых поручений надзирателей из советского консульства.
В период активной деятельности Советский клуб разросся так успешно, что руководители его мечтали о покупке Канидрома, большого здания на Французской концессии, для перевода туда всей клубной деятельности и его непомерно разбухших секций. О стоимости его – три миллиона американских долларов – не было и разговора. Предполагалось, что Московский народный банк внесет через свое шанхайское отделение 60 процентов, а остальные средства будут собраны форсированным способом среди «советских» эмигрантов.
В Советский клуб были втянуты бывшие эмигрантские организации, такие как Научно-техническое общество, Общество счетоводов (ставшее здесь Обществом советских счетоводов), Шахматный кружок и т. п.
Некоторые эмигрантские организации, вроде Союза русских служащих в Шанхае, еще не состоявшие в Ассоциации граждан СССР, после проверки своего состава нашли, что большинство их членов уже владели советскими паспортами или должны были получить их в ближайшее время. На первых же после войны собраниях такие организации – не без нажима извне – ставили вопрос о регистрации в советском консульстве и вступлении в Ассоциацию советских граждан.
Наставники Советского клуба строго следили за политическим развитием своих опекаемых. В клубе еженедельно читались лекции на различные темы, целью которых было стремление парализовать любое внешнее антисоветское влияние. Присутствие на этих собраниях было обязательным. В докладах говорилось о причинах напряжения между Советским Союзом и Соединенными Штатами, причем роль первого обычно представлялась в образе долготерпеливого поборника мира и порядка; о различии между западной – гнилой – демократией и «подлинной советской демократией»; о новых «демократических, народных» правительствах в странах Восточной Европы, на Балканах и в Северной Корее; о плане Маршалла, как «об агрессивном замысле американских капиталистов с Уолл-стрит подобрать растерянные после войны народы Западной Европы»; о Соединенных Штатах, их «правящем классе и планах мирового владычества»; о «правовом государственном устройстве СССР, великой Сталинской конституции», и прочих порождениях воспаленного советского воображения[329].
Эти темы затем освещались в Живой газете. Как среди докладчиков, так и участников Живой газеты преобладали имена вчерашних эмигрантов, ставших в короткое время экспертами по советским вопросам и вопросам международного характера в выгодном для советского правительства освещении. Всего несколько месяцев тому назад большинство этих докладчиков под присмотром японских наставников упражнялось с таким же рвением в докладах, но темы их затрагивали коммунизм как мировое зло, советское правительство как зачинщика смут и вражды и т. д.
Гибкость подобной игры вскрывалась сама по себе: советские наставники прислушивались к докладам, как к испытаниям на своеобразную политическую зрелость и остроту политического чутья; слушатели принимали эти выступления как необходимый взнос по страховому полису; сами докладчики прислушивались к себе и к тону своих докладов, беспокоясь о том, звучат ли они достаточно искренно и убедительно. Все являлись заговорщиками, все знали, что происходит надуманная, фальшивая игра, через которую нужно пройти как через неприятный, но необходимый ритуал.
В Советском клубе не все шло гладко, как оказалось. Консульские руководители учитывали, что новоиспеченные граждане не могли в короткое время освоить советские пути, и относились по-своему терпеливо к ним, настаивая лишь на обязательном посещении докладов и политучебы о марксизме, которые, по их мнению, должны были сделать из новых граждан достойных людей. Им хотелось верить, что, раз сыны изгнания вернутся в материнское лоно, они останутся в нем, порвут со своим прошлым и особенностями эмигрантской жизни и станут законопослушными, покорными советскими гражданами.
Трения стали возникать рано. Если советский паспорт, как эмблема защиты и покровительства на бесправном фоне дальневосточной эмигрантской жизни, и представлял нечто положительное, то насильственное политическое натаскивание, регистрация с заполнением душу обнажающих анкет, выколачивание членских взносов и других обязательных поборов, учет для форсированной репатриации – все это тягостно действовало на большинство новоявленных советских людей и принималось ими как явление отрицательного характера.
Районные представители Советского клуба были обязаны обходить свои участки для выяснения общественного, финансового и политического положения опекаемых, что попросту являлось гласным и негласным надзором. На обязанности их была проверка данных, заполненных в анкетах, общее наблюдение, сбор членских взносов и других денежных поборов.
Консульские руководители клуба были особенно недовольны теми зажиточными новоявленными советскими гражданами, которые под всякими предлогами уклонялись от уплаты членских взносов и других поборов и в то же время поддерживали несоветские организации. Они обвиняли зажиточных евреев, пользовавшихся советскими паспортами для временного удобства, но жертвовавших средства на развитие Израиля, в подобном двойном страховании.
В самом клубе также не все шло гладко. Участились случаи краж и растрат, в которых были замешаны не вчерашние эмигранты, а настоящие советские граждане, прибывшие из Советского Союза и успевшие устроиться у таких хлебных местах, как заведующий клубом, его хозяйством и т. д. Ананьев производил расследования, грозил виновным строгими мерами, но старался не предавать гласности хищения своих людей.
Летом 1946 года произошла реорганизация Советского клуба. Новоизбранная Ассоциация приняла на себя все функции клуба и включила в себя все его отделы и секции. При Ассоциации было открыто Бюро труда не столько ради подыскивания работы в Шанхае, сколько для учета безработных и отправки их на работу на Камчатку и Курильские острова, где воздвигались фортификационные сооружения.
Ассоциация советских граждан открыла отделение на Вэйсайде, где еще не так давно процветала деятельность прояпонских организаций и где существовал «кабинет» Куроки. Царившие там настроения мало воодушевляли консульских попечителей и надзирателей. Вэйсайдская колония резко отличалась от колоний эмигрантов и новоявленных советских граждан во Французской концессии и на сеттльменте; она была попроще и посерее; в ней было меньше оппортунистов, ловких политиканов, старавшихся выиграть в ставке на советскую игру.
Среди вэйсайдского населения царило большее равнодушие. Многие раскаивались в поспешности, с какой они бросились в советское консульство, и все чаще подумывали об отказе от советского подданства и переходе вновь на эмигрантское положение. Большинство взяло советские паспорта в страхе перед неизвестностью, по советам других, под давлением зазываний и угроз со стороны советских властей. Теперь они убедились, что их насильственно репатриировать не будут. В добавление к этому из Маньчжурии шли тревожные слухи об арестах эмигрантов, политическом гонении; другие слухи говорили о возможности войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами.
Эти – по мнению советских властей – бунтарские чувства постепенно начали охватывать все большие круги новоявленных советских граждан. Чем больше ухудшалось политическое и военное положение гоминьдановского Китая и улучшалось положение китайских коммунистов и их руководителей из Советского Союза, тем больше крепли антисоветские настроения в среде новых советских граждан.
Одна сторона деятельности Советского клуба – Ассоциации советских граждан была направлена на выгодное приобретение эмигрантского имущества. Объектом особого интереса были старый Русский клуб и Русский банк.
В 1933 году группа эмигрантов организовала Русское общество взаимного кредита. С первых дней своего существования Общество стало процветать, встретив широкую поддержку среди русского Шанхая. Кроме банковских операций, Общество занималось благотворительной деятельностью, выделяя часть своего прихода на содержание эмигрантских школ, приютов и т. д.
Во время японской оккупации в число пайщиков Общества кредита вступило много русских предпринимателей и торговцев, членов Русской торговой палаты. Одновременно с этим началась форсированная реорганизация Общества кредита, предпринятая по предложению Куроки в связи с общим стремлением японских властей подчинить своему контролю все эмигрантские организации и предприятия. Правая рука Куроки, редактор «Дальневосточного времени» П. Савинцев, рядом агитационных статей начал кампанию за немедленную реорганизацию Общества кредита. Он дважды посетил правление Общества и его директора Г.П. Ларина, которому прямо пригрозил репрессивными мерами, если тот не согласится на реорганизацию Общества, то есть подчинение Общества японскому контролю.
После нескольких собраний пайщики Общества решили произвести реорганизацию, так как другого выхода у них не было. Единственным спорным вопросом оставался руководящий аппарат. В результате столкновения различных интересов образовалось четыре группы, претендовавшие на руководство Русским банком: основные пайщики Общества кредита; члены Русской торговой палаты; русские служащие Китайской таможни, поместившие большие вклады в банк, и меньшинство, возглавляемое Чибуновским.
Последний был близко связан с майором Кание, главой русского отдела японской военной миссии в Шанхае, и капитаном Куроки. Он устраивал им приемы, на покрытие которых шли средства из банка, которыми он свободно распоряжался. Чибуновский также тесно был связан с генералом Глебовым, который, будучи главой Русского эмигрантского комитета, в согласии с желанием Кание и Куроки, утвердил Чибуновского на посту президента, а его группу – как правление Русского банка.
После окончания Тихоокеанской войны Чибуновский и трое его ближайших сотрудников перешли в советское подданство. Трое других членов правления остались на положении эмигрантов; от них зависел созыв общего собрания пайщиков банка для выборов нового правления, но они ничего не предпринимали, охваченные колебаниями политического характера. Ничего не предпринимал и Г.К. Бологов, глава Российской эмигрантской ассоциации, хотя он не раз обещал очистить эмигрантские организации и предприятия от советских граждан.
По уставу Банка правление должно было назначить выборы в ноябре 1946 года, но ничего не было сделано. В Русском банке в то время было восемьсот пайщиков, из них триста эмигрантов, 150 000 акций и капитал на сумму 15 000 000 шанхайских долларов.
Не состоялись выборы и в следующем году, и правление, находясь всецело в руках Чибуновского, не давало никаких отчетов о банковских операциях и финансовом положении банка.
В иностранной печати и в «Китайско-русской газете» появились статьи, спрашивающие, почему группа Чибуновского, одно время поддерживаемая японскими, а теперь советскими властями, до сих пор не созывает собрание пайщиков, не снимает своих самозвано продленных полномочий и продолжает вести банковские операции, несмотря на распоряжение китайского правительства о немедленной реорганизации банка или его ликвидации. Последнюю можно было еще предотвратить, и председатель РЭА Бологов просил мэра Шанхая не предпринимать ничего, пока пайщики банка не обсудят положение и не придут к какому-либо решению.
Прежние пайщики настаивали на возвращении банка в первобытное состояние на том основании, что Русский банк был зарегистрирован в нанкинском правительстве Ван Цзинвэя и, следовательно, является предприятием, обслуживающим интересы врага националистического Китая. Общество же взаимного кредита было зарегистрировано в законном китайском правительстве и поэтому должно быть сохранено для обслуживания интересов эмигрантской колонии. Советская колония Шанхая имела отделение Московского банка.
Еще в мае 1947 года китайские власти издали распоряжение о ликвидации Русского банка на том основании, что он оперирует нелегально, не будучи зарегистрированным.
Никто из пайщиков-эмигрантов не хотел форсированной ликвидации банка. Давление на Чибуновского не оказывало никакого впечатления: он знал, что он сидел твердо на месте, пока за ним стояли советские власти. Последние были безразличны к делам банка, будучи заинтересованы в нем по тем же причинам, что и в церковных делах: ослабление эмиграции, деморализация, еще одно давление на них, еще один способ принуждения для перехода на советскую сторону.
Китайские власти, объявив о ликвидации Русского банка, не решались привести ее в исполнение. Их взаимоотношения с Советским Союзом и его представителями в Китае строились не на основах легальности, права и сознания суверенности, а на ложной предпосылке, что в борьбе националистического Китая против Китая коммунистического можно было выпросить или выторговать расположение советского правительства. Этим объясняются уступки, жертвы, нерешительность, боязнь не задеть и не обидеть сильных мира сего – порочная, ведущая к трагедии политика националистического Китая в отношении своего бесцеремонного, расчетливого соседа. Его нельзя обвинить целиком, наоборот, есть даже основания оправдать его: политика компромисса, уступок, а зачастую и потворства была навязана ему извне его высокими советниками, вольными или невольными соучастниками трагедии Китая. Зарожденная наспех в угарной обстановке Ялтинской конференции, эта политика – вопреки здравомыслию и реальности – должна была привести Китай к апостольскому разрешению вопроса «о лани, легшей подле льва».
Другим объектом интереса советских властей был Русский клуб, или Русское общественное собрание, основанное еще в ранние годы существования русского Шанхая.
Кампания за овладение Русским клубом началась с первых дней открытой советской деятельности в Шанхае. В первые месяцы после окончания войны советские власти распустили слухи, что китайское правительство собирается ликвидировать Русский клуб, предложив его членам продать свои паи надежным учреждениям, которые могли бы отстоять его от всевозможных поползновений. «Надежные учреждения» не называли себя, но представителем их был, как и главным скупщиком эмигрантских паев, А.Г. Чибуновский. В короткое время под влиянием различных слухов и страхов в советских руках оказалось больше половины паев Русского клуба.
За программой по захвату эмигрантского имущества стояли видные служащие советского генерального консульства, вице-консулы П.А. Сергеев и Г.В. Крюков, секретарь Борисов и другие. Они оставались в стороне и только руководили ходом операций. Главными же действующими лицами были вчерашние эмигранты, недавно тесно связанные с японскими властями. Теперь, попав в положение новоявленных советских граждан в не менее жесткие руки консульских надзирателей и опекунов, они являли пример исключительного рвения в работе против дальневосточной эмиграции. Новые их опекуны пользовались этим старанием и выдвигали вперед таких людей, как Чибуновский, Б.С. Румянцев, один из ранних сподвижников Родзаевского, теперь вице-председатель Ассоциации советских граждан, В.В. Кларин-Турин и другие.
В конце июня 1946 года, закончив подготовительную операцию, они созвали общее собрание пайщиков Русского общественного собрания. К этому времени больше половины паев было уже в советских руках. Председателем собрания был избран А.Г. Чибуновский. Перед пайщиками-эмигрантами был поставлен прямой вопрос: не желают ли они перейти в советское подданство и этим спасти клуб от ликвидации?
Они предпочли ликвидировать клуб, чтобы не делить его с советскими гражданами и не подпасть под контроль советских властей. На собрании было решено ликвидировать клуб[330].
То, что пугало многих новоявленных советских граждан, нависая над ними угрожающим призраком, стало реальностью: летом 1947 года советские власти объявили о начале репатриации. В объявлении советского консульства в газете «Новая жизнь» было сказано, что «советское правительство, зная о желании советских граждан вернуться на Родину, решило перевезти три тысячи человек и сто пятьдесят детей-сирот в Советский Союз». Дальше говорилось, что репатрианты будут устроены на родине согласно их профессии и наклонностям, что им будет оказана помощь, предоставлены квартиры, питание и т. д. Репатриантам предлагалось брать с собой личное имущество в неограниченном количестве без всяких таможенных поборов. Все расходы по перевозке репатриантов и их имущества советское правительство брало на себя.
«Новости дня» вышли с соответствовавшими случаю статьями. «По случаю этого счастливого дня, – объявлялось в газете, – состоялись массовые митинги восторженных советских граждан для обсуждения объявленного решения советского правительства».
Обсуждали это решение не только советские граждане – многие из них с тяжелым чувством, – но и эмигранты. Решение советского правительства о массовой репатриации связывалось с решением правительства националистического Китая не признавать новых советских граждан на том основании, что они прибыли в Китай не как советские граждане по визам китайских властей, а как эмигранты и как таковые были зарегистрированы в китайских учреждениях, не получив разрешения на изменение их статуса.
Китайское правительство, таким образом, не признавало их как советских граждан, что давало им возможность легко переходить в первобытное эмигрантское положение.
В объявлении о начале репатриации советские власти учитывали, что отказ китайского правительства признать за новыми советскими гражданами право на пребывание в Китае поставил бы невольно для многих из них вопрос об отказе от советского подданства. Вначале советские власти предполагали репатриировать небольшое число людей, главным образом безработных и молодежь, которая хотела учиться в Советском Союзе. Теперь же они заговорили о массовой репатриации трех тысяч советских семейств, около девяти тысяч мужчин, женщин и детей, то есть всех лиц, перешедших в советское подданство.
Как и следовало ожидать, объявление советского консульства явилось ударом для многих лиц, рассчитывавших запастись советским паспортом только ради защиты. Весть о репатриации привела многих в состояние уныния, а наиболее деятельных – к поискам выхода. Среди последних были преимущественно зажиточные, предприимчивые люди, создавшие себе независимое положение и даже состояние и мечтавшие или остаться жить в прежних условиях довоенного Шанхая, или эмигрировать в Америку, Австралию или другие гостеприимные страны.
Как обычно, появились различные слухи. Говорили, что первую группу репатриантов повезут не в Советский Союз, а в Маньчжурию для расселения там по тем местам, где раньше жили русские железнодорожники на КВЖД. По этим слухам получалось так, что националистические войска покидают Маньчжурию, предоставляя ее китайским коммунистам, для того чтобы удержать за собой Северный Китай. Расселение же новых советских граждан по Маньчжурии должно было сохранить там влияние Советского Союза и не допустить для китайских коммунистов возможности полностью хозяйничать в ней.
Несмотря на всю их нелепость, подобным слухам охотно верили. Новоиспеченные советские граждане, как и эмигранты, жили в таких случайных, тревожных условиях, что легко верили всему. Слухи о переселении в Маньчжурию особенно пугали тех, кто годами в Шанхае промышлял легким трудом, сдачей комнат, комиссионными сделками, маклерскими операциями. Переселение в Россию казалось иным делом: там представлялось больше возможностей, шире выбор труда, лучшее применение своих способностей. Хотя многие и запомнили слова Ананьева: «Всем придется потрудиться для родины, а многим и дать отчет перед ней», полностью они не осознавали их зловещего смысла.
Весть о репатриации советских граждан вызвала у эмигрантов смешанные чувства, в которых преобладало злорадство. С другой стороны, было и сожаление: расставались вчерашние друзья, «боевые товарищи», как они любили называть себя, братья, отцы и сыновья, раскалывались семьи.
Опасаясь перехода советских граждан в первобытное эмигрантское состояние, советские власти оказали давление на Нанкин и принудили его объявить о решении китайского правительства не выдавать разрешения на право жительства в Китае тем, кто желал бы изменить свой статус. Это было явной уступкой Нанкина в расчете на возможную уступку советского правительства, которая могла быть обещана, но не обязательно исполнена.
Для «спасения лица» китайские власти объявили, что эта мера установлена только на шесть месяцев, после чего снова будут выдаваться разрешения на право жительства тем, кто желал оставаться в Китае. За эти шесть месяцев советские власти рассчитывали вывезти из Шанхая всех советских граждан, не допустив, таким образом, обратного перетока их в первобытное эмигрантское состояние.
Решение китайского правительства не ограничилось отказом в выдаче свидетельств на право жительства. В интервью по этому вопросу директор информационного отдела китайского правительства Холлингтон Тон заявил, что «китайские власти окажут полное содействие в деле репатриации советских граждан», вплоть до мер китайской полиции по вылавливанию тех, кто пытался бы избежать ее.
Для проведения планов по репатриации советские власти создали Комитет помощи репатриируемым. Главой Комитета был поставлен Н.С. Зефиров, бывший председатель Советского клуба, один из первых добровольных репатриантов. На обязанности Комитета лежали организация перевозки, снабжение питанием репатриантов, забота о медицинской помощи, о детях, сиротах, престарелых, больных и т. п.
Кроме того, был создан Культурно-просветительный комитет, который, в отличие от первого, должен был подготовить репатриантов с психологической стороны для встречи с родиной. Родина в представлении советских властей – это прежде всего партия и ее руководство. Комитет поэтому должен был провести ряд лекций и докладов о Сталинской конституции, об истории коммунистической партии, советских пятилетних планах и т. п.
На руководящих постах Комитета находились бывшие эмигранты, такие как В.Е. Валин-Кате, С.Н. Рудин-Донченко, В.А. Серебряков, Ю.А. Орлов, А.Ф. Румянцев и другие.
По сообщениям советского консульства, около восьми тысяч новых советских граждан заявили о желании репатриироваться, что увеличило на 45 процентов шанхайскую квоту на репатриацию.
На вопрос о сроке репатриации большинство советских граждан заявило о готовности выехать не раньше ноября или декабря. Менее одной трети выразили желание репатриироваться с первым советским пароходом.
Составляя списки репатриантов, советское консульство стремилось в первую очередь отослать в Советский Союз всех служивших в японских и других иностранных разведывательных органах, которые на месте должны были способствовать советским органам НКВД/МВД в вылавливании «иностранных агентов», которые, по его расчетам, обязательно должны попасть в Советский Союз под видом репатриантов.
По общим делам репатриации был создан Особый главный комитет, составленный из Ф.П. Халина, генерального консула, вице-консулов В.М. Федяева и А.А. Сергеева, секретарей И.Р. Шарикова и Г.В. Крюкова и прибывшего из Владивостока В.М. Маткова, В.Т. Силина, председателя Ассоциации советских граждан, В.Н. Рогова, главы ТАСС, капитана М.В. Медведева. Подготовительной работой по репатриации ведал В.М. Матков, видный сотрудник владивостокского отдела НКВД, специально присланный в Шанхай на помощь Особому комитету.
Несмотря на объявление генерального консульства, что советское правительство берет на себя все расходы по репатриации и первой помощи нуждающимся репатриантам, Советский клуб по поручению Особого комитета устроил парадный обед, на который было приглашено около трехсот зажиточных шанхайцев – советских граждан. За обедом генерал Н.В. Рощин, тогда военный атташе в Китае, рассказывал о жертвах, принесенных советским народом во время Отечественной войны, о разорении страны, на восстановление которой репатрианты должны отдать свои силы и способности.
Рощин сказал, что несколько сот нуждающихся советских граждан возвращаются на родину, что долг каждого советского гражданина, находящегося в лучших условиях, – пойти навстречу и помочь им. На обращение Рощина откликнулся Н.М. Яковлев, бывший гвардейский полковник, заявив, что он жертвует на бедных репатриантов 300 миллионов шанхайских долларов. После него встал другой новоиспеченный советский гражданин и заявил, что он жертвует 50 миллионов. На другой день его пригласили в генеральное консульство и заставили подписать чек не на 50, а 500 миллионов шанхайских долларов.
Первая группа репатриантов покинула Шанхай в августе 1947 года на пароходе «Ильич». Советские власти, опасаясь возможных неприятностей с первой группой репатриантов, не давали никаких сведений иностранной печати и наложили запрет на свои газеты что-либо печатать о репатриации. Репатриантам было предложено – в форме предостережения – одеться как можно проще, чтобы не выделяться из советской толпы. Перед отходом «Ильича» было получено известие, что репатрианты будут направлены в бухту Находка, а не во Владивосток, так как в последнем «нет достаточно технических средств для высадки тысячи с лишним эмигрантов и их багажа».
Владивосток всегда был большим портом, в котором разгружались большие океанские корабли, теперь же почему-то «Ильич» должен идти в небольшую бухту Находка, в ста с лишним милях от Владивостока, и там разгружать шанхайцев и их имущество.
Слух об этом не на шутку встревожил репатриантов. Некто Жигалин, бежавший из бухты Находка и пробравшийся в Шанхай, рассказал, что вблизи ее находится трудовой лагерь № 17 Дальневосточного лесного треста ДАЛЬЛЕС и что в самой Находке устроен распределительный лагерь, где содержались дальневосточные эмигранты, арестованные в Маньчжурии, после оккупации ее советскими войсками.
Вторая группа репатриантов была отправлена в начале сентября на том же пароходе. Она состояла из 1100 советских граждан и одного чехословака. Как и с первой группой, советские власти старались не предавать гласности отъезд репатриантов.
Советские власти имели основание не распространяться относительно отправки советских граждан на родину. Из первой группы репатриантов девять человек успели сойти с корабля во время его краткой остановки в Вузунге перед выходом в открытое море. Двое других бросились в воду и вплавь добрались до берега. Во второй группе таких драматических случаев не было, но одинадцать человек просто не явились на пароход перед его отправкой.
Для последующей отправки репатриантов вместо «Ильича» прибыли пароходы «Гоголь» и «Восток». Китайские власти отказались впустить в порт Шанхай пароход «Ильич» на том основании, что он зашел без разрешения в Тяньцзинь, погрузил там самовольно группу репатриантов и оставил некоторое количество оружия для китайских коммунистов.
Третья группа репатриантов, числом в 1040 человек, отбыла в конце сентября. Среди этой группы находились В.М. и М.В. Ханжины, сын и внук известного генерала Ханжина, арестованного советскими агентами в Мукдене после появления там Советской армии. В этой же группе были Л. Покровский, недавно еще церковный староста Свято-Николаевского собора, которому было поручено отстаивать церковное имущество от посягательства на него советских властей, и В.В. Кларин-Турин, недавно еще состоявший в рядах младороссов и бывший осведомителем японских властей, работая для них вместе с небезызвестным Ховансом.
Четвертая и пятая группы репатриантов отбыли в ноябре на пароходе «Гоголь». Численность обеих групп – ИЗО человек, среди них 32 цыгана. Среди отбывших были Г.В. Тараданов, бывший член центрального комитета Всероссийской партии фашистов, автор «Азбуки фашизма», перешедший после окончания войны сотрудничать прямо из фашистской и прояпонской прессы в советскую, и Ирина Вертинская[331], жена известного певца, который уже находился в Москве.
Этими пятью группами пока и ограничилась репатриация новоиспеченных советских граждан. Через год временный генеральный консул Н.И. Чернонебов запросил посла Рощина о необходимости возобновления репатриации советских граждан из Шанхая. В первую очередь он хотел отправить около четырехсот безработных, которые жили на средства Ассоциации советских граждан.
В ноябре 1948 года Рощин прибыл в Шанхай, встревоженный массовым отказом русских шанхайцев от советского подданства и переходом в прежнее эмигрантское состояние. Китайские власти, одно время отказывавшиеся выдавать советским гражданам свидетельства на право жительства, необходимые для перехода в первобытное эмигрантское состояние, к этому времени возобновили выдачу их. Все, что требовалось советскому гражданину, это заявить в печати – английской, русской или китайской – об отказе от советского паспорта, и он вновь переходил на положение человека без страны и подданства.
Летом 1948 года, после отъезда в Советский Союз последней группы возвращенцев, в Шанхае еще оставалось около пяти тысяч советских граждан из бывших эмигрантов. Положение националистического Китая к этому времени ухудшилось настолько, что иностранная колония Шанхая оказалась под угрозой захвата коммунистическими войсками. Многие официальные и частные иностранные учреждения и организации, включая благотворительные, уже начинали думать о подготовке к эвакуации тех, кто не мог выехать на собственные средства. Особенно встревожились оставшиеся советские граждане, избежавшие по тем или иным основаниям репатриации. Они опасались, что с прибытием в Шанхай китайских коммунистов они будут насильственным образом высланы в СССР, как были высланы многие эмигрантские группы из Маньчжурии. Начавшийся за несколько месяцев до этого отлив принял теперь стихийный характер. Тысячи новых советских граждан отказались от советского подданства и вернулись в первобытное состояние бесподданных граждан.
Одним из обстоятельств, способствовавших этому отливу, оказалось возвращение одного из репатриантов.
Осенью 1948 года в Шанхае появился некто Приморцев, советский гражданин из эмигрантов, репатриировавшийся с одной из первых групп. Он рассказал, что, побыв некоторое время в Советском Союзе и найдя там условия непосильными, он с женой перебрался в Маньчжурию, затем в Южную Корею, откуда вылетел на самолете в Шанхай.
Местная пресса заговорила о нем, что заставило советские власти, сперва пытавшиеся замолчать это дело, представить свои объяснения. По советской версии, Приморцев не явился к отходу парохода с репатриантами, а выехал в Северный Китай, где был арестован китайскими властями за какое-то преступление и присужден к тюремному заключению на год. По другой версии, Приморцев скрывался в Мукдене, а затем, когда исчезла угроза выдачи его китайскими властями, он вернулся в Шанхай. Советские власти назвали похождения Приморцева «белогвардейскими досужими измышлениями» и дали ему понять, в форме недвусмысленного предупреждения, что его рассказы о Советском Союзе могут сыграть с ним плохую шутку.
Дело Приморцева встревожило советских граждан, не желавших репатриироваться, и заинтересовало эмигрантов, которые решили использовать этот случай как показатель того, как расходятся заверения советских вождей с действительностью. Заинтересовалась его делом и иностранная печать, а советские власти немедленно пустили слух, что Приморцев тайный советский агент, надеясь этим отпугнуть от него как советских граждан, так и эмигрантов.
«Китайско-русская газета» вышла в увеличенном тираже. Под большим заголовком: «Побег Приморцева с женой из советского рая» было рассказано о его одиссее. За год до этого в числе двух тысяч советских граждан Приморцев был репатриирован. В бухте Находка возвращенцы были размещены в военных бараках вблизи лагеря для русских заключенных и японских военнопленных. Все они были на общем пайке, состоящем из супа, хлеба, чая и молока. Хотя они и были зарегистрированы по роду занятия и избранному местожительству, ни то ни другое не имело никакого значения.
По прибытии в Находку у них были отобраны газеты, журналы, книги. Все они были отправлены гуртом в Свердловск. В Иркутске была тщательная проверка, так как все пассажиры, передвигавшиеся из Советского Союза на Дальний Восток и оттуда возвращавшиеся на Запад, обязаны были представлять особые пропускные свидетельства от МВД.
Приморцев встретил в Свердловске и его окрестностях нескольких шанхайских знакомых из первой группы репатриантов, которым советские власти сулили большие возможности в Советском Союзе. Один из таких был В.Е. Валин-Кате, бывший директор советского радио в Шанхае, подвизавшийся на маленькой сцене уральского заводского предприятия. Н. Зефиров, бывший глава Советского клуба, держался за место мелкого конторского служащего, чтобы не попасть на лесозаготовки.
Приморцев вначале попал на лесные работы, но после шанхайской жизни работа показалась ему непосильной, он бросил ее и стал жить продажей привезенных с собой вещей.
Делом Приморцева заинтересовалась шанхайская полиция, на которую советские власти через своих людей оказали влияние и заставили замять это неприятное для них дело.